Боже

-о, мой дорогой бог – будто бы в каком-то бреду повторял ученый в полной тишине залов Пенаконии – простите ли вы мне мои грехи? Будто бы издеваясь над поведением некоторых, в самом деле сумасшедших, верующих, Анаксагор желал оказаться лишь рядом со своим личным божеством. Пронзить своим присутствием его личное пространство, которое было как густая масса не пропускающая никого близко, но от хитрого взгляда ученого плавилось и давало ему повинность делать все, что тому захочется. Ученый зациклился на крыльях галовиана, которые, словно хвост у животного, выражали столько эмоций. Господин Сандей был прямо тем типом людей, которые прятали свои эмоции, скрываясь за миллионом масок. А Анаксагор был тем, кто нашел ключи и раскрывал каждую эту непреступную стену. Серые перья встрепенулись, тонкие тусклые волосы уже перестали быть такими сглаженными и выглядели более родными, более приземленными законам простой и земной жизни, а не божественным законам, по которым они всегда должны лежать идеально. Для столь высокопоставленного члена религиозных кругов, Сандей попросту не мог выглядеть как-то по другому. Но наедине с ученый из Рощи попросту нельзя не окунуться в странноватый обыденный мир. Анаксагор довольно щурится единственным глазом и приближается ближе. Его руки по обе стороны боков Сандея, нижней частью тела полностью прижал его как можно ближе к деревянному и массивному рабочему столу. Пальцы ученого впились в это святое дерево, хотя невероятно хотели прикоснуться ближе к телу божества в этом мире. - вас так часто прославляют еретиком и богохульником, неужели это все, стало быть, ложь? – на лице у загнанного в угол играет недоумение, легкий привкус стыда, а так же озорство. – кажется, что вы дружите с головой ровно так же как религиозный фанатик, раз можете назвать богом такого человека как я. -признаю, что чужих богов я отрицаю, - Анакса наклоняется к чужому лицу ближе, стараясь рассмотреть каждый дрожащий мускул, чтобы каждую секунду ловить переменчивое настроение своего Бога. – они не принесли ничего, кроме пустых надежд. Изящные, что удивительно, пальцы ученого подхватили серую прядь волос Сандея, чтобы нежно, с такой любовью, огладить их, а после наклониться ниже и коснуться губами мягких волос. Не тянет, не заставляет поднять свою голову, чтобы сделать этот легкий поцелуй. Ничего пошлого, ничего вульгарного, но короткий вздох щекотно обдает через ткань ворота и крылья за ушами богослужителя вновь трепыхаются. Сердце у Сандея начинает так же трепыхать от того, как этот простой жест, характерный для дам с, очевидно, длинными волосами, может накладывать на него такие чары. Кажется, что ученый из Рощи достаточно изучил физику души, чтобы иметь воздействие на нее через простые жесты. -я прошу прощения, - наоборот-таки лицо Сандея хмурится, хотя на скулах играет легкий, но четкий, румянец. Ладонь в перчатке накрывает губы Анаксагора, отодвигая его от себя, чтобы иметь возможность видеть хоть что-то, кроме его миловидного и хитрого лица. – мне кажется, что вы хотели обсудить что-то более важное, чем ваша вера в не зарегестрированную религию одного человека? Ученый выдыхает. Не смиряется, только лишь медленно ломается от взгляда на мужчину, который пытался его отталкивать и играть с ним в такие нечестные игры. Будто бы они оба не уважаемые члены своих областей, а юные голубки, что спрятались в каком-то углу и сладко ворковали друг с другом, пока никто из взрослых не видит. Чтож, видимо именно так ощущается букетно-конфетный период, описанный не в одной сотне статей и книг. И ученый не может отрицать того, что это не занимательно. Хотелось вкусить этой сладострастной бомбы из гормонов еще и еще, чтобы впечатать ДНК этого мужчины в своих тканях, а после, может быть, сотворить что-то интересное из их цепей. Но вместо того, чтобы сдаваться – да и во что они играли, чтобы он мог отступать?- ученый стреляет в сторону любовника меткий взгляд, заставляет смотреть только на себя, а после прикусывает ткань перчаток, чтобы стянуть их с ладони. Сандей вздыхает, крылья на его голове как-то интересно дергаются, но взгляда не отводит. Перчатка с глухим и тихим звуком одиноко оседает где-то на полу, а холодная ладонь, та что не была обременена перчаткой, переплетается с пальцами Сандея. Холод Сандея не пугает, в конце конов они оба были теми, кто пренебрегал своим состоянием ради цели. Холод Анаксы, преплетенный с его собственной, обретал сакральный смысл, когда наступали редкие моменты их переплетенных конечностей. Сердце, еще до этого нетронутое весенними чувствами, замирает от непонимания как реагировать. Анакса тоже чувствует себя несколько странно, ведь вести себя таким образом не привык. Но что ему до того, что привычно, а что нет? Его любовь к геозаврам так же не была типичной для образа еретика и сумасшедшего ученого, коим его представляет публика. Нонсенс. Чуть теплые губы касаются бледных пальцев Сандея, заставляя сердце Анаксагора гудеть и трепетать, заставляя и самого себя сжать губы и прикрыть глаза, чтобы не потерять ощущения своего контроля в этой ситуации. Один лишь взгляд на своего крылатого любовника и весь мир рухнет. НО желания всегда стоят выше, чем умозаключения. Анакса смотрит на Сандея из под своих ресниц, вглядывается в его золотые глаза и тонет в том, как мужчина смотрит на него. Взгляд прикован лишь к нему, весь интерес на нем, пальцы Сандея сплетены с пальцами Анаксагора. Разве это не полное присвоение себе? Сжатая в ладони рука дергается. Сандей сжимает руку сладострастного ученого и выдыхает, так и не сумев унять того, что в его груди хочет петь и натягиваться до предела, чтобы лопнуть с противным радостным визгом. -хорошо, мой дорогой последователь, - повинуясь этой странной игре, коию затеял ученый, Сандей выдыхает и принимает на свое лицо роль покорного слушателя -- какова ваша исповедь на сегодня? Егоо голос звучит так тихо, что профессор едва ли может уловить их краем своих слуховых возможностей. Но он слышит каждый его вздох, который требуется при произношении букв, он слышит за каждым его словом волнение, которое стучит по его языку и венам в четком быстром темпе. Это заставляет до конца продолжать восхищаться. Сандей приближается к нему, до того близко и говорит до того тихо, что кажется, что его слова были различимы Анаксагором только лишь по тому как горячий воздух колебался на его губах. Где-то там в его груди что-то неожиданно встрепенулось, сжалось, заскулило и застучало, от невольных мечтаний, что проскальзывали своими видениями в недалекое будущее. Картина фантазий перед глазами тут же вырисовалась где-то в черном закаулке сознания и запеленала глаза ученому. Он, совсем того не желая, лишь сощурился предовольной кошкой, наклоняя голову ближе к чужому плечо, но не настолько, чтобы потерять из виду взгляд золотых очей. -богохульство. – с одним единственным выдохом сообщает профессор, прикрывая глаза, а может лишь отводя смущенного взгляда в низ, прячась за густыми ресницами. Его голос выдыхает это слово тихим и горячим дыханием, чтобы он дошел до кожи его божества и отпечаталось неприличными мурашками по шее и ключицам. Ученый из рощи, тот кто осквернял богов, зажмурился еще сильнее, прижимаясь лицом в теплое углубление шеи и плеча, прижимая к изящному деревянному столу члена семьи еще сильнее. ему хотелось вжаться в него как можно ближе, чувствовать своей грудью как там что-то у него трепещет, разрывается и по тихому скулит, от всех тех чувств, которые он пытался передать ему своей кожей. хотелось своими прохладными губами прикоснуться к венке на шее этого мужчины, чтобы эта прохлада соприкоснулась с его теплом, чтобы эта венка оказывалась единственной его связью с реальностью. С Сандеем можно было только лишь утопать в той реальности, где не сущетсвовало ни рощи, ни семьи, ни пенаконии, ни всего остального. С этим божеством можно было только лишь запоминать то какие были узоры на изящном дорогущем дубовом столе, запоминать какая была текстура ткани, запоминать как билась кровь на его руках. Желать его целиком и полностью. Желать как можно скорее впиться в его венки, в его кожу и в его суть, чтобы стать ближе хотя бы на уровне млекопитающих. -о, - выдает “божество” резво принимая на себя роль внимательного слушателя и отпускателя чужих грехов. Сандей щурится, прикрывая лицо своими пушистными крыльями и смотря сверху-вниз на ученого с неприкрытым инетерсом. – расскажите мне, как же вы смели осквернять бога?