Банан порядочно гниёт

Холодный осколок луны сиял на безоблачном небе в эту ночь. На горизонте проглядывались очертания гор. Позади доносился шелест сосен, перебиваемый постукиванием бамбуковой трубки. В воздухе держался лёгкий запах копоти. В остывших печах кузниц больше не тлели угли, растворились серые столбы дыма из труб. На краю энгавы, свесив ноги, сидел мечник. Расползлись по дощечкам волосы, впитавшие бирюзу лунного света. Голые ступни чесали траву, орошëнную предутренней росой. Он не замечал холода. На форме были расстëгнуты две верхних пуговицы. Ветерок теребил ворот нательной рубашки, обнажая острый угол ключицы. Левая рука лежала на колене. Правой мечник сжимал подол своей одежды под ослабленным поясом, там, где по привычке надеялся найти рукоять катаны. Сверчки умолкли. Это всегда бывает перед тем, как кто-то большой и неподвижный появляется в их поле зрения. Ночной гость присел рядом на деревянный настил, укутавшись в одеяло, которое волочил за собой. Растянутое спальное кимоно висело на одном плече. К лопаткам тянулись жëсткие смольные завитки. На макушке они были растрëпаны, примяты. Блеснули в темноте полузакрытые угольки глаз.       — Токито-сан, вы не спите уже третий день, — тихо начал Котецу. Голос был хриплым, как утром сразу после пробуждения. Мальчик явно не страдал бессонницей, в отличие от столпа. Токито не отвечал, лишь сжал покрепче мнимую рукоять меча. Это было не устрашение, не готовность напасть. Он словно проверил, не закрыта ли дверь на случай побега.       — Я сплю. Просто сегодня что-то не спится. Можешь идти к себе, я тут ненадолго. Если бы это был любой другой ребёнок, то он послушно бы потопал в тёплую кровать. Но не Котецу.       — Я знаю, как выглядит человек, который не спал три дня. И на самом деле вы выглядите ещё хуже. Токито не оправдывался. Он зачем-то посмотрел на свои руки. Кисти тонкие, с длинными пальцами, унизанными старыми шрамами. Одни от тренировок, другие достались от демонов. Ноготь на мизинце левой руки сломан и почернел. Столп даже не мог вспомнить, где он его сломал. Как-то не придал этому значения.       — Когда вы прибыли в нашу деревню спустя четыре месяца после нашествия лун, вы привезли с собой столичных сладостей. Мне больше всего запомнились бананы. Причудливые, яркие и длинные. Канамори принёс мне один и оставил на столе в моей комнате. Я так и не решился его попробовать, а потом... Недолгая густая тишина хлынула в уши. Котецу заëрзал и получше завернулся в одеяло. За суетой он скрывал неуверенность, но потом всё же спросил невпопад:       — У вас всё хорошо? — голосок задребезжал, словно чистый хрусталь, встретившийся с усами камертона. И Токито не смог ответить. Его шея повернулась медленно, с лёгким хрустом. Так хрустело бы дерево, если бы его захотели свернуть в спираль. Взглядом кузнец встретился не с суровым мастером меча, а с ранимым ребёнком, который только что разбил мамину любимую вазу, и вот-вот расплачется. В глазах болезненный прищур, под ними от недосыпа обвисла потемневшая кожа.       — Я... вспомнил, — голос у Токито сел на полтона и омрачнел.       — Что? — растерялся Котецу.       — Всё. Он произнёс это так, словно признался в убийстве человека. Мальчик заметил, как побелели ногти у Муичиро на руке, нещадно сминавшей рубаху.       — Без своих воспоминаний я чувствовал себя пустым. Ни прошлого, ни будущего. В мучительной погоне за фрагментом, который бы заполнил мою пустоту, я мчался вперёд, движимый только фантомным гневом, что остался у меня из прошлой жизни. Вспомнив всё, я думал, что стану полноценным, самим собой, — столп говорил разборчиво, медленно, будто сейчас заснёт на ходу. При этом на лице не было ни единого признака сонливости.       — Что вы почувствовали, когда всё вспомнили?       — Горечь, тоску, тошноту. Брата даже некому было оплакивать. Он с родителями похоронен чёрт знает где в горах. А я всё не решаюсь спросить у Амане дорогу. Наверное, мне страшно. Каждый раз по ночам я вспоминаю то, чего раньше не помнил. Старые раны открываются вновь, и я уже не успеваю их заживлять. Луну затянуло тучами. Порыв ветра заставил Котецу качнуться и вздрогнуть. И только столп продолжал сидеть неподвижно, как статуя. Губы его посинели, волосы взмокли от росы, превратившись в мочалку с отдельными торчащими волосинками. Над домишкой кузнеца сгущался непроглядный туман.       — Банан гниёт незаметно, — заторможенно промямлил Котецу сквозь одеяло.       — Что? — опешил Муичиро, потеряв нить разговора.       — Сначала он темнеет, пока постепенно не станет чёрным. Но даже так его аромат всё ещё сладкий и привлекательный. За кожурой никто не замечает его гниль. Он не распадается, не покрывается дырами. В какой-то момент его оболочка просто трескается и рассыпается в прах. А под ней не остаётся ничего. Мальчик поднял глаза, чёрные, как дно колодца. В них не было ужаса. Не было жалости. Только холодное, взрослое любопытство. Такое бывает у детей, которые рано остались без родителей и научились смотреть на мир как на опасную загадку.       — С бананом меня ещё не сравнивали, — неловко бросил Токито после недолгого зрительного контакта и даже посмеялся. Этот грудной смех сквозь боль был похож на треск сухой ветки. Выстраданный, финальный, после которого уже ничего не починить и не вылечить. Муичиро действительно сломался.       — Если бы от вас осталась одна кожура, вы бы не боялись встретиться с прошлым. Вам больно, и вы боитесь. И ваша боль, это не то, что можно вырезать ножом, как подгнивающий кусок, а потом выбросить, — мальчик подвинулся ближе и накрыл ладонь столпа своей рукой. Она вдвое меньше, и Токито чувствовал шершавость и мозоли на нежной детской коже.       — Я знаю, вам тяжело. Тем более, это свалилось на вас в один момент. Не годами слёз от утраты, а резкой вспышкой. Хотите я как-нибудь схожу с вами туда, где похоронена ваша семья? Если вам станет грустно, я буду рядом, чтобы пожалеть и успокоить. Котецу договорил и почувствовал, как под его ладонью дрогнула чужая.       — Ты... очень странный ребёнок, — выдавил из себя столп как можно более ровным голосом. Но от Котецу ничего не спрячешь. От очень наблюдательного и проницательного мальчишки. Даже сейчас он что-то почувствовал и каким-то образом узнал, что стоит оставить мечника наедине с собой.       — Подумайте, я правда хочу помочь. А сейчас я, наверное, пойду, — Котецу дëрнулся и обнял себя за плечи. Он уже продрог до косточек и едва держал глаза открытыми.       — Спокойной ночи, Токито-сан! И он ушёл. Слышно было, как скрипел татами, как одеяло шуршало по полу, как Котецу протяжно зевал в темноте. Токито ещё долго сидел неподвижно. Луна снова вышла, и отполированные дощечки веранды засияли в её синем свете. Сверчки, которые молчали всё это время, начали робко подавать голос. Сначала один, потом второй, потом вся ночь наполнилась их трескучей песней. Муичиро медленно опустил голову. Лоб коснулся коленей. По ним стекла пара капель росы. Руки обхватили голени. Так сидят дети, когда им больно и некому пожаловаться. Так сидят старики, когда сил больше нет. Роса всё обильнее стекала по коже, поблëскивая в лунном свете. Или же это была не роса. Тянулись минуты. Десятки минут. Собственное тело окаменело и не слушалось, поэтому когда столп попытался встать, то пару раз чуть не рухнул обратно на энгаву. Затекли руки и ноги. Токито поправил ворот рубахи. Пальцы замерли на мгновение на груди, там, где сердце. Громко и быстро оно ломилось в рëбра, и это биение очаровало столпа. Он снова ненадолго застыл, наслаждаясь монотонным ритмом собственного сердца, а затем улыбнулся. На этот раз тепло и искренне.