Осознание

Ты спрашиваешь, как она выглядела. Я мог бы сказать — как пощечина. Но пощечину ты хотя бы ожидаешь. Лиз была… черно-белым воспоминанием, которое вдруг стало цветным. Только цветов не было. Был свет. Был удар где-то под ребрами. И был этот гребаный бар, который за секунду до этого казался таким уютным, таким моим, а потом вдруг превратился в декорацию к чужому фильму. Мы зашли туда где-то около одиннадцати. Я, Марти, Крис. Марти тогда только развелся, поэтому он пил молча и смотрел в одну точку. Крис, наоборот, говорил без остановки — про контракт, про нового клиента, про то, что «жизнь налаживается, парни, вы только посмотрите». Я слушал вполуха. У меня у самого в тот день закрылась важная сделка, и я чувствовал тупое, приятное опустошение, когда мозг наконец перестает жужжать и просто плывет по течению. Мы встали у стойки. Длинная, дубовая. Протертая тысячами локтей. Сзади — подсвеченные бутылки: виски, джин, какой-то ликер цвета ржавчины. Зеркала в потертой оправе. В них отражались мы — трое мужчин в дорогих пиджаках, с уставшими лицами, которые пытаются выглядеть бодрыми. Я заказал водку. — Снова водку? — спросил Крис, приподнимая бровь. — Снова, — сказал я. Бармен поставил передо мной рюмку. Толстое дно, кверху расширяется — как колокольчик. Я люблю такие. В них есть вес. Когда ставишь ее на стойку, слышно: тук. Не звон, не дребезг — глухой, уверенный звук. Как будто говоришь миру: я здесь, я плачу, и мне плевать. Я выпил первую. Горло обожгло, потом отпустило. Вторая пошла легче. Третью я уже не заметил. Мы говорили о всякой ерунде. Крис травил байку про клиента, который пытался подписать договор салфеткой из ресторана. Марти хмыкнул — первый раз за вечер. Я повернул голову и увидел двух девушек в углу. Блондинки. Одна в красном, другая в черном. Они смеялись, запрокидывая головы, и на секунду я подумал: а почему бы и нет? Но не пошел. Потому что в тот самый момент, когда я уже собрался взять четвертую рюмку и двинуться к ним, что-то случилось. Я не знаю, как это объяснить. В баре было шумно — музыка, голоса, звон посуды. Но вдруг этот шум стал… ватным. Как будто кто-то нажал «паузу» на пульте, а потом включил звук заново, но уже не весь, а только одну частоту. Я обернулся.

***

Ты спросишь — зачем? Я и сам не знаю. Просто… бывает такое чувство. Когда ты стоишь у стойки, пьешь, расслаблен, и вдруг затылком чувствуешь, что сзади что-то изменилось. Свет? Тень? Воздух стал плотнее? Я обернулся. И чуть не выронил рюмку. Сначала я увидел только силуэт. Женский. Тонкий, острый, как лезвие. Она стояла у входа — там, где тяжелая портьера чуть сдвинута в сторону, и из холла падал холодный синий свет. В баре было тепло, лампы горели приглушенно, а этот свет из коридора — стерильный, больничный — резал глаза. Но она стояла прямо в нем, как на сцене. Потом я разглядел детали. Черная курточка. Приталенная. Наверное из тонкой кожи или какой-то ткани, которая ловит свет и переливается. Волосы забраны — наверх, туго, так что видны уши, шея, эти… скулы. Боже, ее скулы. Я не помню, чтобы у нее были такие скулы в школе. Она была… ну, ты знаешь. Круглолицая. Мягкая. Вся какая-то съежившаяся, будто хотела занимать как можно меньше места. А тут — будто ее вылепили заново. Граненая, острая, опасная. Она окинула взглядом зал. Не торопясь. Как будто оценивала, стоит ли ей вообще здесь находиться. Я видел, как скользит ее взгляд по столикам, по лицам, по висячим лампам над баром. И когда он дошел до меня… Не знаю, узнала ли она меня сразу. Наверное, нет. Я стоял в тени, за спинами Криса и Марти. Но я видел, как ее лицо вдруг замерло. Как будто она наткнулась на стену. А потом она медленно, очень медленно перевела взгляд на меня. Узнала. Я не улыбнулся. Я вообще забыл, как дышать.

***

Знаешь, что самое смешное? Когда ты долго не видишь человека, ты думаешь, что он остался прежним. Ну, постарел немного, ну, прическу сменил. А тут — будто не туда посмотрел. Будто перепутал каналы. Я помнил Элизабет — Лиз, как мы ее называли — толстушкой. Дурнушкой, по тем нашим меркам. Заучкой, которая сидела на первой парте и боялась поднять глаз. Мы над ней прикалывались. По-доброму? Нет. Не по-доброму. Мы были молодыми, тупыми и жестокими. Она была легкой мишенью. Доброй. Всегда давала списать, если мы забывали сделать домашку. Никогда не жаловалась. Просто смотрела в сторону и сжимала губы. А теперь эта же женщина стояла в дверях бара, и весь зал, казалось, сдвинулся на миллиметр, чтобы дать ей место. Она сделала шаг. Потом второй. Она шла не к нам — она просто двигалась в сторону барной стойки, но ее траектория проходила мимо. И когда она проходила мимо, я почувствовал запах. Не духов — чего-то горького, древесного, с примесью апельсиновой корки. Дорогой запах. Запах человека, который может себе позволить не кричать о своем присутствии. Она села через три стула от меня. Сняла куртку — под ней оказался тонкий черный свитер, водолазка, облегающая шею. Я смотрел, как она кладет локти на стойку. Как поправляет ремешок часов — мужских, больших, с квадратным циферблатом. Как заказывает что-то бармену, даже не глядя на меню. Она была спокойна. Абсолютно. Как будто каждый день входила в бары, снимала куртку, поправляла часы и заказывала тот же напиток, что и всегда. Я не мог отвести взгляд. — Винс? — Крис тронул меня за плечо. — Ты чего застыл? — Ничего, — сказал я, но голос прозвучал чуждо. — Ты ее знаешь? — Когда-то… — я запнулся. — Да. Знал.

***

Вот тут ты бы меня спросил: «И что ты сделал?» А я бы ответил: «То, что всегда делаю. То, что не надо было делать». Я подошел к ней.

***

Я помню каждую секунду этого пути. Шесть шагов. Три стула. Я чувствовал, как подошвы моих ботинок липнут к полу — кто-то пролил пиво. Я чувствовал, как рубашка прилипла к спине. Я чувствовал этот дурацкий стук в груди — не от страха, нет. От… предвкушения? От надежды? Черт его знает. Я встал рядом с ней. Оперся локтем о стойку, как будто мы старые приятели. — Лиз? — сказал я. Она повернула голову. Я не забыл ее глаза. Они были серыми, какими-то… акварельными. А тут — сталь. Холодная, отполированная сталь. Она смотрела на меня, и я вдруг понял, что она меня не боится. Вообще. Совсем. Не съеживается, не смотрит в сторону. Просто смотрит. Как на картинку в музее, которая не вызывает никаких эмоций. — Здравствуй, Винсент, — сказала она. Голос низкий, спокойный. — Не ожидала тебя здесь увидеть. — А я тебя — тем более, — я попытался улыбнуться. — Ты прекрасно выглядишь. Она не ответила на улыбку. Она взяла бокал — узкий, с янтарной жидкостью — и сделала маленький глоток. Я смотрел, как она сглатывает. Как ставит бокал обратно, точно на то же место — даже след от пальца совпадает. — Спасибо, — сказала она. Без тепла. Просто констатация факта. Я должен был уйти. В моем мозгу загорелась красная лампочка: не продолжай, не дави, уходи. Но я не ушел. Потому что я — Винсент Стивенс, и я всегда дожимаю. Всегда. До конца. — Слушай, Лиз… — начал я. — Я знаю, что в школе мы были идиотами. Я… ну, мы были молодыми. Я хотел сказать, что… — Ты хочешь извиниться? — перебила она. Я запнулся. — Ну… да. В общем, да. Она убрала руку от бокала. Повернулась ко мне всем корпусом. И теперь я видел ее всю — линию плеч, изгиб шеи, эти руки, которые лежали на столешнице, расслабленные, но готовые к чему угодно. Она была маленькой — мне по плечо. Но она занимала столько места, будто выросла вдвое. — Знаешь, Винсент, — сказала она, и в ее голосе впервые появилась эмоция. Не злость. Не боль. Что-то другое. Что-то, от чего у меня заледенели пальцы. — Я потратила десять лет, чтобы забыть, как вы называли меня «китом». Сколько раз вы прятали мои учебники. Сколько раз вы смеялись, когда я плакала в туалете. Она сделала паузу. — Я не хочу твоих извинений. Они мне не нужны. Я открыл рот, но она не дала мне сказать. — Ты думаешь, что подойти ко мне сейчас — это храбрость? — ее бровь чуть приподнялась. — Думаешь, я должна растаять от того, что красивый мальчик из школы наконец заметил, что я стала «прекрасно выглядеть»? — Лиз, я не… — Ты не то чтобы плохой человек, Винсент, — она взяла бокал и допила за раз. — Ты просто пустой. Всегда был пустым. И сейчас пришел сюда, чтобы я заполнила тебя собой. Но я не собираюсь быть твоим лекарством. Она встала. Кивнула бармену, который уже знал, что нужно закрыть ее счет. Накинула куртку — одним движением, четко, как солдат. И посмотрела на меня сверху вниз. Хотя была ниже. — Не ищи меня, — сказала она. — Не пиши. И не делай вид, что мы друзья. Потому что мы никогда ими не были. И ушла.

***

Дальше я помню все как в тумане. Кажется, я вернулся к стойке. Марти спросил, все ли в порядке. Крис пододвинул мне рюмку. Я выпил. Потом еще. Потом я смотрел, как дверь бара закрывается за ней, и думал: а ведь она права. Я пустой. Всегда был пустым. Я подумал: может, поэтому, будучи женатым, я ищу кого-то на стороне. Поэтому мечусь между романами, работой, выпивкой — лишь бы не оставаться наедине с собой. Потому что наедине с собой я вижу только пустоту. А она пришла — и отразила ее, как зеркало. И мне не понравилось то, что я увидел. Через минуту я вышел на улицу. Ее уже не было. Только мокрый асфальт, фонари, да далекий звук мотора. Я стоял и курил, хотя бросил год назад. И думал о том, что она теперь — водит машину сама. Сама решает, куда ехать. Сама выбирает, кому открывать дверь. А я — все еще стою у барной стойки. И жду, когда кто-то подойдет и спросит: ты в порядке? — Ты в порядке? — спросил Крис, выходя следом. — Нет, — сказал я. — Поехали домой, — сказал он. — На сегодня хватит. Я кивнул. Бросил сигарету в лужу. Она зашипела и погасла.

***

Ты спрашиваешь, жалею ли я. О том, что подошел? Нет. О том, что было в школе? Да. О том, что не стал другим человеком за все эти годы? Наверное, тоже да. Но знаешь, что самое страшное? Я не уверен, что смогу измениться. Даже сейчас. Даже после того, как она посмотрела на меня так, будто я — не человек. Будто я — просто громкое имя, возможно даже не в ее записной книжке, которое можно вычеркнуть и забыть. Я до сих пор чувствую этот взгляд. Холодный. Уверенный. «Не ждала с тобой встречи. И еще столько бы не видеть.» Она не сказала этого вслух. Но это было написано у нее на лице. На этих скулах. На сжатых губах. В том, как она отвернулась, когда я попытался поймать ее взгляд. Я все понял без слов. Ладно. Поздно уже. Давай, я лучше налью себе еще. И ты налей. За Лиз. За то, чтобы мы все когда-нибудь стали теми, кем хотели быть. А не теми, кто остался у барной стойки с пустыми руками. Вот так, дружище. Вот так.