Рыцарь её сердца

В парке Екатерининского дворца, где тенистые аллеи, обсаженные вековыми липами и аккуратно подстриженными кустами сирени, расходились, словно лучи от центральной площадки, в этот ясный день царила весёлая суматоха. Здесь собралась пёстрая ватага детей — отпрысков семей, приближённых ко двору. Они носились по траве, забыв о правилах светского поведения, о выправке и учтивых поклонах, которым их обучали гувернёры и наставники. Воздух был наполнен звонким смехом, прерывистыми возгласами и топотом маленьких ног. То тут, то там раздавались вскрики: «Лови!», «Не догонишь!», «Сюда, сюда!» — и вновь взрыв хохота, ещё более стремительный бег, внезапные повороты у мраморных статуй, за клумбами с тюльпанами, вдоль гравиевых дорожек, где камешки весело похрустывали под лёгкими шагами. Шум игры растекался по парку, перебивая чинное журчание фонтанов и приглушённые разговоры гувернеров, расположившихся на кованых скамейках в тени лип. Дети носились врассыпную — то выныривали из‑за кустов сирени, осыпая друг друга лепестками, то огибали мраморных нимф и сатиров, чьи строгие лица, казалось, чуть смягчались при виде этой беззаботной суеты. Порой кто‑то из водящих замирал на мгновение, прикидывая, куда метнётся следующая жертва, — глаза блестят, грудь часто вздымается после быстрого бега, руки чуть дрожат от азарта. И вот — рывок: он бросается вперёд, вытянув руки, а добыча с визгом уворачивается в последний миг, ныряет за живую изгородь, перепрыгивает через невысокий бордюр клумбы, где алые и жёлтые тюльпаны покачиваются, потревоженные вихрем детских ног. В этой весёлой суматохе никто не заметил исчезновения великой княжны. Анна Петровна, прихватив с собой томик Руссо, тихонько отошла в сторону, пока остальные дети, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, с новыми силами затевали очередную игру у мраморной нимфы. Ей вдруг наскучила беготня, шум и крики — захотелось тишины, того особого уединения, когда можно остаться наедине со своими мыслями и страницами книги, где слова складывались в удивительные рассуждения о природе человеческой души. Тропинка, которую выбрала Анна, вела прочь от парадных аллей, туда, где парк становился более диким и задумчивым. Здесь деревья росли свободнее, их ветви сплетались над головой, образуя зелёный свод, сквозь который пробивались отдельные солнечные лучи. Лучи эти, тонкие и золотистые, дрожали в воздухе, словно нити волшебного ткачества, и ложились на землю неровными пятнами — то яркими, почти ослепительными, то приглушённо‑мягкими, когда их заслоняла лёгкая дымка облаков. Под ногами шуршали неубранные листья и лепестки, рассыпанные по тропинке, будто кто‑то нарочно украсил путь к тайному убежищу. Кусты разрастались по сторонам тропинки, порой почти смыкаясь над ней, так что Анне приходилось осторожно пригибать ветки, чтобы пройти. Шиповник с ещё не распустившимися бутонами цеплялся за край её платья, жасмин осыпал плечи нежными белыми цветами. Где‑то неподалёку журчал ручей — негромко, размеренно, отсчитывая мгновения тишины, столь желанной после шумной детской возни. Княжна замедлила шаг, прислушиваясь к этому спокойному звуку. Ей казалось, что сама природа здесь дышит ровнее, живёт медленнее, не подчиняясь дворцовому ритму, где всё подчинено часам, правилам и церемониалу. Она глубоко вдохнула, ощущая, как напряжение, незаметно сковавшее плечи там, среди криков и беготни, постепенно отпускает её. Тропинка слегка повернула влево, обогнув огромный дуб с морщинистой корой, и открылась небольшая поляна. В её центре стояла старая скамья, потемневшая от времени, почти сросшаяся с окружившим её жасмином. Скамейка словно приглашала присесть, отдохнуть, погрузиться в чтение или просто смотреть, как солнечный луч медленно скользит по траве, меняя очертания теней. Анна улыбнулась — впервые за этот день по‑настоящему свободно и легко. Она осторожно присела, разгладила складки платья и открыла томик Руссо. Анна углубилась в чтение. Время словно замедлило свой бег. Она то поднимала глаза, наблюдая, как солнечный луч медленно скользит по траве, то вновь погружалась в строки, размышляя над словами философа. Сквозь рассуждения месье Руссо начали доноситься мужские голоса — негромкие, но отчётливые, нарушившие умиротворённую тишину её укромного уголка. Анна невольно подняла голову от книги, прислушалась. Голоса приближались — они звучали где‑то неподалёку, за кустами жасмина, и в них угадывались интонации непринуждённой беседы: один голос — низкий, чуть хрипловатый, с раскатистым смехом; другой — более сдержанный, ровный, с едва заметными мечтательными нотками. Княжна невольно затаила дыхание. Страницы книги, зажатые между пальцами, чуть дрогнули. Ей следовало бы подать знак о своём присутствии — кашлянуть, шевельнуться, чтобы не оказаться нечаянной свидетельницей чужого разговора. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, лёг на страницу Руссо, высветив строку о «естественном состоянии человека» — но теперь эти слова казались далёкими и отвлечёнными по сравнению с живой речью, доносившейся из‑за кустов. Голоса стали яснее. Теперь можно было различить отдельные фразы: — Представь только, — сдержанный голос с тихим восторгом, — как эта крохотная чёрная точка будет скользить по сияющему кругу… Я уже приготовил инструменты, настроил телескоп. Если погода не подведёт, это будет зрелище, достойное веков! — Ах, брат мой, ты опять со своими звёздами! — подшучивал первый, тот, что с хрипотцой и смехом. Анна почувствовала, как участилось сердцебиение. Этот голос… Знакомая хрипотца, раскатистый смех, лёгкая небрежность интонации — всё это не могло принадлежать никому другому. Она слышала его прежде — вовремя парадных обедов, когда граф Алексей Орлов обращался к императрице, когда он о чём‑то оживлённо спорил с Григорием Григорьевичем. Да, это был он. Анна помнила, как по-настоящему увидела Алексея Григорьевича прошлой осенью, на охоте под Петергофом. Он подскакал к императрице на горячем арабском скакуне, весь в пыли и блеске, и что‑то сказал ей — княжна расслышала только раскаты его голоса. Конь нервно переступал, фыркал, встряхивал гривой, а граф, ничуть не смущаясь, склонился в седле, что‑то объясняя императрице. Тогда он показался ей настоящим рыцарем из тех сказок, что читала нянюшка по вечерам: величественным, немного суровым, окружённым ореолом подвигов. С тех пор Анна ловила каждый его взгляд, запоминала каждое слово, которое доносилось до неё через гул придворных разговоров. Княжна, прижимая к себе томик, поднялась и осторожно отодвинула ветку жасмина — и увидела Алексея Григорьевича: в адмиральском мундире, расшитом золотым шитьём, с эполетами, отливавшими на солнце благородным блеском, а на боку висела морская сабля в тёмных ножнах, чуть покачиваясь в такт его движениям. Он стоял вполоборот к ней, опираясь одной рукой на ствол старой липы, и продолжал разговор с собеседником, чьё лицо показалось смутно знакомым. Анна задержала дыхание. Мундир делал графа ещё более величественным, почти недосягаемым — настоящим адмиралом, человеком, чьё имя звучало в докладах, чьим подвигам посвящали оды. Но в улыбке, которая время от времени озаряла его лицо, оставалось то же живое, непринуждённое обаяние, что и раньше. Солнечный луч скользнул по золотому шитью, вспыхнул на эполете, на пряжке пояса, на эфесе сабли — и на миг ослепил Анну. А затем случилось нечто ужасное: томик предательски выскользнул из её рук и с отчётливым, невыносимо громким стуком грохнулся на аллею. Время будто замерло. Княжна почувствовала, как кровь бросилась в лицо — щёки вспыхнули так, что, казалось, их можно разглядеть даже в тени жасмина. Пальцы, ещё мгновение назад крепко державшие книгу, теперь беспомощно дрожали. Она застыла, боясь пошевелиться, вдохнуть полной грудью — словно от этого зависело, услышат ли её собеседники за кустами. Первой мыслью Анны было спастись бегством — скользнуть обратно в тень жасмина, бесшумно ступить по мягкой траве и раствориться среди деревьев, пока её не заметили. Но оказалось поздно: господа успели уловить движение за кустами, услышали звук упавшей книги — и теперь оба смотрели прямо на неё. В астрономе Анна узнала графа Владимира Григорьевича — самого младшего из братьев Орловых. Он и впрямь был неплохим малым: куда приятнее в общении, чем Григорий Григорьевич, — обходительный, начитанный, с мягкой улыбкой и внимательным взглядом. Неудивительно, что пару лет назад его назначили директором Академии наук: в нём чувствовалась подлинная любовь к знаниям, какая‑то тихая, спокойная мудрость, не кричащая, но ощутимая. Но кто станет присматриваться к Владимиру Григорьевичу, когда рядом — его старший брат? Сердце забилось чаще. Анна вдруг остро ощутила, как глупо и нескладно выглядит: растрёпанные после игры волосы выбились из причёски, несколько прядей прилипли ко лбу, раскрасневшееся лицо наверняка выдавало и смущение, и недавний бег. Платье, хоть и не запачканное, слегка помялось, а кружевные манжеты сбились на запястьях. Она невольно попыталась поправить волосы, но тут же опустила руку, испугавшись, что это движение покажется ещё более неловким. Но Алексей Григорьевич, казалось, не замечал этих мелочей. Он кивнул ей — так, как кивают взрослому, равному, — и от этого кивка Анна почувствовала, будто внутри неё что‑то перевернулось: мир стал чуть сложнее, чем был минуту назад. Братья Орловы быстро поклонились в знак приветствия и почти одновременно произнесли: — Ваше высочество… Пришлось Анне покинуть свое укрытие. Она расправила плечи, стараясь придать себе достойный вид, и шагнула вперёд, осторожно переступая через корни деревьев и опавшие ветки. — Добрый день, господа, — произнесла она негромко, но отчётливо, стараясь говорить так, как учили на уроках этикета. При этом её голос чуть дрогнул — совсем чуть‑чуть, но достаточно, чтобы выдать волнение. Алексей Григорьевич, стоявший ближе к Анне, первым заметил лежащую на земле книгу. Не говоря ни слова, он плавно наклонился, бережно поднял томик Руссо и осторожно стряхнул с обложки прилипшие лепестки жасмина и несколько сухих травинок. — Прошу вас, ваше высочество, — произнёс он, протягивая ей книгу с лёгкой улыбкой. — Кажется, это принадлежит вам. Надеюсь, страницы не пострадали от своего неожиданного путешествия на землю. Анна, чуть замявшись, приняла книгу. Пальцы слегка дрогнули, когда она коснулась его руки — всего на мгновение, но этого хватило, чтобы почувствовать тепло и твёрдость ладони. Она прижала томик к груди, словно ища в нём опору. — Благодарю вас, граф, — произнесла Анна чуть твёрже, чем прежде, стараясь, чтобы голос звучал ровно и достойно, как подобает великой княжне. — Книга цела, и… и спасибо, что вернули её мне. — Руссо? — чуть пренебрежительно спросил Владимир Григорьевич. В его голосе прозвучала едва уловимая нотка скепсиса, а бровь чуть приподнялась, подчёркивая отношение к упомянутому автору. Он никогда не скрывал своего прохладного отношения к французской философии — считал её излишне эмоциональной и расплывчатой, лишённой строгой логики. Да и сам французский язык не вызывал у него симпатии: Владимир Григорьевич принципиально говорил на нём лишь в самых крайних случаях, предпочитая русский или немецкий — языки науки и точных формулировок. — Да, — тихо ответила Анна, крепче прижимая книгу к груди. — Мне интересно, что он пишет о природе человека и общественном договоре. Владимир Григорьевич слегка покачал головой, но без враждебности — скорее снисходительно: — Юные умы, ваше высочество, часто пленяются красноречием, — произнёс он мягко. — Руссо умеет заворожить изящными фразами. Но помните: не всякая красота несёт истину. Порой самая простая мысль, высказанная ясно и чётко, ценнее самых пышных рассуждений. Алексей Григорьевич слегка нахмурился, бросил на брата короткий взгляд. Затем он мягко, но твёрдо произнёс: — Матушка весьма ценит Вольтера. Его взгляды ей близки: ясность мысли, уважение к просвещению и порядку, вера в силу разумного правления. А вот сочинения Руссо государыня не жалует. Видит в них опасные идеи — вплоть до призывов к свержению самодержавия, — он сделал небольшую паузу, внимательно посмотрел на Анну и продолжил чуть тише, почти по‑отечески: — Потому, ваше высочество, я бы посоветовал вам… быть осмотрительнее. Не стоит появляться с книгой Руссо на виду у двора. Матушка может выразить своё неудовольствие — а это, поверьте, никому не пойдёт на пользу. Признаться честно, Анна кивала машинально, готовая согласиться даже с утверждением, будто луна сделана из сыра — лишь бы граф Орлов продолжал говорить. В этот миг Руссо с его теориями, Вольтер с его сарказмом и даже матушка‑императрица с её непререкаемым авторитетом перестали существовать для неё. Куда больше её волновали чёрные глаза Алексея Григорьевича — глубокие, словно два бездонных омута, в которых таилась целая вселенная: сила, уверенность, едва уловимая ирония и что‑то ещё, неуловимое и волнующее. Она невольно засмотрелась: в зрачках графа, казалось, мерцали отблески солнечного света — или это было отражение её собственного смущения? Взгляд его был прямым, открытым, но в то же время загадочным — будто Алексей Григорьевич знал об Анне что‑то, чего она сама пока не осознавала. Анна вдруг поймала себя на том, что перестала слушать слова графа — она следила лишь за движением его губ, за тем, как чуть подрагивали уголки рта, когда он делал паузу, за лёгким блеском в глазах, который появлялся всякий раз, когда он обращался к ней. Анна поспешно опустила ресницы, боясь, что Алексей Григорьевич заметит, как пристально она его разглядывает. Пальцы всё ещё сжимали книгу, но теперь это уже не было жестом защиты — скорее привычным якорем, напоминанием о том, что она должна сохранять достоинство великой княжны. — Да, граф, — тихо произнесла Анна, всё ещё чувствуя, как трепещет сердце. — Вы совершенно правы. Я… я буду осмотрительнее. — Вот и славно, — широко улыбнулся Алексей Григорьевич. — Ваше высочество, позвольте предложить вам прогуляться с нами? Анна почувствовала, как кровь снова прилила к щекам. Ей не просто хотелось согласиться — ей хотелось прокричать своё «да» громче залпа пушки, так, чтобы услышали все в парке, во дворце, даже в Петербурге. Сердце забилось часто‑часто, а в груди разливалась такая радость, что, казалось, она вот‑вот взлетит над дорожкой, над кустами жасмина, над всем этим миром. Но тут же, словно холодный ветерок, пришла другая мысль: не скомпрометирует ли прогулка в обществе двух дворян её репутацию? Пару секунд Анна позволила себе, копируя манеры опытных фрейлин, поразмышлять над предложением — чуть склонила голову, слегка поджала губы, подержала Алексея Григорьевича, как она надеялась, в мучительном неведении. Взгляд её на мгновение стал задумчивым, почти отстранённым — будто она взвешивала все «за» и «против», решала вопрос государственной важности. Но суровые реалии быстро вернули Анну на землю. Княжна всё ещё была девочкой — юной, неопытной, едва переступившей порог отрочества. Да и какой, в сущности, могла быть репутация у неё — той, кого все неизменно видели лишь одной и той же: маленькой и ласковой любимицей двора. Для матушки‑императрицы она была нежным цветком, которого берегли от сквозняков и тревог; для Никиты Ивановича — милым дитятей, которому в шутку подсовывали лишний кусочек миндального пирожного за обедом; для Павла оставалась всего лишь говорящей мартышкой; для всего двора — очаровательной княжной, которую можно было погладить по голове, одарить улыбкой и комплиментом. И эта прогулка, конечно, не несла в себе никакого тайного смысла — лишь придворную вежливость, любезность со стороны уважаемых господ, возможно, дань уважения её статусу. Не больше. — С удовольствием, граф, — произнесла Анна, и на губах её сама собой расцвела искренняя улыбка — светлая, открытая, совсем не та выверенная придворная полуулыбка, которой её учили. Алексей Григорьевич предложил ей руку. Анна, поколебавшись, приняла её — пальцы едва коснулись его рукава, но этого хватило, чтобы по спине пробежала лёгкая дрожь. Она попыталась вспомнить, как дышать: вдох — медленный, почти незаметный, выдох — ещё медленнее. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук мог услышать весь парк. Осторожно положив ладонь на сгиб его локтя, Анна ощутила под тканью камзола твёрдость мышц — ощутимую, надёжную. Это прикосновение вдруг сделало всё вокруг реальнее: шелест листьев, запах жасмина, тёплые лучи вечернего солнца на щеке. Владимир Григорьевич снова заговорил о научной экспедиции — с воодушевлением принялся рассказывать о наблюдениях за прохождением Венеры по диску Солнца, о точных расчётах, телескопах и учёных из Академии наук, которые готовятся к этому событию. Он даже начал объяснять Анне, как правильно фиксировать моменты контактов планеты с краем солнечного диска — подробно, со всеми техническими деталями. Алексей Григорьевич едва заметно закатил глаза и мягко перебил: — Владимир, друг мой, может, оставим астрономию на потом? Видишь, какая прекрасная компания нам встретилась? — Он слегка кивнул в сторону Анны и улыбнулся ей. — Уверяю тебя, великая княжна не горит желанием слушать о сложных вычислениях и астрономических инструментах, когда вокруг такой чудесный день. Анна выдавила из себя смущённую улыбку. В душе она даже испытала лёгкое сожаление: рассуждения Владимира Григорьевича, вопреки словам его брата, вовсе не мешали ей — напротив, они словно служили надёжным щитом, спасая от необходимости поддерживать беседу самостоятельно. Слушать учёный рассказ о небесных телах было куда проще, чем искать подходящие слова, следить за интонацией и стараться выглядеть достойно в глазах Алексея Григорьевича. Анна украдкой взглянула на графа Орлова. Алексей Григорьевич был на редкость воспитанным и обходительным: ни разу не позволил себе колкой шутки или неуместного замечания в её присутствии. В отличие от старшего брата, его манеры отличались той естественной учтивостью, которая не выглядит нарочитой, а словно исходит из самой сути человека — без позы, без желания произвести впечатление, просто потому, что иначе он не умел. В душе Анны шевельнулось горьковатое сожаление: как было бы просто, если бы Григорий Григорьевич хоть немного походил на своего брата! Тогда не нужно было бы всякий раз замирать в ожидании шутки, мучиться сомнениями — хочет ли он задеть её или просто забавляется? — и не пришлось бы краснеть под взглядами окружающих, когда все вокруг весело смеялись над её замешательством. Григорий Григорьевич был словно вихрь — стремительный, шумный, непредсказуемый: мог в одно мгновение одарить ослепительной улыбкой, а в следующее — метнуть остроту, от которой замирало сердце. Его шутки часто граничили с дерзостью, а смех звучал так заразительно, что весь зал подхватывал его, не задумываясь, кому эта шутка стоила смущения. — Ваше высочество, — оживился Владимир Григорьевич, слегка поклонившись в сторону Анны, — вы, верно, уже слышали новую сонату Бортнянского? Говорят, он сочинил её специально для придворных вечеров. Чистота линий, благородство формы — истинно петербургский стиль, достойный императорского двора! Анна улыбнулась, чувствуя, как напряжение последних минут окончательно тает. Она бросила короткий взгляд на Алексея Григорьевича — тот внимательно слушал, слегка склонив голову, но было неясно: изображает ли он светское любопытство или ему действительно интересно? В его глазах читалось что‑то большее, чем простая вежливость. Взгляд не скользил отстранённо, как у многих вельмож, привыкших слушать лишь для вида, — напротив, он будто впитывал каждое её слово. Лёгкая складка между бровей выдавала сосредоточенность, а чуть приоткрытые губы словно готовились подхватить нить разговора, дополнить её мысль. Анна невольно залюбовалась этой сосредоточенностью: в Алексее Григорьевиче не было ни тени той нарочитой небрежности, что так часто скрывала скуку знатных собеседников. Даже поза графа говорила о неподдельном интересе — он чуть подался вперёд, не нарушая приличий, но достаточно, чтобы показать: он здесь и сейчас, целиком поглощён беседой. — Да, я слушала её на прошлой неделе, — ответила Анна, стараясь говорить спокойно, хотя сердце вдруг забилось чуть быстрее. — Особенно меня поразила вторая часть — эта мелодия словно парит в воздухе, не касаясь земли… Подобно ангелу, спускающемуся с небес, она несёт утешение и свет. Княжна снова посмотрела на графа — и вдруг испугалась, что её слова прозвучали слишком наивно. Вдруг Алексей Григорьевич счёл её восторженность детской, несерьёзной? Вдруг в его глазах мелькнёт тень снисходительности — или, того хуже, скуки? Анна задержала дыхание, ожидая его реакции. В эту секунду весь мир сузился до его взгляда — до того, как он ответит, что скажет, как посмотрит. — Вы тонко подметили, ваше высочество, — произнёс он, чуть склонив голову в знак уважения. — Мне тоже кажется, что Бортнянский умеет поймать то неуловимое, что делает музыку не просто развлечением, а чем‑то возвышенным, достойным истинных ценителей. Но скажите, какой композитор ближе всего вашему сердцу? Анна с трудом сдержала улыбку — от того, что им обоим нравится Бортнянский, в груди разливалась тихая радость, словно они невольно обменялись сокровенным признанием. Взгляд задержался на руках графа — тонких, с длинными пальцами, будто созданными для клавишей клавесина. Она живо представила: светлая гостиная, залитая утренним солнцем, клавесин у окна, а рядом — Алексей Григорьевич. Он бы мягко поправлял её пальцы на клавишах, подсказывал темп, а потом они сыграли бы в четыре руки какую‑нибудь изящную сонату. Музыка наполняет комнату, соединяя их души в едином ритме. Она очнулась, поймав на себе вопросительный взгляд Алексея Григорьевича — тёплый, внимательный, чуть удивлённый. От этого взгляда сердце ёкнуло: Анна вдруг испугалась, что он каким‑то образом прочёл её тайные мысли, увидел ту сокровенную картину, что только что рисовало воображение. Щеки невольно заалели, и она поспешно опустила глаза, делая вид, будто поправляет складки платья. Чтобы скрыть смущение, Анна машинально коснулась пальцами шёлковой ленты, висевшей на запястье, и лишь усилием воли заставила себя снова поднять взгляд. — Пожалуй… — начала она, чуть запнувшись, и поспешила скрыть волнение за лёгкой улыбкой, — пожалуй, больше всего я люблю Гайдна. В его музыке столько света и внутренней гармонии — она словно напоминает, что даже в самые тревожные дни мир устроен правильно, по законам красоты. По законам красоты был устроен и сам Алексей Григорьевич — мелькнуло в мыслях Анны. В каждом его движении читалась внутренняя гармония, словно он сам был воплощением тех самых идеалов, что она находила в музыке Гайдна. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, лёг на волосы графа, очертив профиль — чёткий, благородный, словно высеченный искусным скульптором. Игра света и тени подчёркивала черты лица: мягкую линию подбородка, внимательный взгляд угольных глаз, едва заметные морщинки у висков — следы сдержанных улыбок и тихих раздумий. Анна залюбовалась этой картиной: как естественно он держался, как спокойно и уверенно вел ее за руку. В нём не было ни капли той нарочитой бравады, что так часто встречалась среди придворных кавалеров, — только спокойная сила и благородство, идущие изнутри. Когда Алексей Григорьевич посмотрел на неё — не мимоходом, не из вежливости, а по‑настоящему, с живым интересом в глазах, — Анна вдруг почувствовала себя особенной. Не великой княжной, обременённой обязанностями и правилами дворцового этикета, не фигурой на шахматной доске большой политики, а просто человеком. Человеком, чьи мысли и чувства кому‑то действительно важны. Это ощущение было таким новым и волнующим, что на мгновение перехватило дыхание. Ей захотелось сказать что‑то искреннее, без масок и церемоний — поделиться тем, что обычно пряталось глубоко внутри. Но вместо этого она лишь слегка улыбнулась и опустила глаза, чувствуя, как по щекам опять разливается лёгкий румянец. — Прекрасный выбор, — похвалил Алексей Григорьевич. — Гайдн действительно дарит ощущение порядка и ясности. Анна отметила: у них определённо было много общего — раз им нравились целых два композитора. Бортнянский с его возвышенной, почти духовной чистотой и Гайдн с его безупречной гармонией… Для Анны это стало маленьким откровением: неужели они с графом смотрят на мир похожими глазами? — Мне особенно близки итальянские мастера, — вставил Владимир Григорьевич, слегка постукивая пальцами по трости в такт каким‑то внутренним тактам. — Взять хотя бы Франческо Арайя — его оперы дышат подлинной страстью, а арии построены с безупречным вкусом. В них и пылкость юга, и отточенность формы. — Арайя? — тихо повторила она, и голос её чуть дрогнул от внезапного волнения. — Это был любимый композитор моего отца… Повисла пауза — тягучая, неловкая, будто воздух вдруг сгустился и стал тяжелее. Владимир Григорьевич замер на полушаге, неловко кашлянул и поспешно уставился вдаль аллеи. Алексей Григорьевич же слегка побледнел — на миг пальцы непроизвольно сжались на эфесе сабли, висевшей у бедра, — крепко, до побелевших костяшек, словно он искал в холодном металле опору или пытался сдержать внутренний порыв. Этот жест вышел почти бессознательным, но оттого ещё более красноречивым. Он бросил короткий, почти незаметный взгляд на Анну, и в этом взгляде промелькнуло что‑то сложное: смесь вины и глубокой неловкости. Анна запоздало вспомнила: упоминания Петра Фёдоровича были под негласным запретом при дворе. О нём не говорили вслух, не вспоминали в беседах, не упоминали даже вскользь — словно его и не существовало вовсе. В императорском дворце всё, что было связано с покойным императором, старательно вымарывалось из памяти. В сознании невольно всплыл давний эпизод: Анна отчётливо увидела, как Павел, полный искреннего восхищения отцом, однажды за общим столом начал с воодушевлением рассказывать о достоинствах Петра Фёдоровича — о его взглядах, поступках, даже мелких привычках, которые казались брату трогательными и значимыми. Он говорил с горящими глазами, явно желая поделиться тем светом, что хранил в сердце… Но едва первые слова сорвались с его губ, лицо матушки мгновенно окаменело. Она резко оборвала Павла одним лишь взглядом — холодным, непреклонным. Воцарилась гнетущая тишина: Павел побледнел, опустил глаза и больше не произнёс ни слова, а Анна тогда впервые ощутила, как дворцовая жизнь подчиняет себе даже самые искренние порывы души. Щеки Анны залила краска стыда — не за слова о любимом композиторе отца, а за свою неосторожность. Она вдруг остро ощутила, как хрупка грань между искренностью и бестактностью, особенно здесь, в мире дворцовых правил и невысказанных истин. Взгляд невольно метнулся к Алексею Григорьевичу: тот стоял прямо, но в осанке появилась какая‑то напряжённая неподвижность, будто он окаменел на мгновение. Но граф быстро взял себя в руки. Понимая, что нужно как‑то сгладить возникшую неловкость, он слегка кашлянул и, стараясь придать голосу непринуждённость, заметил: — Пётр Фёдорович, насколько мне известно, был превосходным скрипачом. И весьма ценил итальянскую школу — с удовольствием исполнял произведения многих итальянских композиторов. Его игра отличалась особой душевностью… Анна, всё ещё не оправившись от смущения, с искренним удивлением подняла на него глаза. Взгляд её, только что потупленный от неловкости, теперь распахнулся — в нём читалось неподдельное любопытство и какая‑то детская надежда, будто она вдруг увидела в этом взрослом, сдержанном человеке ключ к разгадке чего‑то очень важного. В этот миг она совсем не походила на великую княжну — скорее на обычную девочку, которой вдруг пообещали рассказать увлекательную историю. — Правда? — тихо спросила Анна, и голос её прозвучал чуть звонче, свободнее, чем мгновение назад. — А вы… вы были с ним знакомы? Вы были друзьями? Алексей Григорьевич едва заметно вздрогнул — вопрос застал его врасплох. На долю секунды он словно потерял дар речи: губы чуть дрогнули, дыхание сбилось, и он едва не подавился собственным вдохом. Собравшись с силами, он ответил сдержанно, тщательно подбирая слова: — Мы встречались при дворе, ваше высочество. Пётр Фёдорович был… незаурядной личностью. Анна кивнула, хотя в глубине души почувствовала: за этими вежливыми фразами скрывается куда более сложная история. Но настаивать она не стала — вместо этого перевела взгляд на аллею перед ними и тихо произнесла: — Должно быть, это было прекрасное зрелище — когда он играл… Алексей Григорьевич промолчал. Его правая рука невольно метнулась к шее — пальцы скользнули вдоль воротника мундира, будто он пытался нащупать там что‑то: какой‑то знак, медальон, след… Или, напротив, надеялся убедиться, что там ничего нет — ни отметины, ни напоминания, ни вещественного свидетельства прошлого. Движение вышло почти бессознательным, почти незаметным, но в нём читалась внутренняя борьба — словно он на мгновение потерял контроль над собственным телом. Граф тут же одёрнул руку, сжал пальцы в кулак и опустил её вдоль тела, будто бы ничего и не произошло. На губах его появилась вымученная улыбка — слишком ровная, слишком выверенная, чтобы быть естественной. — Да, — произнёс он наконец, и голос прозвучал чуть хрипловатым, будто после долгого молчания. — Играл он действительно прекрасно. Анна уловила эту едва заметную дрожь в его тоне и невольно затаила дыхание. Ей показалось, что сейчас, на краю этой осторожной фразы, граф стоит на грани — вот‑вот скажет что‑то большее, откроет хоть краешек той тайны, что скрывалась за его сдержанностью. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое, словно перед грозой: даже птицы на мгновение смолкли, а лёгкий ветерок замер среди ветвей старых лип. Но Алексей Григорьевич лишь слегка склонил голову, переводя взгляд вдаль аллеи, где солнечные пятна дрожали на усыпанной листьями дорожке. Он помолчал ещё мгновение — достаточно долго, чтобы Анна успела ощутить и надежду, и лёгкую горечь разочарования, — а затем на лице его появилась едва уловимая улыбка. Не вымученная, как прежде, а тёплая, чуть ироничная, будто он наконец нашёл способ мягко свернуть с опасной тропы воспоминаний на более лёгкую дорогу. — Знаете, ваше высочество, для каждого музыка — своя. Для кого‑то это нежные сонаты Арайи, для кого‑то — величественные хоралы Баха… А вот для нашего брата Григория, — тут граф коротко усмехнулся, и в глазах его мелькнула искорка доброго юмора, — лучшая мелодия — это залп пушек и грохот орудий. Он всегда говорил, что нет ничего прекраснее слаженного строя и чёткого ритма марша! Анна вежливо рассмеялась — коротко, чуть нервно, но искренне: шутка Алексея Григорьевича словно стряхнула с воздуха остатки напряжения, будто кто‑то сдул паутину, затянувшую уголок старинной залы. Она представила, как Григорий Григорьевич, в парадном мундире, с восторгом прислушивается к раскатам канонады, и это нелепое, но живое сравнение вдруг сделало прошлое чуть менее далёким, а настоящее — чуть более лёгким. Анне вдруг отчаянно захотелось сказать Алексею Григорьевичу что‑то приятное — как‑то намекнуть о своих чувствах к нему. Но слова будто застряли в горле: слишком много было вокруг невидимых преград — разница в возрасте, положение при дворе, негласные правила, сковывающие каждый порыв души. Анна вдруг остро ощутила, как малы и неуклюжи слова, которые вертелись на языке, — они казались слишком взрослыми для неё, слишком смелыми, слишком… настоящими. Она нервно поправила локон, выбившийся из причёски, и на мгновение опустила глаза, разглядывая узор на своей перчатке — крошечные вышитые фиалки, такие же скромные и застенчивые, как её чувства. Пальцы слегка дрожали, а в груди билось что‑то горячее и трепетное, будто она стояла на краю высокого холма и собиралась сделать шаг в неизвестность. Анна набрала в грудь воздуха, приоткрыла губы — и замерла. В горле встал ком, а мысли смешались: что сказать? Как выразить то, что живёт внутри, не выглядя при этом смешной или наивной? В воображении мгновенно пронеслись картины: вот она произносит заветные слова, а Алексей Григорьевич слегка приподнимает бровь, чуть склоняет голову набок — и отвечает что‑то учтивое, но отстранённое. Или ещё хуже — переводит разговор на что‑то другое, будто не заметил её смущения, не уловил скрытого смысла. Сердце забилось почти болезненно. Анна почувствовала, как жар приливает к щекам, и поспешила опустить взгляд, чтобы он не заметил её волнения. Она попыталась подобрать другие слова — более лёгкие, игривые, безобидные. Может, просто похвалить его рассказ? Или отметить, как хорошо он умеет слушать? Но и эти фразы казались ей теперь какими‑то фальшивыми, будто она пыталась спрятаться за вежливостью, вместо того чтобы быть искренней. А что, если граф всё поймёт? Вдруг он уже заметил её взгляды — те самые, что невольно устремлялись к нему всякий раз, когда он входил в комнату? Её внезапное молчание, когда его голос раздавался поблизости, неловкие попытки оказаться рядом во время прогулок по дворцовым залам или в тенистых аллеях парка… От этой мысли стало ещё страшнее. Анна невольно сжала пальцами край платья, сминая тонкую ткань. В груди всё сжалось, будто кто‑то туго затянул невидимую ленту. Вдруг граф сочтёт её поведение неуместным? Воспримет эти робкие проявления внимания как наивную шалость, не стоящую серьёзного отношения? Алексей Григорьевича был взрослым, опытным, привыкшим к восхищённым взглядам — и не только её. Анна прекрасно знала: вокруг графа всегда витали лёгкие ароматы духов, звучали мелодичные женские голоса, мелькали изысканные наряды дам, стремившихся завладеть его вниманием. Их улыбки были уверенными, беседы — остроумными, манеры — безупречными. А княжна… Анна остро ощутила собственную неопытность. Её чувства казались ей самой чем‑то хрупким и незащищённым — словно бабочка с нежными крыльями, готовая в любой момент испуганно вспорхнуть и улететь прочь от слишком пристального взгляда. Как передать то, что живёт в душе, — это восхищение, эту тихую радость при виде его, это волнение, от которого перехватывает дыхание? Анна представила, как пытается облечь свои ощущения в слова — и они звучат неуклюже, по‑детски, выдают всю глубину её смущения. Что, если вместо тёплого понимания она увидит в его глазах вежливую холодность? Или, того хуже, едва заметную усмешку — не злую, но оттого не менее ранящую? Но в этот самый миг Владимир Григорьевич, до того молча стоявший чуть поодаль, оживился и с воодушевлением начал рассказывать о своём путешествии по Волге, в котором он сопровождал императрицу. Он живо описывал живописные берега, шумные пристани, встречи с купцами и праздничные гуляния в городах — его голос звучал громко и уверенно, заполняя пространство, не оставляя места для тихих, робких признаний. Анна невольно вздрогнула от этого внезапного поворота. Момент был упущен: нить её едва родившегося откровения оборвалась, растворившись в потоке чужих слов. Она вздохнула почти незаметно и улыбнулась Владимиру Григорьевичу — вежливо, сдержанно, — а внутри что‑то едва уловимо сжалось: то ли детская обида на судьбу, то ли горьковатое осознание, что некоторые вещи так и остаются невысказанными. Взгляд её на мгновение затуманился, и она словно отстранилась от окружающего: голоса стали тише, очертания предметов — размытее. В ушах ещё звучали те слова, которые она так и не произнесла, — они кружились в сознании, будто опавшие листья на осеннем ветру: лёгкие, неуловимые, уже недоступные. Анна глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе спокойствие, и заставила себя вслушаться в рассказ Владимира Григорьевича. Постепенно его слова начали доходить до сознания: она увидела в воображении широкие воды Волги, услышала гул людских голосов на пристани, представила яркие шатры ярмарок и разноцветные флаги над городскими воротами. Постепенно волнение отступило, оставив после себя странное, двойственное чувство: лёгкую грусть от упущенного шанса — и одновременно облегчение. Словно невидимая рука мягко отвела её от края пропасти, уберегла от шага, последствия которого она пока не могла до конца осознать. Но не успела Анна полностью погрузиться в картины далёкого путешествия, как внимание всех невольно привлёк торопливый стук каблуков по мраморным плитам террасы. Звук раздавался всё ближе — ритмичный, властный, будто отсчитывающий секунды до неизбежного вмешательства. Из‑за поворота аллеи появилась мадам Легран, её гувернантка, — высокая, прямая, с плотно сжатыми губами и взглядом, в котором читалось явное неудовольствие. Она двигалась стремительно, но с той выверенной грацией, что годами прививали в лучших пансионах Парижа: спина идеально прямая, подбородок слегка приподнят, руки сложены перед собой так, чтобы ни один жест не выдал лишнего волнения — хотя оно, несомненно, бурлило внутри. Она остановилась в нескольких шагах от троицы, на мгновение замерла, окинув всех строгим взглядом — сначала Владимира Григорьевича, прервавшего рассказ на полуслове, затем Алексея Григорьевича, который слегка приподнял бровь в вежливом, но отстранённом приветствии, и, наконец, Анну, невольно сделавшую шаг назад, будто пытаясь отодвинуться от грядущего выговора. — Votre Altesse! — произнесла мадам Легран с отчётливым французским акцентом, слегка склонив голову в сдержанном поклоне, но голос её звучал холодно и твёрдо. — J’ai cherché partout! Весь дворец на ушах стоит — вас ищут! Вы…вы… незаметно ускользнуть с детского праздника. Юные гости гадают, куда подевалась их главная участница. И где я вас нахожу? Вдали от всех, в обществе графов Орловых, да ещё и без сопровождения кого‑либо из старших фрейлин… C’est inadmissible! — Я… я просто хотела немного побыть одна, — тихо произнесла Анна, демонстрируя томик Руссо. — И почитать… Вот, видите? Господин Руссо. Мне так интересно его сочинение о воспитании… Я думала, что в беседке будет тихо, и я смогу сосредоточиться… Алексей Григорьевич, до того молча наблюдавший за этой сценой, вежливо улыбнулся и заметил: — Право же, мадам, желание великой княжны приобщиться к мудрости великих философов достойно всяческого поощрения, а не упрёков. К тому же, — он слегка наклонил голову в сторону Анны, — разве стремление к уединению и чтению не свидетельствует о серьёзности её натуры? Не о ветрености, а о глубине характера? — Monsieur, — строго отозвалась мадам Легран, метнув на него недовольный взгляд, — мудрость философов не отменяет дворцового этикета. Её высочество обязана была предупредить кого‑либо из сопровождающих о своих намерениях. — Но я не хотела никого беспокоить, — тихо возразила Анна, крепче сжимая книгу. — Праздник продолжался, все веселились… Я думала, что ненадолго. Хотела лишь найти тихое место, чтобы прочесть несколько страниц — мне очень интересно, что господин Руссо пишет о воспитании добродетели. Разве это дурно? — C’est précisément le problème, — покачала головой мадам Легран. — Вы не должны принимать такие решения самостоятельно. Если вы думаете, что такие вольности могут оставаться без наказанными… Я немедленно сообщу графу Панину о случившемся. Да, именно так я и поступлю! Он непременно примет меры, чтобы впредь подобные… прогулки не повторялись. Анна опустила глаза, чувствуя, как к горлу подступает ком. Пальцы невольно пробежались по корешку книги, будто ища в нём опору. Она глубоко вздохнула, стараясь не показать, насколько её расстроила перспектива выговора от Никиты Ивановича. В её воображении уже всплыл его строгий взгляд и размеренный, но непреклонный голос, напоминающий о долге и обязанностях. И всё же в памяти живо стояли и другие моменты — те, что делали эти строгие наставления чуть легче переносить. Граф Панин любил её куда нежнее, чем Павла. Анна отчётливо это чувствовала — и в глубине души бережно хранила каждое проявление его особой теплоты. С цесаревичем Никита Иванович был неизменно строг и собран: требовал чёткости в ответах, безупречного соблюдения этикета, неукоснительного следования распорядку. Каждое занятие с ним напоминало маленький экзамен — серьёзный, напряжённый, где малейшая оплошность могла вызвать сдержанный упрёк и подробный разбор ошибок. А с Анной всё было иначе. Он словно позволял себе быть мягче, человечнее. Граф баловал её небольшими, но значимыми подарками — то привезёт из города изящную шкатулку с перламутровой инкрустацией, то подарит сборник басен Лафонтена с иллюстрациями, то достанет откуда‑то редкую гравюру с видом Венеции, зная, что Анна мечтает увидеть этот город. Он не просто вручал вещи — он рассказывал о них: откуда они, кто их создал, что они символизируют. А однажды привёз ей из Петербурга целую шкатулку миниатюрных фарфоровых кукол — каждая с уникальным нарядом, тщательно проработанными чертами лица и крошечными аксессуарами. Никита Иванович улыбался тогда так тепло, почти по‑отечески, наблюдая, как загораются её глаза. Он баловал её такими подарками — не показно, а с искренним желанием порадовать. Но эта нежность удивительным образом уживалась в нём со строгостью, доходившей порой до суровости. Анна хорошо знала: стоит ей совершить какой‑либо проступок — и граф тут же соберёт её перед собой, скрестит руки на груди и начнёт неторопливо, обстоятельно разбирать её поведение, указывая на каждую ошибку. Его слова были точны, как удары метронома, и так же неумолимы. Он не повышал голоса, но от этого становилось только тяжелее: каждое его замечание проникало глубоко внутрь, заставляя чувствовать вину до слёз. Спасение пришло неожиданно. Алексей Григорьевич чуть кашлянул, ненавязчиво напоминая о своём присутствии, и сделал шаг вперёд, слегка заслоняя Анну от строгого взора гувернантки. Его поза оставалась безупречно учтивой, но в осанке проступило нечто властное — едва уловимая угроза, спрятанная за безупречными манерами. — Мадам, — произнёс он ровным, но твёрдым голосом, — в таком случае я буду вынужден доложить государыне, какие книги оказываются в руках великой княжны. — Он мягко, но уверенно взял из рук Анны томик Руссо и развернул его так, чтобы мадам Легран хорошо видела титульный лист. — Насколько мне известно, матушка считает сочинения месье Руссо весьма сомнительными — они будто бы внушают молодёжи опасные идеи о свободе и равенстве, подрывающие основы самодержавия. Мадам Легран побледнела, веер дрогнул в её пальцах. Она попыталась что‑то возразить, но Алексей Григорьевич продолжил, чуть повысив голос, — теперь в нём звучала не просто твёрдость, а властная непреклонность, от которой у собеседников невольно перехватывало дыхание: — Подумайте хорошенько, мадам, прежде чем отвечать, — произнёс граф, слегка наклонив голову, но не сводя с гувернантки пристального взгляда. — Вы ведь прекрасно знаете, что сочинения Руссо ныне находятся под особым надзором. Государыня неоднократно высказывалась о них с крайней осторожностью — и не без оснований. Скажите прямо: кто посоветовал вам дать эту книгу её высочеству? — Его тон стал почти вкрадчивым, но в глазах сверкнула сталь. — Это была идея графа Панина? Он лично распорядился познакомить Анну Петровну с трудами этого мятежного философа? Или, быть может, вы выполняете приказ французского короля? Не секрет ведь, что парижские салоны нынче щедро снабжают нас «новыми идеями» — и не всегда благонадёжными. А если это была личная инициатива… что ж, тогда тем более необходимо доложить обо всём государыне. Пусть она сама решит, насколько уместно прививать великой княжне идеи, которые, мягко говоря, расходятся с устоями нашего государства. Быть может, вы полагали, что великая княжна не обратит внимания на опасные рассуждения о «народном договоре» и «свободе личности»? Или же вы рассчитывали, что никто не заметит столь вольного выбора литературы для воспитания особы императорской крови? — Он сделал паузу, давая словам отзвучать. — Господин Шешковский, как вы понимаете, обязан будет провести самое тщательное расследование. И поверьте, он весьма дотошен в подобных делах. Мадам Легран судорожно сглотнула. Её пальцы, сжимавшие веер, побелели, а губы дрогнули, но она так и не смогла вымолвить ни слова — только беспомощно переводила взгляд с Алексея Григорьевича на Анну и обратно. Конечно, она была наслышана о господине Шешковском, которого сама императрица в шутку, но с едва уловимой тревогой, называла «домашним палачом». При одном упоминании его имени придворные невольно понижали голос, а самые дерзкие острословы вдруг становились необычайно осторожными в выражениях. Говорили, что он знает всё, что происходит в Империи: не только преступные замыслы или действия, но даже вольные и неосторожные разговоры за бокалом вина. — Monsieur, — поспешно выговорила мадам Легран, и в её голосе впервые прозвучала искренняя тревога, — je vous assure, ici il n’y a aucune intention malveillante! Я лишь хотела привить её высочеству любовь к французской словесности… C’est un accident, книга оказалась у неё случайно — я не предполагала, что…— она запнулась, нервно поправив шаль дрожащей рукой, —Vous comprenez, monsieur… я всегда заботилась о правильном воспитании её высочества. Французская литература — это основа хорошего тона, образования… Но Руссо… Oh, non! Я не думала, что этот автор может вызвать какие‑либо подозрения. Я просто… просто не обратила внимания на выбор книги в тот момент. — Случайности, мадам, — перебил её Алексей Григорьевич, смягчив тон лишь самую малость, — порой имеют самые неожиданные последствия. — Он слегка кивнул в сторону княжны и осторожно вернул томик Руссо, бережно вложив книгу в её ладони. — Давайте договоримся так: я не стану упоминать об этом инциденте во время предстоящей беседы с государыней — разумеется, если вы согласитесь не докладывать графу Панину о случившемся и не станете наказывать её высочество. Он сделал небольшую паузу, давая мадам Легран осмыслить сказанное, и продолжил чуть мягче, почти по‑дружески: — Полагаю, все мы понимаем, что великая княжна не имела дурных намерений. Она лишь стремилась к знаниям — пусть и выбрала для этого не самую благонадёжную книгу. Разве не в этом состоит задача воспитания: направлять, а не карать за каждую оплошность? Мадам Легран замерла, обдумывая предложение. В её взгляде читалась борьба: с одной стороны, долг требовал доложить обо всём вышестоящим лицам, с другой — перспектива избежать разбирательства с Шешковским и не навлекать на себя гнев государыни выглядела крайне заманчиво. Мадам Легран вздохнула с явным облегчением и склонила голову: — Très bien, monsieur. Я принимаю ваши условия. Благодарю за снисхождение. Алексей Григорьевич слегка поклонился в ответ, а затем, повернувшись к Анне, заговорщиски подмигнул ей — коротко, едва заметно, но настолько тепло и ободряюще, что сердце княжны дрогнуло. Анна во все глаза смотрела на своего благодетеля, и в душе её вспыхивали самые светлые чувства. Как он без малейших раздумий кинулся на её защиту — не с показной бравадой, а с хладнокровной решимостью опытного придворного! Ловко перехитрил мадам Легран, обернув угрозу против неё самой, — и всё это, не теряя ни капли учтивости и благородства. Граф не просто запугал гувернантку — он дал ей понять последствия её действий так, что мадам Легран сама поспешила отступить. При этом Алексей Григорьевич не опустился до унижений или оскорблений: он сохранил лицо всех участников сцены, включая саму Анну. В этот миг Алексей Григорьевич казался Анне настоящим рыцарем из старинных баллад — не тем, кто сверкает доспехами на турнирах и громогласно клянётся в верности даме сердца, а истинным защитником: спокойным, рассудительным, способным в нужный момент проявить твёрдость. Он не стал читать нравоучений, не пытался выставить её виноватой — напротив, своим поступком словно говорил: «Я понимаю, что ты не хотела ничего дурного, и я помогу тебе выйти из этой ситуации с достоинством». Их взгляды встретились. В его глазах княжна увидела что‑то тёплое, почти отеческое — не снисхождение, а искреннее участие. Он слегка кивнул ей — едва заметно, но так ободряюще, — и в этот миг Анна почувствовала, как внутри неё разливается ощущение защищённости. Анна невольно задержала дыхание, боясь спугнуть это мгновение. Взгляд Алексея Григорьевича, такой внимательный и в то же время мягкий, словно окутал её невидимым покровом безопасности. Ей вдруг показалось, что все тревоги — строгость гувернантки, страх перед возможными последствиями — всё это отступило куда‑то далеко, за пределы парка, за стены дворца, оставив лишь тишину и это удивительное чувство опоры. Лёгкий румянец выступил на её щеках, но Анна не опустила взгляда. Напротив, ей захотелось запомнить каждую деталь этого мгновения: как солнечный луч играет бликами на его эполетах; как чуть дрогнули уголки его губ в едва заметной улыбке; как в глубине его глаз, тёмных и глубоких, словно таилась целая вселенная опыта, мудрости и — да, она теперь могла в это поверить — доброго расположения к ней. Гувернантка, слегка кивнув в сторону дворца, тихо, но твёрдо позвала Анну: — Ваше высочество, пора возвращаться к занятиям. Анна послушно направилась к ней, а братья Орловы учтиво поклонились в знак прощания. Их поклоны были исполнены безупречной придворной грации: сдержанные, но полные уважения — так, как подобает провожать особу императорской семьи. Анна вдруг ясно осознала: что бы ни уготовила судьба ей и Алексею Григорьевичу в грядущем, это уже не имело значения. Подарит ли она графу свой первый танец на блистательном балу, украдёт ли Алексей Григорьевич её первый поцелуй в тени дворцового сада — всё это пока оставалось в мире сладких девичьих мечтаний, туманных и трепетных. Княжна мысленно рисовала эти картины, и каждая казалась ей по‑своему волшебной. Вот зал заливает сияние сотен свечей, звучит величественный менуэт, а она, в воздушном платье цвета утренней зари, протягивает руку Алексею Григорьевичу. Он склоняется в поклоне, берёт её ладонь — осторожно, почти благоговейно, — и они начинают кружиться в танце. Вокруг — блеск нарядов, шёпот восхищённых взглядов, но для Анны существует только граф: его взгляд, едва заметная улыбка, тепло прикосновения сквозь тонкую ткань перчатки. А в другой грёзе — тихий вечер в дворцовом саду. Липы отбрасывают узорчатые тени на аллею, в воздухе витает аромат поздних роз. Алексей Григорьевич неожиданно появляется из‑за поворота, останавливается перед ней, и на мгновение время замирает. Анна чувствует, как учащается пульс, как перехватывает дыхание — а граф наклоняется чуть ближе, и в его глазах читается что‑то такое, от чего сердце готово выпрыгнуть из груди… Но одно было несомненно и незыблемо: только графу Орлову принадлежала первая любовь Анны Петровны — чистая, искренняя, ещё не омрачённая житейскими испытаниями, не искажённая расчётом или влиянием чужих мнений. Это чувство родилось незаметно, словно первый весенний росток пробился сквозь зимнюю землю, и с каждым днём крепло, наполняя душу новым, неведомым прежде светом. Даже если граф об этом не знал, даже если никогда не догадывался о её чувствах, даже если в его мыслях маленькая великая княжна занимала лишь мимолётное место среди множества придворных лиц — для Анны он уже давно стал чем‑то большим, чем блестящий вельможа или галантный кавалер. В её глазах Алексей Григорьевич был воплощением всего, что она почитала благородным и возвышенным. В девичьем сердце он занял особое место — не как объект светского восхищения, коих во дворце было немало, а как идеал, к которому невольно стремилась душа. Княжна ловила себя на том, что запоминает его слова, повторяет про себя интонации его голоса, старается угадать ход его мыслей. И каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, внутри неё что‑то замирало — будто сама вечность на мгновение останавливала свой бег, давая ей возможность ощутить всю полноту этого чувства. Анна не строила иллюзий: она прекрасно понимала разницу в их положении, знала о дворцовых условностях, чувствовала дистанцию, которую Алексей Григорьевич сам невольно поддерживал. Но всё это не могло умалить того, что уже произошло в её душе. Её первая любовь, робкая и светлая, нашла свой предмет — и, несмотря на все «если», несмотря на неопределённость будущего, это чувство оставалось для неё самой драгоценной тайной, самым чистым и искренним переживанием её юности. Граф Алексей Григорьевич Орлов был рыцарем её сердца — безоговорочно и навсегда.