Allégorie d'un printemps qui n'a pas eu lieu

Голоса в здании лишь становились громче - это был шум успеха, прежде невиданного Леонской галереи. Сегодня здесь представляла картина знаменитого художника, покорившего всю Европу, и каждый в этой толпе считал своим долгом отщипнуть хотя бы кусочек от его славы, хотя бы на мгновение прикоснуться к гению через бокал шампанского и пустые светские комплименты. Рафаэль любил внимание к своей персоне, но больше он любил конструктивную критику и, возможность послушать мнение обычных людей, не обязательно с научной степенью о его картине. Рафаэль передвигался размеренно, словно корабль в тихом океане. Костюм и цилиндр, скрывшие отличительные детали его персоны, он сровнялся вместе с гостями в главном зале. Было занятно интересно слышать что говорят группы сплетниц, или дамы, жаждущие заполучить внимание состоятельного кавалера. Самым забавным было не их суетливые жесты веером, а их лицо, когда уголки губ приспускались вниз, в попытке изобразить умное лицо. Они лишь кивали, глядя на картины, пока их спутники хвастливо делились знаниями о художниках, течениях в искусстве и своим уважаемым мнением. Голоса в здании становились лишь громче, ведь это был шум успеха... До момента пока не зашуршало её платье. Дивный оттенок голубого, что то бледнел, то приобретал уверенности и темнел, а после, прямо у аккуратных туфель, складывался на ткани подобно морской волны. Каштановые локоны, четко выведенные черты лица, будто их выгрировал влюбленный скульптор и печальный взгляд. Сколько бы не существовало вселенных, сколько бы не существовало временных линий, повсюду мерещились эти тёмно-зелёные глаза с примесью чистого золота. Быть может, она мираж? Его бред, которые он нещадно хочет вылакать до дна, став безумцем. Он, вправду, и есть безумец. Лишь безумец будет видеть её в каждом своём портрете, в каждом движении родной кисти, в каждом вздохе ощущать её дыхание, ведь она - воздух. Она... - Вивьен, дорогая, ты слышала о Le Peintre du Destin? - Ты о молодом художнике, заимевшем неоднозначную репутацию? - Ну чего ты, он вполне успешен! Как раз таки благодаря это неоднозначности, - захохотал Антуан Соваж. - Картины его и без того удивительны, - на выдохе прокомментировала супруга, остановившись у центральной картины. - Знаешь, дорогая, я вот думаю, может стоит такую картину приобрести в наш скромный дом? Что скажешь? - При обнявши за плечи супругу, Антуан стал смотреть картину вместе с ней. Уголки губ Вивьен слегка приподнялись, пока глаза гуляли по холсту. Осторожно вверх по изогнутым линиям, после небольшой завиток, остановка, будто это исследование было прогулкой по парку. Глубокий оттенок манил и казалось, что ещё несколько секунд и он поглотит зрителя в себя, в самый центр необъятной бездны художественного произведения. Только вот в этот самый момент сердце ускорило свой ритм, к рукам подбежала дрожь, а воздуха стало резко не хватать. - Дорогой, - неожиданно резко и громко начала Вивьен, пристедившись, прокашляла и продолжила. - Я считаю что сейчас не подходящее время для такой покупки. Возможно, на следующей выставке картина будет более стоящей. - Хочешь сказать, что тебе не понравилось? - Нет, я хочу тебе сказать, что она не совсем будет подходить под наш интерьер. - Я уж побоялся, что ты, быть можешь, боишься не случатся ли с нами беды после покупки этой картины. - Знаешь, - девушка стихла, - Это, на деле, тоже. Я переживая за твоё благополучие, да и у меня дурное предчувствие... - Ничего, - Антуан ласково накрыл ладонь супруги своей. - Если ты так говоришь, значит так и будет. Не утруждай себя беспокойством лишний раз. Чета Соваж так же спокойно выдвинулась с места, будто продолжая прогулку по галерее, и только Рафаэль наблюдал и знал, что движутся они к выходу. Его вмиг охватили внезапные чувства, которые после будто сошли на нет. Свет в округе погас, оставаясь лишь легким оттенком на нём и паре, удаляющейся в толпе. Было ощущение, будто его тело ему больше не принадлежит. Увиденное будто стало владеть способностями Медузы Горгоны, что заставило его медленно и нерешительно окаменеть от кончиков пальцев ног до верхушки головы. Осталась лишь безжалостная буря в районе солнечного сплетения и шум, что постепенно начинал выедать уши. Эти слова: плохие, хорошие о его картине сейчас казались до тошноты омерзительными. Костюм стал душить тело, а галстук плотно сжимал глотку, лишая кислорода. С резким пафосом художник покинул галерею, оставив после себя впечатление необразованного гостя. Хаос жил не только в нём, но и в его мастерской тем вечером. Резкие брызги и пятна занимали большую часть сидений и стен, и лишь окна, выложенные красивой мозаикой оставались еще не тронутыми. В ту ночь кисть Рафаэля двигалась не по его воле, а подчиняясь лихорадочному ритму его сердца. Он не писал портрет мадам Соваж - он создавал аллегорию, понятную лишь им двоим. На холсте начала проступать фигура женщины, чьи очертания напоминали Вивьен, но она была соткана из самой сути расцветающей природы. Её кожа светилась молочной белизной первоцветов, а волосы рассыпались по плечам каштановым каскадом, в который были вплетены едва распустившиеся бутоны лилий. Но в этой красоте таился ужас. Вместо изящных браслетов её запястья обвивали тонкие, острые стебли терновника, уходящие корнями в тяжелую, темную землю под её ногами. Цветы вокруг неё не тянулись к солнцу - они задыхались. Их нежные лепестки замерзали, превращаясь в холодный хрусталь, стоило им коснуться невидимой стеклянной стены, отделяющей героиню от остального мира. Рафаэль намеренно сделал фон мрачным: за спиной "Весны" бушевало штормовое море, к которому она тянула свободную руку, но стебли терновника держали её крепче любых железных кандалов. Это была не просто картина, а приговор её нынешней жизни. Приговор, написанный маслом и болью. - Смотри, Вивьен, - прошептал он в пустоту мастерской, нанося финальный мазок алой краски на шип терновника у её руки. - Смотри, во что они тебя превратили. Ты - весна, которой не дали наступить. Рафаэль отбросил кисть, и та с глухим стуком покатилась по испачканному полу. Его руки дрожали, а в груди жгло так, словно он сам только что проглотил расплавленный свинец. Он не мог просто отправить ей холст. Краски могли передать её плен, но они не могли сказать ей главного - того, что он помнил, даже если она забыла. Он перевернул еще влажный подрамник. Дерево пахло сыростью и мастерской. Взяв перо, художник на мгновение замер, а затем буквы, острые и неровные, начали ложиться на обратную сторону холста, прямо под слоем засыхающего масла. "Мадам... Вивьен. Я видел, как вы смотрели на мое море сегодня. Я видел, как дрожали ваши пальцы, и как вы искали кислород там, где другие видели лишь искусство. Вы боитесь этой картины, потому что узнали в ней свою темницу. Вы боитесь её, потому что узнали в ней меня. Сколько бы жизней ни прошло, сколько бы имен вы ни носили, я всегда узнаю этот взгляд. Я пишу это не как "знаменитый художник", а как человек, который тонет без вас в каждом из миров. Ваша душа - это весна, закованная в лед, но я обещаю: я стану тем солнцем, что его растопит. Если вы когда-нибудь почувствуете, что терновник сжимается слишком сильно - просто обернитесь. Я буду ждать там, где заканчиваются все дороги и начинается океан. Я любил вас до того, как время обрело счет и буду любить, когда последний холст превратится в прах. Позвольте мне спасти вас, Вивьен. Позвольте мне вернуть вам ваше море." Он не подписался. В этом не было нужды. Его почерк был такой же частью его существа, как и мазки на лице "Пленной весны".

***

Следующим утром в поместье Соваж был отправлен посыльный с подарком от неизвестного отправителя. Слуги приняли скрытый за плотной оберткой портрет как и остальные подарки, присланные приятелями, поклонниками и другими знакомыми людьми в честь дня рождения Мадам Соваж. В доме Соважей существовал строгий порядок: подарки сортировались с тщательностью бухгалтерских книг. Самые ценные - ювелирные украшения и антиквариат - представлялись лично хозяину, а те, что попроще, отправлялись в гостиную для украшения вечера. Судьба остальных была прозаична. То, что Антуан находил "недостойным" статуса своей супруги или слишком навязчивым, безжалостно передавалось на попечение местному церковному приходу или в дар городским приютам для бедняков. В таких случаях для Антуана благотворительность была лишь способом подчеркнуть своё превосходство, чем актом милосердия. Портрет Рафаэля, лишенный золоченой рамы и громкого имени на обертке, в этой иерархии оказался где-то на задворках. Он не дождался ни взгляда Вивьен, ни прикосновения её рук. В суматохе подготовки к вечернему приему, когда дом наполнился ароматом жареной дичи и блеском столового серебра, управляющий просто кивнул слуге на неприметный сверток. - Унеси это в западное крыло, в кладовую к старой мебели. Там разберемся, когда закончится торжество. Слуга кивнул, подхватил подарок и потащил его по длинным коридорам. Он не чувствовал ни жара, исходящего от холста, ни отчаянной мольбы, запертой на обороте. В темной кладовой, среди пыльных портьер и сломанных стульев, картина заняла свое место в углу, лицом к стене. Величайшее признание в любви, способное разрушить стены этого дома, осталось томиться в тишине. А в другом крыле поместья Вивьен принимала гостей, натянуто улыбаясь и прижимая руку к груди, где всё еще тлела необъяснимая, пульсирующая тревога.