Глубины чувств

Белый чистый лист

Мысли все в себя вобрал,

Летит птицей к берегам.

Ветер не умолк,

Ты ответ мне обещал,

Верю вновь твоим словам.

***

      Как можно было познакомиться с кем-то оттуда!?       Как!? Почему!? Как получилось познакомиться с человеком, не говоря о том, что это был не просто "кто-то из гостей Спортивного Фестиваля", а приезжий из самого Тейвата.       Казалось бы Спортивный Фестиваль, уже третий год подряд, Мирио как всегда всё же уговорила поучаствовать...       Всё должно было пройти по обычному сценарию. Отбор, обед, финал. Минимум контакта в людьми, почти не попадаться кому-либо на глаза, просто пройти хотя бы первый этап, можно два и пройти в финал...       Но нет.       Это случилось вовремя обеденного перерыва. Он нашел это место случайно.       Точнее, не совсем. Он искал тишины — настоящей, такой, чтобы не слышать ни криков с трибун, ни голоса Мирио, который наверняка уже обыскивает столовую в поисках «своего бедного Тамаки, который опять куда-то запропастился».       Смотровая галерея для гостей участников — она чудом оказалась для всех трёх курсов одной, хотя участники разных курсов были распределены по разным полигонам — оказалась пустой. Тамаки не знал, почему сюда вообще пустили — он не гость, он участник. Но пропуск сработал, охранник лишь мельком глянул на бейдж и кивнул, и вот он здесь.       Тихо. Темно. Окна во всю стену выходят на поле, но отсюда не видно зрителей — только зелёную траву и беговые дорожки, пустующие в этот час.

Идеально.

      Амаджики уже было сделал шаг внутрь — и замер.       В дальнем углу, на самой последней скамейке, спиной к нему, сидел человек. Капюшон натянут почти до самых бровей, плечи ссутулены, руки сложены на коленях. Он не двигался. Не оборачивался. Не издавал ни звука.       Герой должен был развернуться и уйти. Обычно он так и делал — находил другое место, другой коридор, другой пустой класс. Но в этот раз ноги не послушались.       Потому что этот человек выглядел так, будто хотел стать невидимым. И Тамаки узнал это желание.       Он сел через два места от незнакомца. Не рядом — не хватало смелости. Но и не далеко, как обычно. Просто сел.

Тишина.

      Не та, от которой хочется бежать. А та, в которой можно наконец выдохнуть.       Тамаки не знал, сколько прошло времени. Пять минут. Десять. А потом что-то пикнуло.       Темноволосый парень вздрогнул и поднял голову. Незнакомец по-прежнему сидел неподвижно, но на его коленях кто-то шевелился. Маленький механический пингвин моргнул синими светодиодами, повернул голову и уставился прямо на Тамаки.       — ...Он не кусается, — голос незнакомца звучал глухо, как будто говорил из-под воды.       — Я и не боялся, — ответил Тамаки. И тут же мысленно себя выругал. Прозвучало грубо? Глупо? Может, лучше было вообще промолчать?       — Я тоже так говорю, — незнакомец чуть повернул голову, и край капюшона сполз, открывая бледную щеку и прядь светлых волос. — Когда боюсь.       Амаджики моргнул. Ему показалось, или в этих словах не было насмешки? Скорее — спокойная констатация факта. Как будто говорить о страхе вслух было здесь нормально.       — Я... — Тамаки запнулся. Обычно он не начинал разговоры первым. Вообще никогда. Но этот парень не смотрел на него выжидающе. Не давил. Просто сидел рядом и смотрел в окно. — Я студент. Третий год. Участвую. Не потому что хочу, просто... друг уговорил.       — А, — незнакомец кивнул. — Меня тоже уговорили.       — Вы не участник?       — Нет. Гость. Брата и сестру смотрю. Они приехали по обмену, ещё в начале учебного года. Линетт и Лини. Близнецы.       Тамаки не знал, кто это, но кивнул. Ему нравилось, что незнакомец не задаёт лишних вопросов. Не спрашивает «какая у тебя причуда?», не лезет с советами, не говорит «всё будет хорошо».       Они снова замолчали. Но тишина уже не была пустой.       — Фремине, — вдруг сказал незнакомец, всё ещё глядя в окно.       — Что?       — Меня так зовут. Фремине.       Тамаки открыл рот. Закрыл. Потом выдавил:       — Тамаки. Тамаки Амаджики.       Фремине кивнул. Погладил пингвина по голове. Тот довольно пикнул и снова уткнулся взглядом в Тамаки.       — Он вас заметил, — сказал Фремине. — Пер. Он обычно не подходит к людям.       — А ко мне подошёл?       — Уже да.       Тамаки посмотрел на пингвина. Тот моргнул. Смешно. Тепло.       — Может, он чувствует родственную душу? — сказал японец, и сам удивился своей смелости.       Фремине повернулся к нему. Впервые — лицом. Капюшон упал ниже, но Тамаки всё равно успел увидеть: бледная кожа, синие глаза, усталые, но не холодные. И в них — ни капли удивления.       — Возможно, — сказал Фремине. — Ты тоже прячешься?       — Что?       — От шума. От людей. От того, что громче твоего дыхания.       Тамаки сглотнул. Внутри что-то сжалось, а потом — отпустило.       — Да, — сказал он. — Прячусь.       Фремине кивнул, как будто только что подтвердил свою догадку, и снова отвернулся к окну.       — Я тоже. Поэтому мы здесь.       Пер слез с колен Фремине, проковылял по скамейке и ткнулся холодным клювом в пальцы Тамаки. Тот не отдёрнул руку. Даже улыбнулся.       Впервые за сегодня.       Фремине достал из кармана что-то маленькое и гладкое. Ракушку. Положил на скамейку между ними.       — Держи. С Тейвата. Если будет слишком шумно... потрогай. Она прохладная. Как дно океана.       Тамаки посмотрел на ракушку. Потом на Фремине.       — Мы даже не знакомы.       — Уже знакомы. Я Фремине. Ты Тамаки. Пер тебя одобрил. Чего ещё?       Тамаки не нашёлся, что ответить. Он взял ракушку. Гладкая. Прохладная. И почему-то очень правильная.       — Спасибо, — тихо сказал он.       — Не за что, — Фремине встал. Подхватил пингвина. — Мне пора. Линетт будет искать.       — А... да. Конечно.       Фремине сделал шаг к выходу. Остановился. Не оборачиваясь, сказал:       — Тамаки.       — Да?       — Ты говорил, что прячешься от громкого. Но ты сел рядом. Это уже смело.       И вышел.       Пер махнул лапкой из-за плеча.       Тамаки остался сидеть. В руке — ракушка с другого конца мира. В груди — странное, щемящее чувство, на которое он не мог найти названия.       Он сжал ракушку. Прохладная.       Как дно океана.       «Смело», — повторил он про себя. — «Я был смелым?»       Нет. Он просто сел рядом с человеком, который не заставил его чувствовать себя странным. И этого оказалось достаточно, чтобы мир чуть-чуть сдвинулся.       ... Они уехали на следующий день. Вся временная делегация с Тейвата.       У Тамаки остались лишь ранее данная ему ракушка... и адрес куда и как писать. Если захочет.       И как оказалось, он захотел.

***

      Прошло пару месяцев. Жизнь в обеих академиях шла своим чередом: учёба, тренировки, стажировки, задания...

Письма.

      Они все же писали друг другу. Да, огромная задержка. Да, слишком далеко. Да, слишком много препятствий.       Но они общались. Это было чудо, правда — так странно начали и до сих пор поддерживали контакт. Но связь уже была налажена.       Да, странно, в эпоху причуд и прогресса писать писать не электронные письма, словно в допричудную эпоху. Бумага, чернила от ручки, иногда слабые запахи из Внешнего Мира или наоборот — что-то такое уникальное, тейватское. Иногда что-то вкладывали к письму внутрь: от Фремине иногда были ракушки, от Амаджики — безделушки Внешнего Мира.       Юноши писали о многом. В основном, разумеется — о себе и своей жизни. Да, первое время, как раз только начали переписку, но для обоих из них это был шаг. Из своей скорлупы и застенчивости, по дорожке из писем друг другу.       И чтобы эта "дорожка" не прервалась, каждый из них хранил письма. Все до единого, даже с конвертами. И хранили их всех в своих дальних углах.       Никто другой не знал о их переписках. Ни Мирио и Неджире в Юэй, ни Шарлотта в Академии Тейват.       Это было только для них. Как и осознания что контакт зашёл глубже, чем изначально полагалось.       Настолько глубоко, что письмо выдалось длиннее чем обычно.       И — вауви! — об этом первым написал Фремине.

***

      Конверт был таким же, как всегда. Серая бумага, никаких опознавательных знаков, только имя и фамилия, аккуратно выведенные на обратной стороне. Тамаки узнал бы этот почерк из тысячи — округлый, чуть дрожащий, как будто рука привыкла держать не ручку, а что-то другое. Инструмент. Ключ. Или тяжёлый меч.       Он вскрыл конверт в своей комнате, когда за окном уже стемнело. Мирио сегодня не заходил — тренировка затянулась, и Тамаки остался один.

Хорошо. Письма Фремине он читал только наедине с собой.

      Внутри, как всегда, лежала ракушка. Маленькая, перламутровая, с едва заметными полосками. Тамаки провёл по ней пальцем — гладкая. Прохладная. Он улыбнулся и отложил её в сторону, туда, где уже лежала целая горсть таких же. Каждое письмо — новая ракушка.       Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь. Но слова... Слова всегда били прямо в душу.       «Тамаки. Это письмо будет длинным. Прости. Я не умею писать коротко, когда думаю о важном. А сегодня я думаю о важном. Сначала о простом. У нас был спуск на подводной лодке — учебный. Семь часов под водой, без всплытия. Внутри темно, тесно, пахнет маслом и железом. Шарлотта спросила после, не страшно ли мне. Я сказал, что нет. Правда? Не знаю. На глубине есть только ты и вода. И тишина. Настоящая. Та, в которой слышно, как бьётся твоё сердце. Я думал о тебе. Когда смотрел на иллюминатор и видел только черноту. Я подумал: «Тамаки сейчас, наверное, спит. Или ест. Или прячется от Мирио в каком-нибудь пустом классе». И мне стало спокойнее. Странно, правда? Ты далеко, а я чувствую тебя рядом. Потом я думал: почему? Почему я чувствую человека, которого видел один раз? Мы обменялись, может быть, двадцатью фразами. А потом писали. Месяцами. Я рассказывал тебе о глубине, ты — о своих монстрах. Я — о Пере, ты — о Мирио, который всегда громкий. И я понял. Не сегодня. Не вчера. Я понял это, когда получил твоё последнее письмо. Где ты написал, что ракушка из моего первого письма всегда с тобой. Что ты держишь её в кармане перед боем. Что она холодная, как дно океана, и это помогает тебе не утонуть в панике. Тамаки. Я хочу быть твоим дном. Не тем, которое давит. А тем, которое держит. Тем, от которого можно оттолкнуться, чтобы вынырнуть. Или наоборот — нырнуть глубже, если там спокойнее. Я не знаю, как это называется. Я не умею называть вещи правильно. Шарлотта говорит, что у меня словарный запас как у рыбы. Может быть. Но я знаю, что ты — первый человек, который не заставил меня чувствовать себя странным. Первый, с кем тишина — это не наказание. Первый, к кому я хочу вернуться. Не в академию. Не в Фонтейн. А к тебе. Я не прошу ответа сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты — моя глубина. И я, кажется… нет. Я не могу написать это слово. Оно слишком громкое. А ты любишь тишину. Но ты понял. Да?       Фремине.       P.S. Ракушка из этого письма — с сорока метров. Самая глубокая, где я был. Я хранил её два года. Теперь она твоя.»       Тамаки перечитал письмо три раза.       Первый раз — не веря своим глазам.       Второй — сжимая ракушку в кулаке так, что края впились в ладонь.       Третий — медленно, по словам, останавливаясь на каждой фразе. Он сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на бумагу, которая вдруг стала тяжелее всех учебников по героике.       В груди что-то росло. Тёплое. Пугающее. Неправильное? Нет. Просто… слишком большое для того, чтобы поместиться внутри.

«Ты — моя глубина».

      Тамаки закрыл глаза.       Вспомнил смотровую галерею. Тишину. Пингвина, который ткнулся в его пальцы. Парня в капюшоне, который смотрел в окно и говорил о страхе как о чём-то обычном.

«Я тоже так говорю. Когда боюсь.»

      Тамаки открыл глаза. Посмотрел на стопку писем в ящике стола. Все до одного — от Фремине.       Он не умел говорить красиво. Он не умел говорить вообще. Но сейчас, глядя на ракушку с сорока метров, он понял, что должен ответить.

Не завтра. Не через неделю. Сейчас.

      Он достал чистый лист бумаги. Белый. Чистый. Как тот, с которого всё началось.       «Фремине. Я понял. Я понял всё, даже то слово, которое ты не написал. Оно не громкое. Оно тихое. Как мы. Я напишу его в следующем письме. Когда перестану дрожать. Обещаю.       Твой, Тамаки.       P.S. Ракушка с сорока метров — теперь на моей шее. Я сделал кулон. Она холодная. Как дно океана. Но я больше не боюсь утонуть.»

***

Брошу камень я —

Долго ль падать он будет

В омут глаз твоих немых?

Жизни не хватит,

Чтобы дна дотянуться, —

Так безбрежна глубина.