ТЫ ЖЕ ГОВОРИЛ, ЧТО МЕНЯ НИКТО НЕ ТРОНЕТ

Феликс сидел на заднем дворе детского дома на старой деревянной скамейке, покачивая ноги в ободранных кроссовках. Дерево впивалось в бёдра через тонкие штаны, оставляя красные следы на молодой и нежной коже, но он не обращал внимания. Он чистил мандарин. Аккуратно, долго, снимая белую кожицу с каждой дольки и кладя остатки куда-то сбоку. Мандарин дала воспитательница — тётя Боми, единственная, кто иногда смотрела на него не с жалостью, а с чем-то похожим на вину. Она знала, что у него отбирают еду. Ничего не могла сделать. Но мандарин дала, лишь бы просто не помер. А то с бумагами наверняка долго разбираться. — О, снова этот доходяга жрёт, — раздалось сзади. Феликс не обернулся. Он знал эти голоса. Трое парней постарше, шестнадцать-семнадцать лет, которых никто не усыновлял уже лет так пять. Они выросли в этом доме, как и сам Ли, и решили, что им здесь всё можно. Они отбирали у младших еду, игрушки, особенно одежду, чтобы быть наравне с нынешними подростками. Феликс попадался им особенно часто — он был тихим, не жаловался, не дрался. Просто отдавал и уходил. — Угомоните своё траханье уже, — сказал кто-то сбоку. Феликс поднял глаза. Хёнджин. Высокий для своих шестнадцати, широкий в плечах, с лицом, которое не умело улыбаться по-настоящему после того, как попал в детдом. Он подошёл к скамейке, сел рядом, так близко, что их бёдра касались. Как и всегда. Рядом с ним Хван не мог не прикасаться. Парни постарше переглянулись и ушли. С Хёнджином они не связывались. Не потому что боялись, нет, — он никогда ни с кем не дрался. Просто в нём было что-то, от чего людям становилось не по себе. Какая-то пустота, которая пугала больше, чем кулаки. — Спасибо, — тихо сказал Феликс, отрывая дольку мандарина, как будто ничего не произошло. Хёнджин взял его за подбородок, повернул к себе и чмокнул в щёку. Коротко, сухо, будто проверял, как отреагирует. Феликс слегка покраснел, но не отдёрнулся. Но потом Хёнджин забрал мандарин. Просто взял из рук, отломил и откусил половину дольки, прожевал. — Сладкий, — сказал он насчёт мандарина или в адрес парня. Феликс не сказал, что это его единственная еда за день. Не сказал, что он голоден. Не сказал, что утром парни отобрали у него хлеб и рис, а в обед — кашу. Он просто улыбнулся той своей мягкой, стеснительной улыбкой, которая делала его похожим на котёнка. — Угощайся, — сказал он. Хёнджин кивнул и доел мандарин. Встал, поправил воротник и ушёл в сторону корпуса. Феликс остался сидеть на скамейке, чувствуя на щеке след от поцелуя. И как урчит живот. Так он просидел до вечера. Никто к нему больше не приходил. *** Ему было тринадцать, когда Хёнджин появился в детском доме. Новенький. Высокий для тринадцати даже тогда, молчаливый и с невероятно пухлыми губами. Воспитательница поставила его в одну комнату с Феликсом, потому что других мест не было. Феликс тогда боялся собственной тени и особенно других детей, поэтому воспитательницы его пощадили. Первую неделю Хёнджин не разговаривал с ним. Просто ложился спать, вставал, ходил на завтрак, обед, ужин, играл с другими, как нормальный ребёнок, пытавшийся забыть свою причину, по которой попал сюда. Феликс привык к тишине. Он думал, что новый сосед такой же, как он. Только лучше, красивее, харизматичнее. Всё изменилось, когда старшие парни решили проверить новенького. Они зажали Хёнджина в туалете, требовали, чтобы он отдал свои новые кроссовки. Феликс случайно зашёл и замер в дверях. Парни обернулись на него и сразу подошли к нему, захватывая в свои уродливые лапы и закрывая дверь позади. Один толкнул в грудь. Больно. — Ты вовремя, блондинчик. Мы как раз заскучали~ Хёнджин вышел из-за их спин. Он не дрался. Просто схватил того, кто толкнул Феликса, за шкирку и прижал лицом к кафелю. Сильно. Так, что разбил ему нос и кровь растеклась по его лицу, размазывась на относительно новой кофте. Парни в итоге разбежались, пообещав нажаловаться воспитательнице. Хёнджин вытер руку о штаны и посмотрел на Феликса. — Ты в порядке? Феликс кивнул, не в силах вымолвить слово. За него впервые заступились. Ли поджимал губы, в глазах наступила влага, но он не плакал. Никогда. С тех пор они стали ходить вместе. Не то чтобы дружить — Феликс не знал, что значит дружить. Просто был. Просто Хёнджин всегда был рядом. Иногда они сидели на подоконнике в коридоре и молчали. Иногда Хёнджин брал его за руку и водил пальцем по костяшкам, считая их, когда они сидели на заднем дворе рано утром, пропуская завтраки (они им не нравились), чтобы потратить это время на их двоих. А потом, через месяц, он поцеловал его. В подсобке, где хранили старые матрасы, украв у воспитательницы Боми ключ специально для этого. Феликс прижимался спиной к стене, а Хёнджин нависал над ним, держа двумя руками за лицо. Поцелуй был неловким, жёстким, чуть влажным. Феликс не знал, что делать, просто стоял, закрыв глаза. Он не знал что это, но читал в какой-то книге, что это проявление глубоких чувств. После этого осознания его короткие пальцы, которые он ненавидел, схватили футболку парня по бокам. Хёнджин отстранился, посмотрел на его покрасневшие губы и сказал: — Никому не говори. — И ты тоже. Хёнджин нежно улыбнулся и поцеловал в лоб. Этот жест был таким чувственным, что сердце Ли невольно пропустило удар, и затем быстрее застучало, как никогда раньше. — Это наш с тобой маленький секретик. Феликс не говорил. Он вообще никому ничего не говорил. Только заметил, что начал читать больше книг, в которых особенно часто фигурирует слово "романтика". *** Через два года, когда Феликсу уже исполнилось пятнадцать, в детский дом приехали молодые родители. Дорогая машина, чистая одежда, улыбки, которые не касались глаз. Они выбирали. Смотрели на детей, как на товар. На двух девочек-близняшек, которые всё время держались за руки. «Так воспитательница Бомин сказала нам сделать» — отвечали они, когда у них спрашивали, почем они не отливают друг от друга ни на секунду, когда кто-то приезжает. Им было по семь лет. Светленькие, пухлые, здоровые. Феликс сидел в углу и смотрел, как их уводят, даже не посмотрев на другую половину детей. Девочки улыбались, махали ручками. Кто-то плакал от зависти. Феликс не плакал. Его никогда не забирали, хотя попал он сюда будучи младенцем. Слишком худой, слишком бледный, слишком тихий. И всем всё равно, что он ещё растёт и сама по себе у него такая кожа и характер. В личном деле было написано: «Часто болеет, ослабленный иммунитет, требует дополнительного ухода». Это была ложь. Ли редко болел даже обычной простудой. Родителям не хотелось тратить деньги на здоровье. Им хотелось красивых, послушных, необременительных детей, которые будут им благодарны всю оставшуюся жизнь. Хёнджина наоборот пытались забрать дважды. Первый раз — через год, как попал в детдом. Пришла женщина с печальными глазами и тортом. Мальчик ей понравился и как она сказала: «Он похож на моего умершего сына». Хёнджин сидел на подоконнике и не слез. Просто игнорировал её. Она ушла со слезами на глазах. Второй раз — через ещё месяц. Можно сказать почти сразу же. Мужчина в дорогом костюме предлагал ему комнату, компьютер, собаку, конфеты. Хёнджин посмотрел на него пустыми глазами и сказал: «Я не хочу. Ты говоришь как типичный педофил». Мужчина обиделся и ушёл. — Почему ты не хочешь? — спросил его Феликс однажды вечером. — Тот дядька был богатым. У него часы дорогие, по телевизору показывали. Хёнджин лежал на кровати, смотрел в потолок. Рядом приютился Ликс, его гладили по голове, перебирали волосы. А под щекой его была медленно подымающаяся и опускающаяся грудная клетка. — Я не хочу быть ничьей заменой и тем более игрушкой или затычкой в строке "обязательных планов на жизнь". Вот и всё. Феликс понял и кивнул. — Хёнджин… — позвал Феликс через пару секунд. — Мм? — голос Хвана был уже сонным. Конечно, когда тепло под бочком тут каждый уснёт. — Я правда выгляжу больным? Рука Хёнджина, которая до этого трепала пряди, замерла на секунду. Но потом продолжила, теперь с неуверенностью. Волновался. Что было нетипично для такого парня, как Хёнджин. — Ты из-за тех мудаков так решил? Хван опустил взгялд на парня и они переглянулись. Феликс смотрел прямо в глаза, не отрывая взгляда и почти не моргая. Его маленькая ручка сжала меховую кофту на груди самого близкого человека, за всю его жизнь. — Да, — тихо сказал он, поджав губы. Хёнджин не спешил с ответом. Он думал, как бы ответить так, чтобы парень в этом больше никогда не сомневался. — Феликс, — начал сразу с серьёзного тона. — Ты — самый красивый, добрый, спокойный, в отличии от всех этих мудил здесь, и невероятно милый. Те, кто тебя не хочет брать — ебланы и долбаёбы. Слышишь? Вот вспомни ту тётку первую, что приходила за мной. Я просто был похож на её СЫНА карл. А не потому что я ей там чем-то понравился. Даже если бы у меня была опухоль последней стадии и я сдох завтра, она бы всё равно бы хотела взять меня. Больная дура. Поэтому не волнуйся на этот счёт. Просто люди дауны, которые выбирают таких гадких как и они. Помнишь тех близняшек? Это они постоянно просили дополнительные порции, хотя знали, что они ограничены и не всем детям достанется. Поэтому они были самыми жирными. Да и сами наши воспитательницы не промах, кроме Боми конечно. Вердикт такой, Феликс. ТЫ — самый лучший человек из всех, что я жизнь встречал. Ты не лжёшь, не нарушаешь правила, да и просто невероятно хороший человек, — Хёнджин замолчал на секунду, переводя дыхание. — Не обращай на мусор внимание. Ты достоин лучшего. В словах я не силён, но зато силён в объятьях. Феликса обхватили две сильные руки. Он ничего не ответил, но уткнулся носом в шею и обнял в ответ. — У меня рука затекла, ты на неё лег, — сказал через время Ликс. — Ой, прости, котёнок. и поцеловал в висок, поменяв их положение. *** Однажды, через месяц после того важного разговора, Хёнджина не было весь день. Феликс искал его везде — в столовой, в коридорах, на заднем дворе. Нигде. Воспитатели говорили: «Не знаем, может, в сарай залез». Но Феликс знал, что нет. Он не спал ночь. Сидел на кровати, сжимая в руках край одеяла, и ждал. Хёнджин вернулся только через день. Весь в пыли, с каким-то странным блеском в глазах. — Где ты был? — спросил Феликс, когда они остались вдвоём. Хёнджин усмехнулся. Сел рядом, взял его за руку. — За забором. — Как? — Там дыра. Сзади, за кустами. Если пролезть, то можно выйти на улицу. Феликс смотрел на него широкими глазами. — А что там? Хёнджин пожал плечами. — Там просто мир. Люди, машины, лавочки. Можешь идти куда хочешь. Делать что хочешь. Никто тебя трогать не будет, — Хёнджин поцеловал костяшки и ухмыльнулся, видя озадаченность в глаза. — Просто захотелось погулять немного. А то соскучился по родным местам. Феликс задумался. Он никогда не был за забором. Всю свою жизнь он прожил в этих стенах. Родители принесли его сюда, может и не они вовсе, когда ему было три месяца, и больше никогда не приходили. Детский дом был его вселенной. Столовая, спальня, коридор, задний двор с одной деревянной скамейкой. Он думал, что мир — это и есть этот забор. Оказывается, нет. Ночью, когда все уснули, Феликс открыл окно. Первый этаж. Прыжок — и он стоял на холодной земле в одних носках. Он обошёл корпус, нашёл дыру в заборе, начал пролазить, но зацепился о деревяшку и случайно порвал край пижамной футболки. Насрать. Он всё равно пролез. Улица была тёмной и пустой. Фонари горели через один. Где-то лаяла собака. Феликс прошёл до угла, увидел спящий магазин, пустую парковку. Сесть было некуда. Он постоял пять минут, погладил кота, который вышел из-под машины и сразу полез тереться об ноги, и пошёл обратно. Он лёг в кровать и улыбался до самого утра. Каждую ночь он выходил. Сначала на полчаса. Потом на час. Потом он доходил до парка, сидел на лавочке, смотрел на небо. Ему казалось, что он становится больше. Что этот мир — настоящий — принадлежит ему. Что он может остаться. И никто его не прогонит. Через три недели Феликс решил. Он больше не вернётся. Он собрал рюкзак. Три футболки, две пары носков, сменные трусы. На кухню пробрался ночью, когда все спали. Взял хлеб, пару яблок, булочку с корицей, которую пекли по воскресеньям. Перед уходом, он посмотрел на спящего Хёнджина. Он ничего не знал о ночных похождения Феликса, по крайней мере сам Ли ничего не говорил. Парень мирно дышал. Феликс наклонился и поцеловал в губы, впервые за всё время он сам, когда они были вместе. После вылез в окно, пролез через дыру, пошёл в парк. Хёнджина он не предупредил. Не потому что боялся. Просто знал — Хёнджин всё равно ничего не чувствует. Он не скажет «не уходи». Не обнимет. Не заплачет. У них не было любви. Только поцелуи в подсобке и пустые разговоры. Раньше, когда каждый поцелуй отдавался ударом в сердце, он думал, что нравится Хвану. Но в дальнейшем, когда поцелуи больше походили на "необходимость", он поменял своё мнение. Но никогда не задумывался об этом всерьёз. Да и зачем? Какой смысл во всём этом? Феликс сел на ту самую лавочку. Достал булочку. Откусил. Она была сладкой. Небо было чёрным, звёзд почти не видно. Ему было страшно. Но свободно. Впервые в жизни по-настоящему свободно. Он не знал, что за ним следят. *** Тени сгустились. Феликс жевал булочку, смотрел на фонари. Ему казалось, что он слышит шаги. Сзади. Медленные, тяжёлые. Он обернулся — никого. Показалось. Он откусил ещё кусок. Сладко. Корица таяла во рту. Тепло. В груди росло что-то большое — страх. — Эй, мальчик, — раздалось откуда-то справа. Феликс не успел повернуть голову. Удар пришёлся в затылок. Резкий, тяжёлый, словно в череп вогнали гвоздь. В глазах взорвался белый свет, потом красный, потом чёрный. Булочка упала на землю. Тело обмякло. Кто-то схватил его за куртку, дёрнул. В темноте мелькнуло лицо — мужское, с широкой улыбкой и пустыми глазами. — Спокойной ночи, — сказал мужчина. Феликс попытался закричать, но из горла вырвался только хрип. Потом — темнота. Иногда он открывал глаза на секунду. Видел асфальт, который уплывал вниз. Чувствовал, что его несут на плече — жёсткое, твёрдое плечо давило в живот. Слышал шаги — быстрые, уверенные. Кричать не было сил. И смысла. Никто не поможет. Потом темнота сомкнулась окончательно. *** Хёнджин проснулся от тишины. В комнате было слишком тихо. Он протянул руку к соседней кровати — пусто. Простыня холодная. Не спали несколько часов или вовсе к ней не прикасались. Он сел, потёр лицо. — Феликс? Никто не ответил. Хёнджин резко встал, обошёл всю комнату. Под кроватью — ничего. В шкафу — только его вещи, но не все. Его рюкзак исчез. Хёнджин вышел в коридор, бегая в разные комнаты. Ничего. Спросил у первого попавшегося мальчишку: — Ты видел Феликса? — Не-а. Он спросил у другого. У третьего. У воспитательницы. У поварихи. Никто не видел. Никто не знал. Феликс исчез. Хёнджин прошёл на задний двор, где они часто былм. Сегодня на скамейке никто не сидел. Мандарина тоже не было. Он обошёл здание, заглянул в сарай, в подсобку, туда, где они целовались в первый раз. Пусто. Только запах пыли и старой ткани. — Куда ты пошёл? — спросил он вслух. Никто не ответил. Хёнджин сел на подоконник в коридоре. Смотрел в окно на забор. Дыру за кустами он знал. Феликс туда лазил, Хёнджин видел, но не останавливал. Думал, тот просто гуляет. А теперь Феликса не было. Хёнджин не умел плакать. Он сидел, смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри него открывается какая-то огромная пустота. Будто вынули что-то важное. То, чего он сам не замечал. А теперь — поздно. Он не знал, где искать. Не знал, с чего начать. Знал только одно — Феликс ушёл. И, кажется, навсегда. — Идиот, — сказал он в пустоту. И остался сидеть на подоконнике до самой ночи.