(все еще) здесь

…кровь слаще ежевичного джема, и поэтому Юна глотает и глотает и глотает ее, чуть ли не скуля от разочарования, потому что ее все равно мало. Хочется прокусить все вены и артерии, разорвать чужую плоть зубами, лакать и высасывать все, до последней капли, пока на языке соль не сменится металлом. Но ее клыки подпилены, и Юна ими не может ничего прокусить. Ей приходится глотать живительный нектар, пока чужие пальцы перебирают ему ласково грязные свалявшиеся волосы. - Хорошо, - шепчут над ней откуда-то сверху, - продолжай. Но ей все мало-мало-мало и хочется хныкать от такой несправедливости. В животе пусто дергает. Она сводит бедра, но не чувствует ничего. Крови слишком мало, чтобы Юна могла что-то действительно почувствовать. По-настоящему. Человек смеется где-то сверху над ним. - Бедная крошка, - наконец пальцы сжимают ее волосы и дергают так, чтобы Юна оторвалась от чужого запястья, - ты так хочешь большего. Юнхо смотрит в красивое и чуть надменное лицо. Бледное, как луна. Луна в ее мире не приносит ничего, кроме боли и ужаса. Поэтому Юна забывает о Жажде и начинает дрожать. - Это хорошо, - говорит ей Луна, а потом наматывает цепь на кулак так, что собранная из нее петля затягивается у Юны на шее и она хрипит, сжимая пальцы так, что они впиваются в грязное мясо ее ладоней. - Это хорошо, - повторяет Луна, - потому что я хочу того же. Луна вовсю пользуется ее Жаждой. Когда Юна голодна, то он отправляет ее драться с такими же девушками. Разница между ними лишь в том, что у Юны есть ее Жажда, а у них нет ничего кроме страха и ужаса. В тускло освещенном подвале, в окружении улюлюкающей толпы, они горбятся и сутулятся, пытаются прикрыть свою наготу. Девушки плачут и умоляют, но Юне все равно. Юна кружит вокруг них словно безжалостная хищница и хищницей она для них и является. Даже удав более милостив к мышам, брошенным ему в клетку, чем она к этим девушкам. Они находят смерть в ее руках, под нажимом ее челюстей, и иногда эта смерть почти мгновенна, но та крохотная часть ее разума, что остается с Юной в эти моменты, знает, что надо сделать, чтобы получить больше еды, чтобы Жажда утихла, чтобы Юна снова стала Юной хоть ненадолго, и тогда смерть для этих девушек становится мучительной. Когда она убивает быстро, чтобы получить кровь, их тела почти сразу забирают. За них торгуются (и Юна это слышит, ее память подсовывает карточку с надписью "аукцион") и покупают, но не для еды. Она остается голодной и озверевшей после аукционов, а значит Луна снова и снова будет выпускать ее на охоту, ведь Жажда никуда не девается. Поэтому Юна, когда Жажда становится невыносима, делает то, за что Луна потом ее накажет, непременно накажет, но пока она может пировать, и она отрывает их пальцы, ломает грудные клетки, разрывает когтями и зубами горло. Эти девушки для нее давно уже не живые, всего лишь бумажные куколки, напитанные кровью, которых она рвет и сминает, чтобы ощутить эту кровь у себя на языке. Но так их тела остаются хотя бы не тронуты после смерти - почему-то ей даже в состоянии ослепляющего голода это кажется очень важным. Тела всех этих девушек из круга превращаются под ее когтями и зубами в сломанные цветы из плоти и крови, но они хотя бы свободны после своей смерти и это лучшее, что Юна может им дать. Твоя смерть будет ужасной, но в финале ты обретешь полное освобождение. Не было бы и дня, свободного от Жажды, когда Юна не мечтала и для себя о чем-то подобном. К сожалению, ее тело выносливее тел обычных людей. К сожалению, Юна давно уже не человек, и Луна всем этим пользуется. Ему любопытно понять что можно сделать с Юной, как далеко можно с ней зайти и выживет ли она после этого. Не смотря на то, что она приносит ему деньги (Луна сам про это говорит, когда думает, что она не слышит) и развлекает (Луна сам про это говорит и Юна слышит, потому что чаще всего он рассказывает как с ней весело, когда его член глубоко в ее теле и не обязательно там, где для этого предназначено природой), Луна в действительности ее не ценит. Иначе он бы не выжигал Юне из любопытства глаза (и на то, как быстро у нее восстановятся глаза он делал ставки - и Луна говорит ей об этом уже позже) кислотой, или не выливал жидкость из зажигалки на голову, чтобы потом подпалить волосы и следить, как долго будет отрастать новая кожа на сожженной голове. И на это он тоже делает ставки. В такие дни ее безумие и Жажда достигают предела. Луна даже жестоко наказывает ее, когда она сжирает одну из девушек еще живой, но Юна почти теряет разум от боли, так что одно невыносимой болью меньше, одной больше… Ей все равно. Ей все равно, потому что все, что происходит с ее телом давно перестало иметь для Юны значение. Юн становится двое: та, что заперта в глубинах разрушаемого тела-клетки, и та, что пытается это тело-клетку хоть как-то защитить. Зачем? Юна-из-глубин никогда не расскажет об этом Юне-защитнице-клетки, потому что каким-то образом Луна знает все о ней, не зная ничего о Юне-что-прячется. Потому что если Луна узнает, что Юн - двое, то ни Юнам, ни девушкам-в-круге не поможет больше никто. Юна-что-прячется-в-глубине не может этого допустить. Ведь что будет хуже для них всех - кошмарный конец или кошмар без конца? Ответ для нее очевиден. …Однажды у нее была другая жизнь, и в этой другой жизни было тепло чужой руки, крепко сжимающих ее руку, искренний смех, торопливые касания губ к губам, голос, который Юна больше не помнит по-настоящему, но слова, сказанные им "обязательно перезвони, когда доберешься до дома", все еще хранятся в ее памяти. Они настигают ее в бурой дымке забытья, куда отправляется Юна после очень сытного пира, и в черноту оцепенения, куда проваливается она после очередного болевого шока. Обязательно перезвони, когда доберешься до дома. Но она не добралась. Память настигает Юну, когда она лежит в луже крови на бетонном полу. Ее тело конвульсивно дрожит, ее правая рука почти вырвана. Сегодня первый день, когда ее столкнули с такой же, как и она, только Юна почему-то снова оказалась сильнее. Но ее тело настолько изорвано и изломано, что Юна терпеливо ждет, когда взойдет Луна. Луна в ее мире не приносит ничего, кроме боли и ужаса, но сегодня она должна принести Юне освобождение. А потом она видит. Смеющийся взгляд лисьих глаз. Пушистая медовая челка, которую треплет ветер. Пухлые губы, которые подрагивают в попытке справится со смешком. Но она проигрывает. Юна помнит, что любила ее смех. Юна любила то, как она смешно морщила нос и щурилась, когда бодала ее плечо своим лбом. Юна помнит жар чужого тела на себе, который не нес боли, не нес разрушения, то как чужие длинные ноги тесно сплетались с ее, то, как расцветали жар и удовольствие глубоко внутри, в центре живота, стекая вниз к тесному кольцу ее мышц, сжимавших чужие пальцы. Ее губы были сладкими от вина и пухлыми от природы, она, чье имя Юна не помнила, опустилась как-то на колени перед ней в тесной кабинке ночного клуба, чтобы стянуть с Юны белье... ...она варила Юне дакчук, когда та болела, и держала ее руку, тесно переплетя пальцы Юны со своими, на похоронах дедушки... ...и ей не надо было просить перезвонить, потому что Юна все равно бы это сделала, но <...> всегда находила способ за способом создать для них обеих ощущение, словно они только-только начали встречаться, чтобы их сладкий медовый период влюбленности друг в друга все длился и длился, и поэтому Юна сказала: - …обещаю я позвоню.... ...и Юна-спрятанная-в-глубине заколотила ладонями по решеткам своей клетки, надеясь, что Юна-из-прошлого ее услышит и никуда не пойдет. - …Госпожа Чон? - Добрый день? Он улыбнулся Юне приветливой искренней улыбкой. Красивое и кажущееся из-за этой красоты лицо так хорошо известное многим по новостям: профессор, открывший если не биологическое полноценное бессмертие, то что-то очень на него похожее, что-то очень к нему близкое, что-то настолько революционное, что Юна просто обязана была взять у профессора Ли интервью, хотя это и было практически невозможно. И почему <...> он так не нравится? Профессор Ли выглядит просто обворожительно. - Какая неожиданная встреча. Я получил ваш запрос, но не успел ответить согласием. Очень много рутины на этой неделе, но я не могу поверить такому совпадению - возвращаюсь со встречи и вижу вас на переходе. - Ах, - рассмеялась Юна, - это и правда удивительное стечение обстоятельств, профессор (нет, не садись в машину) Ли. - Если вы не заняты (нет, не смей, соври, беги, спасайся!) то я мог бы быстро ответить на основные вопросы, а более подробное интервью дать вам в середине этого месяца. Мне правда (он лжет) неловко, что не могу предоставить вам полное интервью сразу (беги) но график у меня так забит на эти дни. А вот полчаса в дороге всегда найдется. (Юна долго не думает - она привыкла хвататься за возможности обеими руками) - Хорошо, - откликнулась она, - Мы можем с вами обсудить предстоящее интервью. Мне как раз (нет, не смей!) нужно будет подготовить что-то вроде превью на будущее. - О, - он улыбнулся, распахивая дверцу со стороны пассажиры, - я с большим удовольствием вам помогу. Черный BMW с тонированными стеклами трогается с места и над миром Чон Юны восходит огромная кровавая Луна. Ее рука срослась неправильно, и Юна это чувствует. Собственное тело кажется ей выточенными из камня. Она вросла в бетонный пол своей камеры. Раньше ее челюсти ныли от количества сгрызенной плоти. Теперь ее челюсти ноют от того, что ее нижняя челюсть тоже срослась неправильно. Луна оставил ее как есть, дав костям расти так, как растут полевые цветы, свободно и без всякого порядка. Поэтому тело Юны становится еще больше похожим на погнутую клетку. Она так хочет есть, что не чувствует Жажды, Юна так хочет есть, что ей все равно, что происходит с ее телом. Луна всегда восходит в такие дни и чаще всего угощает своей кровью, прежде чем сдернуть с нижней части тела Юны то, что осталось от ее одежды, но сегодня ничего не происходит. Сегодня Луны нет, поэтому она думает о затмении, она думает о черных дырах, она думает... Юна думает впервые за очень долгое время и это странно, потому что ее тело все еще состоит из боли и Жажды, смешанных в равных пропорция, но впервые за долгие ионы в ее разуме (Юна-из-глубин открывает дверь и выходит из своего укрытия, ее губы неловко дрожат, прежде чем она шепчет: привет) появляется что-то еще. А затем что-то скрипит, дверь распахивается и ее камера заливается светом. Юна шипит от боли в глазах, потому что слепнет, но не сгорает (свет яркий электрический, а не свет солнца), шипит и пытается свернуться в клубок, забиться в угол, звеня цепями. - Хен! Хен! Идите сюда, тут что-то есть... Что-то. Что-то, понимает Юна, чувствуя как из-за рези в глазах по ее щекам бегут слезы, что-то - это я. - Ох, нихуя себе, блядь, - слышится еще один голос. Странный диалект, но... (Юна, это - мой старший коллега, Ким Хонджун) - Прости, Уен, не хотел выражаться. Я думаю, что полная зачистка - это все же полная зачистка (очень рад знакомству! <...> так много о вас рассказывала!) Его рука ощущалась такой маленькой в ее ладони, что она помнит, как удивилась тогда. Но сейчас, сквозь пелену слез, она видит как уверенно он сжимает пистолет, направленный на нее и Юне это кажется таким (освобождение) правильным. - Мне очень жаль, - говорит Ким Хонджун, и по тому, каким потухшим становится его взгляд, Юна чувствует: ему действительно жаль. - Оппа? Оппа, нет, стоп, что ты делаешь! Это же... Широко раскрытые в ужасе глаза. Родинка на загорелой щеке. Черное облачко растрепавшихся волос. - Юна! И <...> не должна подходить к ней, потому что Жажда шепчет Юне, что она - вернулась, мы голодны, накорми нас, утоли нас, утешь себя... <...> мешкается, и этого хватает для того, чтобы Юна вцепилась зубами, подчиняясь Жажде, в первого, до кого смогла дотянуться. - Чон Юна? - Да, - она чуть прищурилась, пытаясь понять где уже раньше могла видеть эту девушку с короткими светлыми волосами. Ее лицо казалось Юне откуда-то так хорошо знакомым. Впрочем, на благотворительных вечерах вроде этого всегда мучаешься от приступа дежа вю, пытаясь вспомнить где именно ты видел того или другого человека, потому что публика в таких местах всегда одна и та же. Но с этой девушкой было что-то еще - Юна точно видела ее на благотворительном мероприятии впервые, а значит... Ее глаза распахнулись от удивления и радости. - Сон... -...Минджи, это не рационально. В чистилище пахнет резко медикаментами и освещение кажется колким и острым, как снежный наст после резкого похолодания. Откуда-то Юна помнит то, как ощущается снег. Помнит, как падала и ушибалась о лед, помнит... - Мы не можем вечно ее на успокоительных держать. - Надо было все же ее убить, если хотите знать мое мнение. - Нет! - ее голос Юна оказывается и не забывала. Просто он оказался похороненным, как и множество других вещей в ее памяти, под Жаждой, под болью, под всем тем, что замусоривало ее память. Она не до конца понимает, кто это говорит, но она знает кто это говорит, и когда знание и понимание наконец соединятся... Юна дергается в ремнях, которые надежно удерживают ее тело на жесткой, но все равно комфортной лежанке. Сбоку усиливается писк аппаратов. - Мы не можем вечно ее на успокоительных держать, Уен, - повторяет Минджи с нажимом. Откуда-то сверху слышится тяжелый вздох. - Есть вероятность, что ее разум никогда не исцелится. Мне...слушай, мне очень жаль, Хонджун почти выбил разрешение назначить тебя ее опекуншей, но если вы хотите знать мое мнение, то вы только затягиваете ее страдания. Ли превратил ее не просто в себе подобного, дампира, он постарался полностью лишить Юну остатков человечности. Да, ее тело быстро регенерирует, но даже остатков шрамов и... Я даже не хочу знать через что она прошла. - Я его убью. Я найду и убью этого ублюдка, - Минджи издает сдавленный звук, так похожий на рычание, и от этого по коже Юны проходит волной мурашек. Она понимает чувство Минджи. - Оставь это Хонджуну. В конце концов, он все еще винит себя за все, что с ней случилось. В конце концов, Юна думала, что ты занимаешься, как и все мы, археологическими раскопками и исследованиями найденных реликтов, а не охотой на чертовых упырей, которые тысячелетиями дергали за веревочки человечество как кукол. Хонджун убил Мастера Ли и тот решил отомстить самым простым и действенным способом - ударив по семье Хонджуна... Только вот из всей семьи у него только мы и до нас не добраться, - голос Уена дергается, в нем прорезаются нотки боли и Юна тоже хорошо понимает, что тут чувствует, - Если бы я был порасторопнее и связал все это: и убийство Мастера Ли, и несчастный случай с Санни, и пропажу Юны... Мы бы... - Нет, не надо, не вини себя. Я виновата больше. Я могла рассказать. Я должна была все ей рассказать и не бояться, что Юна примет меня за сумасшедшую. - Ущерб нанесен, - тихо, но твердо прерывает Минджи Уен, - но частично ты все еще можешь его возместить. Просто...не иди на поводу у чувств, ладно? Это - не Юна. У нее облик Юны, но это...мне больно это говорить, но он сделал все, чтобы от Юны тут остался только облик. (но это не так, говорит Юна-которая-больше-не-прячется-у-нее-просто-нет-сил, я все еще здесь, но ее никто не слышит). - Тогда я сделаю все, - голос Минджи дрожит и в воздухе начинает растекаться слабый запах соли, который для Юны оказывается сильнее запаха медикаментов, - чтобы она хотя бы могла провести остаток своей жизни без страданий. - Она переживет тебя. Она - дампир, - голос Уена такой мягкий, но в нем столько недопрожитой боли и слез, что Юне хочется плакать вместе с ними, но она не может - туман, окутывающий ее разум слишком силен. - Мне все равно, - говорит Минджи, а потом ее голос срывается и она начинает рыдать. Небеса пахнут морем и свежим яблочным пирогом. Минджи печет очень много и очень вкусно, и Юна пробует по кусочку того и вот этого, пусть даже ее организм и не переваривает обычную человеческую пищу до конца. Но вкус и текстура выпечки так хороши, так славны у нее во рту, почти лучше крови, что Юна не может себе отказать в такой слабости. Крови в ее жизни стало меньше, но она все еще есть - Юна получает свою порцию искусственной крови раз в неделю и раз в месяц - кролика, которого она может съесть целиком. Ей не нравится убивать кроликов. Кролики слишком славные и маленькие, и так дрожат, когда она берет их в руки, прежде чем одним движением разорвать на две равные или не очень части, что Юне их правда жаль. Но Ким Хонджун поясняет, что ей нельзя подавлять свою новую природу хищника, а то она начнется нападать на людей. Она - дампир, а значит не вампир, не человек, а что-то среднее. Таких, как Юна, выводят как слуг, привязывают к хозяину его кровью, чтобы дампир не мог во время своего Кровавого Бешенства случайно причинить ему вред. Кровавое Бешенство - это только для врагов и тех из Родичей, кто посягает на территорию домена. После смерти своего Мастера, дампир лишается воли и разума...если только он не на самой высшей ступени своего развития, как это вышло с Мастером Ли. А как вышло с ней никто до конца не понимает. Ким Хонджун заставляет ее проходить один тест за другим, результаты его удивляют, но он ими не делится. Говорит Минджи, что надежда все еще есть, что Юна может быть и вернется, но Юне так странно это слышать: она ведь никуда и не уходила, ее украли, но сейчас-то Юна здесь. В остальное время они много гуляют по пляжу, по самой кромке, где морские волны лижут гальку и бледный песок. Первое время Минджи смотрела на нее с опаской, когда Юна видела крабов, которые бочком разбегались от прибоя, словно Юна должна была броситься за ними следом и напасть на них, как животное, сожрать их, дробя панцири своими отросшими и крепкими, как сталь, клыками. Но Юна только смеялась и хлопала в ладоши, когда малыши убегали от воды, и Минджи перестала на нее так смотреть. Ее волосы отросли. Юна начала носить всю ту одежду, что когда-то была ее. Вечерами они смотрели вместе сериалы или Минджи читала ей, пока Юна сидела, свернувшись в ее ногах. Юна так и не привыкла снова спать в кровати и иногда просыпалась утром лежа на спине у них в саду, но Минджи ничего не говорила ей на это. Юна не могла правильно делать многие вещи, потому что просто не помнила как надо, но Минджи не осуждала и не ругала, просто показывала, и Юна тогда вспоминала (почти сама) и тогда на лице Минджи появлялась тень той улыбки, от которой сердце Юны (и она это помнит) замирало в груди. Иногда были дни, когда она не могла выйти из своей комнаты, забивалась под кровать и так там и лежала, потому что все еще не понимала: действительно ли с ней это все происходит на самом деле или на ее ногах все еще цепи и Юна лежит на холодном бетонном полу своей камеры, и сейчас дверь камеры снова откроется и над ее миром взойдет Луна. Но хороших дней все же становилось все больше и больше. И Минджи это чувствовала. ...она печет сахарное печенье для рождественских подарков детям Ким Хонджуна и в этом году у Юны оно выходит намного аккуратнее и красивее - Минджи даже ей почти не помогает. Сахарная помадка идеальной густоты и Юна выводит кондитерской кистью шерстку у овечек и смешные завитки на бородах у пузатых Сант. Ее руки окончательно перестали дрожать уже несколько месяцев. У нее получается спать в кровати. Она может составлять простые фразы. Уен перестал на нее дуться за то, что Юна тогда его укусила и попыталась загрызть. По радио - любимые тротт-песни мамы Минджи, и Минджи подпевает себе под нос, возясь с начинкой для пирога. Когда-то мы хотели отпраздновать Рождество вместе и ты думала как представить меня своей семьи. Но это уже наше третье Рождество вместе и твоя настоящая семья знает меня все эти три года. Это так смешно, знаешь. Она почти говорит это вслух, но в какой-то момент ее желание и ее возможности снова расходятся, и Юна, как и обычно, замирает, не понимая, как ей сказать. К глазам подступают слезы. Она откладывает кисть. Это не то. Это не так. Должно быть что-то другое. Надо сказать то, что она давно могла сказать Минджи, но у нее не было возможности. Она... - Прости, что не перезвонила, когда добралась. Я не добралась и там, в том месте, куда меня привезли... - собственный голос кажется глухим, словно ее горло забито землей с кладбища, а еще она ставит неправильно интонации, ударения, может даже путает слова, но это то, что Юна хочет сказать прежде всего остального и у нее получается. - В том месте не было телефона, - заканчивает она, и Минджи вскакивает с табурета, чуть не упав вместе с ним на кухонный пол. От нее пахнет фруктами и теплотой кожи и свежестью крови в артериях и венах, но прежде всего для Юны Минджи пахнет Минджи - всем тем, что она держала в памяти, пока была на цепи, пока в ее жизни не было ничего кроме Жажды (как Юна думала) и ужаса, через который Юна проходила каждый день. Она больше не человек, но какая теперь разница, если Юна все еще может печь с Минджи печенья и читать (пусть и пока плохо) ей книги вслух, и гулять с ней по берегу моря. И дожидаться возвращения с миссий. И уйти в море следом за ней, если Минджи с одной из них не вернется. Но пока Минджи обнимает ее и Юна обнимает ее в ответ,гладя ее по спине, наслаждаясь тем, что она наконец помнит и знает ту, кого любит больше всей крови этого мира. Мира, в котором больше никогда не взойдет Луна.