Подобный

Божественный рок, рожденный болью собственного оружия, Посейдон, властитель морей, насылает проклятие Одиссееву сыну. Сраженный человеческим дитя, Невозможный принять поражение свое, Бог, ненаказуемый, расстилает по морскому пути Телемаховскому волны. Без сказанных над водою проклятий, Телемах, благородный царский сын, не видит причин для страха перед болью в груди. Что-то голодное в нем поселяется. Что-то жаждет внутри. Не дает губам размокнуть, усыхают от прикасаний воды. Разрадованный отеческий взгляд встречает его. Больной, уставший, сломленный внутри. Сколько преград вставало на его пути? Возлюбленный сын не в силах огорчать вкус первой встречи с отцом. Разговор они оставят на потом. В Одиссеевом дворе Антиной злым роком тянет песни победные, В глазах его черных раскрываются планы, которых повинуются люди. Из под ресниц его вылетают острые взгляды, в выдохах его живут ожидания. Губы взмокшие от вина и яств. Тело забывшее, что такое страх. Стрела Одиссея влечет за собой божественно-убийственный гнев. Сквозь двенадцать колец топоров, Сквозь плотный воздух, сквозь пелену безжалостного гнева, Евпифова сына глотку пронзает. И должно же радости брызнуть в крови Телемаха, но Одиссея сын замирает пред телом. Его губы сохнуть сильнее с каждой секундой, Его грудь вздыхает все чаще с каждой минутой, Час кровавой битвы с женихами для него будто вечность. Впереди него аромат металлической крови, под ногами сотня смертных туш, Пред глазами черный человеческий взгляд, чьи губы больше не будут с ожиданием дышать. Животный голос настиг его душу. Дочь светлоокая Зевса Афина поищет в его разуме свободу двигаться дальше. Но тишина оставляет благородного сына в животном смертном одре. Радость мечтательных встреч наконец сбылась. Конец метаний царя Итаки от одного клочка земли к другому. Но в час рассвета и встреч Одиссея с Пенелопой, Телемах окружен только кровью. С ужасом вдыхая аромат, он обнимает дрожащие плечи, не желая чувствовать умирающего волчьего горя. Не желает вкушать чьей-либо плоти. И средь всех ароматов обиды, страха и злости, К нему ожидающий запах пеленает очи. Черные ресницы, мокрые кровавые губы, шея украшенная стрелой, смерть в глазах, которая еще не успела настигнуть разума юноши. Антиноева кровь пахнет иначе: черными тучами, холодными пальцами, леденящим взглядом по коже, томным голосом вызывающим к немощи. Над едва придерживающимся тепло телом Телемах сгибается дрожащей спиной. Его острые позвонки скрипят и ноют, Зубы агонию впервые познали от голода. Впечатывая в сознании холодный аромат, Телемах вкушает кровь желаемого врага: Стрелу из горла холодными пальцам ломает, достает, горячим языком облизывает теплую рану соскребая холодеющую кровь, пальцами хватается за Антиноеву окровавленную сорочку. Жаждущий монстр внутри его разрастается с кровью. Божественное проклятие играет свои ноты в тишине наполняемой лишь Телемаховыми голодными вдохами. Охотничья пасть смыкается над горлом врага, впивается в плоть, глотает мертвую кровь. Разрывает глотку, чтоб насытить свой желудок Глубокими выдохами распаляет кожу мертвеца Антиноя. Еще недавно холодная, застывающая кровь, горячим фонтаном растекается вновь. Возвращенный нечестным путем из царства Аида Антиной хватает царского сына за плечи. Хрипит совсем живой и раненый, пытающийся выхватить хоть каплю воздуха из разъеденного горла. Ставший пиром для Одиссеева Сына предатель не может верить в чудо. Страх впервые проснулся в его теле от темных голодных глаз над ним. Желающий крови истекает кровью. Жаждущий мира касается раны на шее врага, слыша как постепенно мокрое хрипение становится человеческим. Страх. Два юноши, уже более не простые смертные, обнимают плечи страха, Который хохоча сплетается с судьбами. Антиной не ослеп после смерти, но видит он перед собой лишь сплошной багряный цвет: Светлокожий Телемах держит его в своих кровавых руках, рот в его крови, что стекала большими каплями вниз по подбородку и шее к дрожащему кадыку, взгляд сломлен от умерщвляющего хищнеческого желания есть. В свой дом путь ему закрыт. Мать не примет того, кто в эту ночь оказался среди убитых женихов. Разъяренная толпа будет кричать и требовать его второц смерти. Отец Телемаховский, Одиссей, убивший раз, убьет вновь. "Ты.." Рычит Антиной, когда его слабое, от недавней смерти, тело силком закидывают в царские покои. "Не скалься, Антиной. - устало в ответ ему цедит Одисеев сын, пока его ногти впиваются в изящные мощные двери покоев и на его тонких губах не появляется изящная ухмылка. - никто не примет тебя в это утро и в последующие дни. Я - твоя единственная надежда и милостивый господин" Ответом ему служат лишь ночные созвездия в глазах у Антиноя. В них Телемах видит как с его тела снимают лоскуты кожи. И что-то одинокое рассекает душу потомка Одиссея. Сын Одиссея, ученик Афины и благородный воин, но не способный более пировать со своими родными за возвращение отца. Телемах возвращается в свои покои, Но находит в них лишь только танцующую по ветру ткань, Холодное одиночество, что пропиталось в постеле и тканью вместе с кровью, Что впиталась в Телемаховы губы под утренним светом. И лишь светлоокая Афина заметит как в нежной неге возвращения его тени будет тихо Телемах прятать как дрогнули губы. И как ночь станет ему проклятием. Как плоть на костях будет содрогаться от желания встать, Выйти во дворец под контролем великодушного, вернувшегося, отца, Ухватить в свой контроль первого человека, Будь то даже Евриклея, шедшего за ним с детства и угождавшей ему сильнее прочих. Схватить, удержать, выжрать ее крови до дна и пожрать плоти. “Where in the hell is our pride and our rage?” Антиной умирает каждую секунду как голод живет внутри него. Тело его полыхает желанием губами почувствовать как с мерзким звуком разрывается плоть принца Итаки. “Here and now, there's a chance for action” Прямо сейчас он ведомый последней волей, будь совсем как умирающий пес, Влечет свой хвост за тем, кто был последней тенью и первым взглядом В первой и во второй жизни. “Here and now, we can take control” "Телемах! - твёрдый голос, что размазывал сильнее всякого булыжника, кричит ему через все покои - необузданный, горделивый, меня воскресил и медленно убивать вздумал?" “Here and now, burn it down to ashes” Два голодных взгляда юношей вгрызаются друг в друга, Оба понимали как боль разрывает их тела, Нет в этом мире человека, кто умирал бы от этой тоски сильнее их двоих. “Channel the fire inside your soul.” Телемах прячет свой крик, когда Антиной острыми, нечеловеческими, зубами вгрызается прямо в плечо. Прячет свои довольные выдохи, когда по языку вниз к желудку течёт чужая кровь. “Hold him down 'til the boy stops shakin’” Изголодавшиеся люди, или еще пытающиеся верить в это, Хватаются друг за друга как за то, что спасет их от чужих проклятий. “Hold him down while I slowly break his” Оба сжимают свои челюсти, надеявшиеся в то, что боль перекроет сытость. Дрожащими руками сжимают второго, чтобы не потерять самого себя от того как эти человеческие чувства разделывают их. “Pride, his trust, his faith and his bones” Последняя вера в свою человечность покидает умы двух мужей, когда они проглатывают его мясо. Когда этот вкус становится желанней всякого вина и всяких пиров. “Cut him down into tiny pieces” Антиной слышит как его собстенная рука разъедается волчьим паразитом, что разросся в его голове огромный и громким именем Телемах. Принц Итаки не хочет понимать и видеть то, что так сильно пахнет кровью и железом. Что даже не является последствием боя, становящегося легендой. "Only the ocean and I will know" И это будет известно лишь Телемаху и Антиною. “Я должен ехать, - неожиданно заявляет Телемах в окружении отца и матери, Его тело изнывает от боли, что еще не прошла даже с долгой ночи, Где он и ненавистный ему человек вгрызались друг в друга как звери и упивались кровью. Принц Итаки изнывал от боли в теле, которое восстановилось в считанные мгновения. - нет конца моей радости, что мой отец и мать вместе. Нет конца и края моим мечтаниям воссоздать ту жизнь, в которой мы вместе живем под одной крышей, но твой путь кончился, отец. Там где кончается река начинается море, я должен начать свой путь. “ Он должен начать свой путь, чтоб вернуть себе аппетит к еде, до которой боле не может дотронуться, Должен вернуть себе свое тело, Телемах не желает до конца своих дней быть пожираемым своим ненавистным человеком. “Связан будет твой сын с тем, кто причинял ему боль, Связан будет с тем, кого последним видеть желал бы с собой, Пожирают они друг друга каждую ночь, Как пожирала меня ненависть за судьбу Полифема”