Цвет вишни в темноте

Дождь лил стеной. Не тот кроткий, ласковый дождь, что омывает листву Конохи, а холодный, злой, приграничный. Он хлестал по соломенным крышам деревушки, притулившейся к самой кромке Страны Огня, словно забытая заплатка на старом кимоно. Ветер выл в расщелинах меж домов, а воздух пах мокрой землёй, дымом очагов и чем-то зловеще металлическим — кровью. Его нашли на рассвете. Чёрный плащ, насквозь пропитанный дождём и кровью, прилип к телу. Лицо — бледное, как рисовая бумага, чёрные волосы облепили лоб. Мужчины переглянулись, но никто не осмелился поднять капюшон. Лишь когда его домчали до единственного жилища с тёплым очагом и уложили на циновку, староста увидел печать на руке и понял: перед ним не простой ронин. — Меднин. Срочно, — хрипло бросил он жене. — В Коноху. Скажи, что умирает. Вестник ускакал под свинцовым небом. А в доме остались лишь тягучий запах железа и прерывистое, слабое дыхание чужака. Сакура прибыла через семь часов. Одна. Она не взяла с собой никого из команды — лишь сумку с лекарствами и печатью. Дорога была скользкой, лошадь измучена, но она гнала её без остановки. Главный меднин Конохи не имела права опаздывать. Когда она вошла в комнату, с неё стекала вода. Капюшон шиноби был откинут, розовые волосы потемнели от влаги, отливая почти красным в тусклом свете масляной лампы. Сбросив плащ на пол, она тут же опустилась на колени рядом с раненым. — Что у него? — без предисловий спросила она старосту, не поднимая глаз. — Рана в боку. Глубокая. И… рука. Светится иногда. Проклятая печать, наверно. Сакура кивнула. Руки уже работали сами: сняли мокрый плащ, разрезали ткань куртки. Кровь была свежей, но сквозь неё проступала другая — старая. Очень старая. Она видела такие раны — когда человек долго бежит от смерти, не давая себе упасть. Пальцы коснулись кожи. Горячей. Нестерпимо горячей. Чакра в её ладонях засияла мягким зелёным светом. Началась диагностика — и в этот миг она увидела лицо. Чёрные волосы. Резкие скулы. Шрам над бровью, которого раньше не было. Глаза закрыты, но ресницы — те самые, длинные, что когда-то заставляли её краснеть в Академии. Сакура замерла. Сердце ударило в грудь так сильно, что перехватило дыхание. — Саске… — прошептали её губы. Он не услышал. Он был уже далеко, в лихорадочном забытьи. Она не кричала, не звала на помощь. Лишь сжала челюсти и продолжила. Пальцы дрожали, но чакра текла ровно. Главный меднин не имел права на слабость. — Выйдите все, — тихо сказала она старосте. — Мне нужно пространство. Дверь закрылась. Остались только они двое. Дождь за окном. И едва мерцающая лампа. Саске застонал. Голова мотнулась в сторону. Губы потрескались, но он всё равно пытался говорить. — Сакура… Имя слетело так мягко, так по-детски, что у неё перехватило горло. Именно так он звал её когда-то — в те редкие моменты, когда они были просто детьми в Академии. До всего. До Орочимару, до мести, до войны. — Я здесь, — ответила она шёпотом, зная, что он не слышит. — Я здесь, Саске. Она наложила руки на рану. Чакра влилась глубже. Рана была не только физической. Проклятая печать на его левой руке пульсировала, будто живое существо, пытаясь пожрать его изнутри. Сакура знала эту печать. Она сама когда-то помогала Цунаде изучать её остатки. — Держись, — прошептала она. — Не смей умирать. Не здесь. Не сейчас. Саске вдруг выгнулся. Глаза приоткрылись — невидящие, чёрные, как ночь за окном. — Сакура… — снова сказал он. Голос был хриплым, лишённым привычной холодности. — Ты… всегда была слишком яркой… Она замерла. Чакра в руках дрогнула, но она быстро восстановила контроль. — Ты оттолкнул меня, — тихо ответила она, зная, что говорит с бредом. — У ворот. Я помню. Он усмехнулся — криво, болезненно. — Я хотел… ударить тебя. Не потому что ненавидел. А потому что… боялся. Ты бы пошла за мной. И сгорела бы. Как все. Сакура почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не вытирала их. Руки были заняты. — Я бы пошла. И не сгорела. — Ты всегда так говорила… — Он закашлялся. Кровь выступила на губах. Она быстро стёрла её чистой тканью. — Вишнёвый цвет. Я ненавидел его. А потом… искал везде. Везде, где не было меня. Ночь ползла медленно. Дождь не утихал. Сакура работала без остановки: очищала рану, выводила яд, стабилизировала чакру. А он говорил. Говорил так, как никогда не сказал бы в здравом уме. Слой первый. Вина. — Я думал о тебе. Часто. В пещере Орочимару… я хотел вернуться. Несколько раз. Стоял на краю и представлял, как ты смотришь. С надеждой. А я… я был гнилой. Всё ещё гнилой. Не хотел, чтобы ты видела, как я ломаюсь окончательно. Сакура закусила губу. Чакра в её руках светилась ярче. — Ты не гнилой, Саске. Ты просто… потерялся. — Потерялся? — Он горько усмехнулся. — Я убил столько людей. Ради мести. Ради того, чтобы стать сильнее. А потом… месть кончилась. И остался только я. И тишина. Слой второй. Одиночество. Он повернул голову к ней. Глаза всё ещё были мутными, но в них мелькнуло что-то живое. — Путешествие… оно стало пыткой. Везде тихо. Даже ветер не говорит со мной. Я иногда ловил себя на мысли… хотел услышать твой голос. Просто чтобы убедиться, что мир ещё не умер. Что ты ещё есть. Сакура почувствовала, как ком в горле становится больше. — Я здесь. Я всегда была здесь. — Ты ждала? — спросил он вдруг. Голос стал совсем тихим. — После войны… ты ждала, что я вернусь? Она молчала секунду. Потом кивнула, хотя он не видел. — Ждала. — Прости. Слой третий. Чувства. Ближе к середине ночи температура у него подскочила. Он начал метаться. Сакура легла рядом — не обнимая, просто чтобы передать чакру напрямую, кожа к коже. Её ладонь легла ему на грудь, над сердцем. Другое плечо она подсунула под его голову. — Если я умру сегодня… — прошептал он ей прямо в ухо, — скажи Наруто… я не жалел. Кроме одного. Что не сказал тебе это, когда был в здравом уме. — Что именно? — спросила она, хотя уже знала. — Ты была единственным цветом, который я видел в той темноте. Вишнёвый. Я ненавидел этот цвет. А потом начал искать его везде. В лепестках. В рассвете. В крови на своих руках. Ты была… единственным, что не давало мне окончательно исчезнуть. Сакура заплакала уже не молча. Слёзы капали ему на волосы. — Саске… — Если я проснусь… забудь всё это. Я не хочу, чтобы ты… носила это в себе. — Поздно, — ответила она твёрдо. — Я уже всё услышала. Кризис пришёл перед самым рассветом. Печать на руке вспыхнула чёрным. Саске выгнулся дугой, изо рта пошла пена. Судороги были такими сильными, что она едва удерживала его. Сакура вложила почти всё, что у неё осталось. Чакра полилась рекой — зелёная, тёплая, отчаянная. Она буквально легла на него сверху, обхватив руками, прижимаясь лбом к его лбу. — Не смей! — кричала она ему в лицо. — Не смей оставлять меня снова! Его глаза открылись. На секунду — полностью ясные. Чёрные, как всегда. Он увидел её лицо в сантиметрах от своего. Мокрые от слёз глаза. Розовые волосы, прилипшие к щекам. Её дыхание на своей коже. Ужас мелькнул в его взгляде. — Сакура… — прохрипел он уже своим голосом. Не бредовым. Настоящим. — Поздно, — повторила она, улыбаясь сквозь слёзы. — Я уже всё услышала. И я никуда не уйду. Он попытался отстраниться. Сил не хватило. Руки бессильно упали на циновку. — Я… сказал всё это? — Каждое слово. Он закрыл глаза. Дыхание выровнялось. Печать погасла. Сакура не встала. Она осталась лежать рядом, пока его тело не расслабилось окончательно. Пока дыхание не стало глубоким и ровным. Впервые за много лет — спокойным. Утро пришло тихо. Дождь закончился. Солнце пробилось сквозь тучи и окрасило комнату в мягкий розовый свет. Вишнёвый. Сакура сидела у окна. На подоконнике лежал маленький медальон — внутри сушёные лепестки сакуры, которые она носила с собой уже шесть лет. Она смотрела на них и улыбалась устало. Саске проснулся ближе к полудню. Он сел медленно. Рана почти затянулась. Печать на руке была спокойной. Тело болело, но он был жив. Он посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым взглядом. Без маски. Без холодности. Просто Саске. — …Ты всё ещё здесь, — сказал он тихо. Голос был хриплым, но уже своим. Сакура повернулась. Улыбнулась — грустно, но искренне. — Как всегда. Когда ты нуждаешься во мне. Он молчал долго. Потом опустил взгляд на свои руки. — Я помню… всё. Сакура кивнула. — Хорошо. Он не стал извиняться. Не стал отрицать. Просто протянул руку — ту самую, с проклятой печатью — и коснулся её пальцев. Легко. Почти нерешительно. — Цвет вишни… — прошептал он. — Он всё-таки пробился. Сакура переплела свои пальцы с его. Тепло. Живое. За окном расцветали первые вишнёвые деревья приграничной весны. Лепестки кружили в воздухе, розовые, как её волосы. Как цвет, который он так долго искал в темноте. И в этой маленькой комнате, в этой забытой деревушке, где-то на краю Страны Огня, впервые за многие годы Саске Учиха не чувствовал холода. А Сакура Харуно наконец-то услышала то, что ждала всю жизнь. Не признание в любви. Не обещание остаться. Просто правду. И этого оказалось достаточно.