Ты, да я, да мы с тобой

Небо над сейрейтеем непохоже на небо генсея. Оно чистое, высокое, неприкасаемое. Единственное, что смеет упираться в него - башня раскаинья, венчающая бараки первого отряда. Это поэтично, красиво и печально. Роджуро, отложивший документы в сторону еще минут 15 назад, никак не мог оторвать взгляда от этого пика. В груди мешалась горечь напополам со злым весельем, приправленная усталостью и тоской. Он восхищался небом сейрейтея. Его первая вариация банкая, пылкая, но неловкая, если смотреть с высоты опыта, была посвящена именно ему. В те времена он заслушивался Густафом Малером*, даже сумел раз выбить себе выходной, чтобы сходить на концерт и потом долго, очень долго не выбирался из той части леса за руконгаем, которую приметил себе для тренировок с кнутом еще в академии. Именно там он делал переложения симфонии для Киншары и долго, бесконечно долго по ощущениям разучивал то, что сам же и отредактировал. Allegro maestoso придавливало тяжестью гробов, оглушало хлопками их крышек и глухим звоном, проходящим по позвонкам от ударов молотков по гвоздям. Скоростью,с которой нужно было танцевать, чтобы увидеть вторую часть, чтобы не пасть жертвой бесконечного рондо полусмерти. Andante moderato давило долгой, почти полной тишиной. Ощущением, что ты возновишься на небо, проходя через ад. [Внутренности разрываются под давлением, сознание ломается от грохота фанфар]. In ruhig fließender Bewegung сочетало в себе то, что слушатель сумел понять в прошлых частях и даже чуть-чуть помогало: Киншара оплетал его собой [металлическая змея могла легко сломать шею, а дирижерская палочка лишить глаз, чтобы слушатель не отвлекался,но этого не достаточно], делая восхитительно похожим на остальных членов труппы Роджуро, после чего они танцевали, растягиваясь, делясь и смешиваясь между собой, как и происходило с партиями, подменяющими друг друга, сливающимися, проникающими под кожу и растворяющими в себе молитвы невоскресших, слушателей, готовых осознать и полюбить смысл, вложенный Густафом в его музыку, увидеть красоту облаков в отражении собственной крови. Шинджи, ставший капитаном несколько раньше и учавствующий в его, Роджиро, экзамене на капитана, наблюдая его едва сдерживаемый в процессе объяснений восторг, сказал сильно после, когда они из просто неплохих знакомых, учившихся в стенах одной академии в одном поколении стали кем-то вроде друзей, что тогда подумал о том, что его банкай не предназначен для убийства в привычном смысле и что Роз -лишнее подтверждение мнения о том, что нормальных среди капитанов просто нет. Они все были знакомы еще с академии. На время потеряв друг друга извиду, вновь сошлись, уже гораздо крепче, создав связь, что не сумел разрушить даже Айзен (если бы они знали.. хотя история не знает сослагательного наклонения, так что оставим), стали товарищами. Позже - друзьями, еще позже - семьей. Со всеми. Кроме Лава. Лав был на курс младше, но вечно одергивал "Роза", чтобы тот не выпендривался слишком сильно. Роз в ответ считал, что цитирование книг и объяснение сюжета даже тем, кто не интересовался - плохой тон и вообще, рассуждения вслух еще никого не убили и его, Роза, мысли при этом достаточно прекрасны, чтобы служить не только отвлечению противника, но и украшением поля боя. Ни тогда, ни через несколько сотен лет они так и не пришли к единому мнению по этому вопросу. Зато изменилось многое другое. в мире людей, вновь подчиняя занпакто, пытаясь примириться с новыми ощущениями, он будто впервые по-настоящему касался этого мира. Низкого в своей откровенной грязи, но высокого крышами домов, которые позволяли подниматься ей выше даже, чем плыли облака в особенно сумрачные дни. Когда он порвал собственный шикай, фальшивящий и делающий больно слуху [душе] своей неискренностью, неспособностью предаться чистым мечтам о высоте, Лав напомнил ему про историю Икара. Он же, удивительно упорно и твердо, пускай тогда Роз и не видел причины для этого, провел его по своим любимым местам мира людей [оказал знак доверия, показал, лежбища]. Бесконечно трогал его, обычно отстраненного ото всех, делал, что хотел, говорил, что хотел, но почему-то от этого становилось легче. «Так поступают герои» - говорил Лав, пьяно и глупо шутя, когда они в четыре часа ночи по одним звездам известным причинам пошли покупать джамп за последний год «во что бы то не встало». «Так поступаешь ты» - думал Роз и понимал, что улыбается. Между ними всегда был звон кликов: на тренировках, спарингах, боях не на жизнь, а насмерть, если они оказывались по разные стороны барикад. И такое бывало, да. Правда всего раз, но это разве важно? В этом веке, дне, году, руки чаще, чем когда бы то ни было дрожали под мощьб ударов, искры летели яркие и настоящие. Классика не оставила сердце Роза, но его музыка изменилась, как и он сам. Собирая себя из осколков прошлого, он заточил клыки и когти. Перестал скрывать, научился наслаждаться собственной и чужой яростью. Сбросил обязательства быть человеком и вдохнул полные легкие пепла, в который обратился сам под чужими пальцами. Лав - острота и вязкость, сладость и болотная закись - оказался неожиданно близко. Держал когтистую лапу на его пульте, отдал собственный в ответ. Пожалуй, Роз не мог бы назвать существа, которому доверял бы больше, чем тому, кто способен его убить в любое мгновение. По-сути, тому, кто ему равен, если не сильнее, но все еще ничего не сделал. Он восхищался небом сейрейтея, далеким и недостижимым, но любил синеву генсея. Переменчивую, редко комфортную, расстраивающую струны, но близкую, позволяющую зачерпнуть себя в ладони и выпить также, как пьют ихор, смешанный с кровью из чаш-позвонков. Грязная, некрасивая, жестокая, кровавая, местами мерзкая связь, как могли бы сказать со стороны, была для них обоих ценнее, чем собственные жизни, выгрызенные у законов природы, попранной трижды. [Большие теплые ладони зарылись в волосы, острое, как кончиком иглы, касание прошлось по кадыку] Кажущийся нежным шепот, на деле звучащий также, как и обычно, лишь с фантомным трением стали о сталь: - пойдем отсюда, ты все равно бездельничаешь - Авидья***, колючестью в реацу, гранью клыков по запястью руки, касающейся горла, урчанием, откровенной, почти мазохистской игрой с нитью связи приветствует, шепчет Роузу забрать того, кого так долго не было, себе и сделать так, чтобы больше не расставаться настолько, что от невозможности трогать хотелось выть. Гаки****, если суть по чуть сжавшейся на горле руке, был схожего мнения. - знаешь, когда приглашаешь на свидание, нужно знать, куда - мягко коснулся сухими губами запястья лава, там, где недавно оставил укус, немного жалея, что не прокусил сильнее. Но время еще будет. Лаву можно побыть в сообществе три дня, потом Роз спустится на четыре. Кажется, что неделя - большой срок, но не для них, особенно когда расставание трещит по костям морозами. - идем, раз согласен Простая фраза, звучавшая еще давным-давно, стала последним толчком и Роджуро, оставив стол, бумаги и печатку на них памятником собственной жадности и своенравности, оказался утянут в череду прыжков сюнпо Лавом, стремящимся куда-то за руконгай. Они остановились у озерца, окруженного непролазной чащей и считавшегося несчастливым. Лав, мазнув взглядом по коробкам с едой, пледам и спальникам, убедился, что все на месте. Прикрыл глаза, провероверяя, чтобы никого в ближайшей духовной миле отсюда не было. Выдохнул носом, чуть расслабляясь. Это место показал ему на третьем году их службы в гëтее Роз. Просто привел сюда однажды молча, после того, как Лав посетовал, что мест для тренировок занпакто с высокой разрушительной силой категорически мало и все заняты старшими по званию. "Привел к себе в логово" - мурлычет Гаки, в очередной раз подслушивающий мысли. Лав не стал спорить. Зачем, если, по-сути, он прав? Кроме сражений, безымянное озеро видело, как Айкава объясняет Розу прелести современной литературы и тот факт, что "даже не-классика может быть интересной, сложной и какой угодно, ты только возьми и начни читать, а не спорь без аргументов, умник", в ответ на следующий день выслушивая лекию о значении музыки, символизме в ней и том, как вообще можно записать звук из головы на бумагу и сделать из этого потом что-то,что такие как он, Роджуро, будут разбирать. Оно наблюдало их ссоры, примирения, медленное сближение. Именно в нем Лав впервые касался неба и звезд, поверив чужому восхищению звуками, которых не мог расслышать. - Время идет, а тут ничего не меняется - улыбается Роз, уже раскрывший коробки с их ужином. - звучишь, как старик - Айкава, оставив лишние мысли, присоединяется к тому, кому был готов поверить, что бы он не нес, даже если зачастую это филосовско-пафосный бред. - может и так Они подготавливают друг для друга палочки, как давно привыкли, обмениваются любимыми частичками пищи, деля не ее, но жизнь, которую она поддерживает. Их тишина давно успокоилась. Оттенилась войнами и болью, пройденными жаром и холодом, треском костей и звуком рвущихся жил. Они не остановились, но, смешивая дыхания, позволяя реацу создать коктейль, ядовитый для всех чужих, наблюдали за тем, как звезды сменяют друг друга и знали, что, стоит потянуться - дотронутся. До них. До друг друга.