Чего Мы Заслуживаем

Ломеди весь новый и яркий — в переносном смысле, — так что вполне естественно, что заключённые медленно, но верно потянулись к нему в первое утро после его прибытия. И совершенно неважно, как раздражающе много времени и внимания — по мнению Веммбу — отнимает Ломеди, которое тот же Веммбу мог бы потратить на составление нормального плана побега. За ночь до этого, когда Уроборос затащил Ломеди внутрь и Лоппез поприветствовала его с приятным — в каком-то роде — удивлением, которого Веммбу не слышал от неё раньше, его любопытство слегка усилилось. Оно выросло ещё больше, когда Ломеди дал лишь какие-то полу-ответы, сочившиеся горьким смирением, на вопросы о том, почему он здесь вообще оказался. Кровать была придвинута к стене, общей с клеткой Ломеди, и Веммбу провёл много времени, тихо прислушиваясь на случай, если он услышит что-то, что и скрасит его скуку, и утолит интерес. Он не услышал ничего, кроме тяжёлого дыхания и бесконечных ворочаний, будто Ломеди никак не мог заснуть. Не то чтобы Веммбу мог винить его: он уверен, что карьера фермера необязательно должна приводить к заключению в тюрьме. Как бы его ни раздражало, что Ломеди — новое отвлечение от намного более важных планов, он не может не вглядываться в него, сгорбившегося над полупустой тарелкой, засевшего где-то в углу столовой. Бааблу и Фантст зависли над его плечами, словно демоны-близнецы, и Ломеди сгорбился ещё больше, чтобы игнорировать их обоих, крылья, некомфортно прижатые к его спины, дрожат. Он выглядит как мышь-малютка, пытающаяся спрятаться от мира в бутоне тюльпана, тихо и неподвижно свернувшись между розовыми лепестками. Ему не стоит вмешиваться. Веммбу и так настрадался, ломая голову над тем, как поладить со своими дражайшими сокамерниками, чтобы те согласились сбежать вместе с ним. Нет резона усложнять свою жизнь и прерывать этих троих, навлекая на себя чей-то гнев. Несколько мгновений спустя он садится напротив Ломеди, уставившись на Бааблу и Фантста с мягкой улыбкой. — Хэй, ребят, — как обычно дружелюбно приветствует Веммбу, оголяя все свои зубы, пока его рука сжимает пластиковый нож, которым он пытался распилить свою сырую морковь последние десять минут с переменным успехом. Фантст — более умный из этих двух — кидает взгляд на отёки, стопроцентно затемняющие глаза Веммбу, на дёргающиеся пальцы вокруг столового прибора, перед тем как схватить Бааблу за руку и оттащить его куда подальше. Не совсем то, что имел в виду Веммбу, но он не спешит позвать их назад. Ломеди не выглядит менее затравленным. Будучи так близко, Веммбу впервые бегло оглядывает его и с удивлением обнаруживает, что тот гораздо более потрепан, чем ожидалось. Вся его кожа бледная — скорее не из-за недостатка солнца, а от болезни, — если не учитывать ободранные запястья, красные, выглядящие болезненно, у которых кожа шелушится в случайных местах. Но он всё равно не выглядит больным на первый взгляд, если Веммбу не учтёт синяки под глазами, возникшие от чего угодно, но не от недостатка сна, и то, как Ломеди трясётся, несмотря на жару. Истощение давит на его плечи, и стресс, испытываемый им, становится всё более очевидным. Когда Ломеди отказывается устанавливать зрительный контакт, взгляд Веммбу сам собой переключается с головы на разодранные крылья, которые будто не способны вытянуться ввысь, судя по сморщенному лицу Ломеди, когда тот пытается это сделать. Несмотря на всё это, Веммбу всё равно пытается начать диалог. Назовите это здоровым любопытством. — Так, ты друг Флейма? — спрашивает Веммбу. — Я не хочу с тобой разговаривать, — отвечает Ломеди, перед этим позволив тишине повиснуть на некоторое время, а затем осознав, что игнорирование Веммбу не заставит последнего уйти. — Воу, это просто- так грубо, без причины. — Без причины, — повторяет Ломеди, будто пробуя слова на вкус и находя их горько-забавными. — Ага, да. Это странно. Больно знакомое ощущение для кого-то, с кем Веммбу по собственным воспоминаниям ни разу не виделся и не говорил за все те года, пока он бродил по этим землям. — Извиняюсь, мы встречались раньше? — Нет, — отвечает Ломеди, не вдаваясь в подробности. Что-то правдивое в этом есть, но он, очевидно, что-то недоговаривает: Веммбу никогда не умел ловить других на лжи, и нахождение рядом с Зэм, о которой, как он думал, больше никогда не придётся размышлять, постоянно напоминает ему об этом. Но после того первого недоразумения, когда он потерял всё, потому что безосновательно доверял кому-то, он старался быть более скептичным. И он знает, что Ломеди не рассказывает ему всю правду. Тем не менее, Веммбу понимает, что сейчас он мало что может сказать, чтобы добиться ответа. И он не может сделать ничего, что не приведёт его к отбыванию наказания в одиночной камере.   Ему пришлось сдержать гримасу при мысли об одиночке, вспомнив, что произойдет спустя долгую неделю пребывания здесь; вспомнив красный блеск брони Споука в темноте камеры, лёгкую резкость в его голосе, как он смотрел на Веммбу через решётку камеры и как предложил сделку, от которой что-то свернулось в его желудке. Тревожные белые глаза видели его насквозь. — И у тебя всё же какие-то претензии ко мне? — говорит Веммбу, не думая ни секунды, игнорируя мурашки, пробегающие по рукам, благо скрытые под комбинезоном. — Похоже, у всех они есть, — говорит Ломеди на полу-выдохе. — Это… не совсем неправда, — уступает Веммбу. Он втыкает свой пластиковый нож в морковку и кладёт кусочек в рот, хрустит ею и жуёт, чтобы заполнить тишину между короткими ответами Ломеди и его приставаниями. В это время Ломеди, похоже, испытывает что-то среднее между раздражением, опустошенностью и слегка болью? Спустя минуту он тот, кто разрушает зыбкую тишину между ними. — Что нам обычно нужно делать? Типо. Как проходит здесь день? — медленно, сбивчиво спрашивает он, будто поговорить с Веммбу по собственной воле для него равносильно испытанию Геракла. — Ну, — начинает Веммбу, протерев рот рукавом тюремного комбинезона. — Обычно мы завтракаем перед тем, как отправиться работать. Потом обед, затем работа или типо отдых под строгим надзором, затем ужин, потом идём в наши камеры на оставшуюся ночь. Хотя иногда бывают дополнительные работы после ужина. Что дерьмово. Слишком много нагрузки на мышцы. Ломеди морщится в ответ. Веммбу решает попытать удачу. — Эй, раз я ответил на твой вопрос, может, ответишь на мой? Чтоб мы были в расчёте, — предлагает Веммбу. Рука подпирает подбородок, локоть опирается на стол. Ломеди, похоже, скручивается ещё больше, даже глаза темнеют, челюсть дёргается. — Я не прошу многого, реально. Просто хочу знать, почему ты вообще здесь. — Это неважно, — огрызается Ломеди. — А звучит так, будто бы важно, — парирует Веммбу слегка мелодичным, чуть-чуть довольным голосом. Испытывать чьё-то терпение — это его старое развлечение, по которому он успел соскучиться; пережиток того времени, когда он бродил по серверу с Эггом под боком. — Слушай, чел, просто- Ломеди резко прерывается с шипящим вздохом, как раз когда он приподнимается и наклоняется вперёд, отшатывается, пока его рука плотно обнимает тело. Он с усилием моргает — раз, два, — слегка прерывисто дыша, а после медленно выдыхает. Затем, едва встретившись взглядом с Веммбу, Ломеди отказывается продолжать говорить. — Что это было? — спрашивает Веммбу, вопрос сочится любопытством. Тонкая нить беспокойства закручивается в клубок эмоций в его груди, от которого ему легко отмахнуться в данный момент. Он больше заинтересован разгадать загадку напротив него, чем беспокоиться о состоянии Ломеди. В конце концов он едва его знал. К сожалению, Ломеди упорно молчит. — Ты ранен? — Веммбу всё равно продолжает спрашивать. — Стражники что-то сделали с тобой? Ты что ли дрался с ними, когда тебя арестовывали, или что-то ещё? — Что-то ещё, — выдавливает Ломеди сквозь стиснутые зубы. Что-то резкое проскальзывает в его словах, чего не было раньше. Раздражение… или боль? Перед тем, как продолжить давить, он слышит звук открытия тяжёлых каменных дверей и знакомые шаги. Веммбу не может не сморщиться: гадкая ухмылочка исчезает с теперь хмурого лица, и он концентрируется на оставшейся морковке. Лоппез начинает говорить до того, как он успевает закончить. Не повезло. — Так, вы все, убирайте свои подносы. У меня для вас работа, — говорит она, будто у неё не было работы для них в последние пару дней. Он косится на Ломеди, пока жует. Его тарелка почти полная — если полбуханки хлеба считается за полную тарелку. Здесь это считается настоящим изобилием в сравнении с обычными скудными порциями. Веммбу быстро прогоняет несколько вещей в своей голове: болезненно бледная кожа Ломеди, то, как он обернул руку вокруг живота после резкого движения, вроде как притупленное чувство голода и хромота, которую тот отвратительно скрывает. Он чувствует, как лёгкое беспокойство, которое он испытал ранее, пускает корни на дне желудка. Лоппез оказывается позади него, наклоняется к его плечу: — Поторопись, Веммбу. И он вновь отвлечён. Гнев бурлит в его груди: из-за того, что Лоппез отдаёт ему приказы, нося его броню, которую он ей дал много месяцев назад. Когти Веммбу впиваются в ладони, когда он поднимается с сжатыми зубами. Унижение затмевает любое беспокойство, которое он мог бы приберечь для других. Несмотря на всё это, он не упускает, как эмоция из голоса Лоппез — её обычное раздражение очевиднее всего того, что, по мнению Веммбу, он ощущал на себе за всю свою жизнь — превращается во что-то неразличимое на мгновение, когда Веммбу уже отходит от стола к дверям. Он уже достаточно далеко, когда она вновь начинает говорить, но всё равно улавливает: — Давай, Ломеди. Никаких поблажек отстающим.   Это достаточно странно, чтобы Веммбу сделал мысленную пометку. Что-то, к чему он вернётся позже. Сейчас его ужасает боль от рук, которым придётся работать с нависшим эффектом утомления, и он пытается игнорировать Зэм, стоящую рядом с ним, когда они толпятся у дверей в столовую. По тому, как её взгляд буравит дыру в виске Веммбу, он может догадаться, что она пытается сделать то же самое. Его кожа покрывается иголками. Напоминает Веммбу о давно прошедших временах, когда его доверие можно было легко заслужить, когда он ещё не обжёгся о свою ошибку, а безопасность не была обязательством, над которым нужно работать. Всё то, что Зэм забрала у него, даже не моргнув, только чтобы потом исчезнуть, будто жизнь Веммбу никогда не была у неё на ладони, пока она не превратила её во что-то неузнаваемое. Он стискивает зубы. Мысли возвращаются к предложению Споука: побег с условием, что он будет в долгу. Веммбу ощущает, как головная боль бьётся об его виски, и задерживается на идее принять предложение дольше, чем сделал бы это в любой другой момент. Затем визг Лоппез вырывает его из мыслей, и они идут, шаркая по полу, тем же путём, каким и ходили последние несколько недель до этого. Ломеди — тихое дополнение к тылу их группы. Если бы Веммбу не знал лучше, он мог бы сказать, что ничего особо и не поменялось.       

***

 

Каждый день работы достаточно монотонен, вне зависимости от задания: в глазах Веммбу есть мелкое различие между работой с деревянной киркой и палящим солнцем над головой и рубкой деревьев в тесной комнате тупым деревянным топором, который трещит каждый раз, когда его используют. Сегодня они проводят очередную смену в ущелье. Кусочек неба разрезает что-то похожее на всеобъемлющую пещеру, усеянную деревянными мостиками и охранниками, которых, кажется, не особо волнует, что происходит внизу. Каждый аспект этой тюрьмы ощущается так, будто он предназначен для того, чтобы сломать дух заключённых, одним или другим способом: у них есть небольшой шанс увидеть солнце, существующий только для того, чтобы сопровождаться болью в мышцах и нагрузкой, усиленной утомлением. Иллюзия шанса на свободу, разрушенная Законниками и их блестящими мечами, висящими на бёдрах. Мысли Веммбу мечутся из стороны в сторону, не заботясь об остальном: о планах побега, о возможностях освободить себя и сокамерников от оков Проклятья Несъёмности, которые не позволяют им надеть нормальную броню, обозначая их, как преступников. Он прогонял эту идею в своей голове прошлые несколько дней: испортить оковы до того состояния, пока они не смогут сломаться с одного тыка, но чтобы это было не настолько заметно. Так что им потребуется всего пару энергичных ударов о камень перед тем, как они начнут готовить побег. Веммбу думал, что у него будет отличнейший шанс воплотить свой план в реальность в ущелье; оно кишит охранниками — сверху и снизу, — но здесь вполне достаточно заключенных, так что Веммбу знает, что он сможет найти минутку или две — всё, что ему нужно, на самом деле, — чтобы начать процесс поломки их оков.  Но в первые несколько часов ему всё равно придётся играть свою роль: Веммбу принимает деревянную кирку от Лоппез и тихо отходит подальше, чтобы начать колоть стены ущелья. Бааблу, Фантст и Зэм не косят от их обычной рутины: копания шахт и раздражения всех, кто находится в двухметровом радиусе. Его тихая головная боль резко решала ударить по вискам множество раз, когда Бааблу и Фантст становились слишком буйными, а споры — слишком громкими. Они оба были- не совсем близки, но не будет преувеличением сказать, что среди всех заключённых, заточённых тут, они стопроцентно были ближе всех. Веммбу может видеть разлад, формирующийся в течение дня, пока они проводят всё больше и больше времени в монотонной работе, осознавая, что Веммбу очевидно что-то задумал, но претворял свой план в жизнь слишком медленно, чтобы понять, останутся они тут на недельку-другую или на все десять лет. Стресс настолько изматывает Бааблу и Фантста, что они сбрасывают его друг на друга, потому что Зэм начинает игнорировать их провокации; неважно, что он видит, как стиснуты её зубы, чтобы продолжать молчать, потому что всё, о чём они говорят, не имеет отношения к Веммбу. К несчастью для Ломеди, он просто объект для насмешек для Бааблу и Фантста; кто-то, против кого можно объединиться, даже если нет веской причины сохранять этот дух товарищества. — Чувак, долго ещё будешь прохлаждаться? — Бааблу подгоняет Ломеди. — Нам надо, знаешь, золото копать? Это наитупейший аргумент: во-первых, золотой руды нет на этой высоте, во-вторых, они копали деревянными кирками, и в-третьих, очевидно, всё это делается для того, чтобы занять их работой и не оставлять наедине друг с другом — и Ломеди знает это. И самая явная проблема заключается в том, что Ломеди всё это время активно копает, пока Бааблу его достаёт. — Как много ты добыл? — спрашивает он с лёгким любопытством в голосе, даже не глядя на Бааблу. — Десять. — У меня двенадцать, — будничным тоном сообщает ему Ломеди. — Серьёзно, как? — в воздухе ощущается неверие Бааблу. — Докажи. — Ты первый, — говорит Ломеди, даже не подняв глаза. Он взмахивает своей деревянной киркой ещё раз, тяжело, даже сильно, чуть не разбивая ту об камень, осколки хрустят и почти попадают в Бааблу. Затем Ломеди смотрит на него с пустым лицом. — Кирку не одолжишь?   — Ох, так ты весельчак, — цедит Бааблу, едва сдерживая раздражение. Ломеди жмёт плечами. — Легко веселиться, когда шутки напротив меня ярко-розовые. Веммбу быстро отворачивается, надеясь, что Бааблу не уловил его смешок, почти соскочивший с губ, потому что иначе ему не будет покоя. Он не сможет выслушивать чужие жалобы на битву в Энде и его "неуважение" или какую там Бааблу проблему придумает, только чтобы обосрать Веммбу. Бааблу, очевидно задетый саркастичной натурой Ломеди, вертит головой в поисках Фантста, который к этому времени уже ушёл донимать Зэм, и примечает его ниже по ущелью. Не сказав больше ни слова, он бросает свою кирку перед тем, как начать красться к Фантсту, оставляя Ломеди копать в одиночестве. Как бы забавно это ни казалось Веммбу, он всё же слегка раздражён: планировалось убедить Бааблу помочь начать ломать оковы с Проклятьем Несъёмности, так как тот слишком переменчив, чтобы уделить ему время. И в нынешнем положении Веммбу уверен, что попытка отвести Бааблу в сторону приведёт лишь к драке на кулаках.   Ломеди, думает Веммбу, наблюдая, как фермер возвращается к унылой работе шахтёра, неожиданное изменение в его планах. Даже распорядок дня, на который он опирался при приведении плана в действие, поменялся из-за Ломеди: что-то, о чём Веммбу узнает только тогда, когда спустя некоторое время заметит странное внимание, оказываемое Ломеди парой охранников, более усиленное в сравнении с любопытством по отношению к другим заключённым — они проявляют интерес, которого Веммбу раньше не замечал. Это неудобно. Веммбу обычно рассчитывает на то, что эти двое стоят, прислонившись к скалистой стене, глаза смотрят вдаль, пока они переговариваются вполголоса. Активное внимание, которое они оказывают Ломеди, для них нехарактерно. — Эй, Ломеди, — он слышит, как один из них окликает Ломеди. Веммбу следит за трио на периферии зрения, видя, как названный отказывается говорить с ними. — Думаешь, тебе действительно стоит игнорировать представителей Закона, будучи заключённым? — спрашивает другой слегка весёлым тоном. — … извините, — очень тихо отвечает Ломеди. Намного менее бойко, чем в разговоре с Веммбу этим утром или даже в диалоге с Бааблу пару минут назад — ещё одна пометка в списке странных вещей. Никто из других заключенных — включая Веммбу — не был настолько запуган, чтобы не раздражать Лоппез или других охранников в любой удобный момент, осведомляя их о своём недовольстве. Можно было бы оправдать это подчиняющейся натурой Ломеди, но он спорил с Веммбу, его бесили Бааблу и Фантст, и пара охранников, рядом с которыми он выглядит столь угрюмым, говорят так, словно они знали не столько о нём, сколько его самого. — Устал? — спрашивает один из них — тот, что повыше, с светло-рыжеватыми волосами, — который видит намного больше юмора в данной ситуации, чем Веммбу может оправдать. — Хочешь отдохнуть? И Веммбу видит на периферии зрения, как Ломеди почему-то вздрагивает. Интерес резко возрастает, он перенаправляет больше внимания к тому- что бы там ни происходило с Ломеди. Всё, связанное с Ломеди, было странным с тех пор, как он попал сюда этим утром. — Тебе задали вопрос, — давит более низкий, лениво замахиваясь ногой на Ломеди — неуверенный кик, от которого он уклоняется, как фермер, уклоняющийся от ударов в поединке. — Нет, — выдавливает Ломеди сквозь стиснутые зубы, Веммбу смотрит, как чужие костяшки белеют, когда он сжимает деревянную кирку. — Что нет? — Нет, мне не нужен перерыв, — говорит он, словно из него вытянули эти слова. Два охранника, решивших, что Ломеди достоин их внимания, не комментируют его тон — более высокий лишь с усмешкой фыркает. — Тебе не нужно умолять на этот раз, — говорят ему. — Ты в цепях под комбинезоном. Вряд ли тебя накажут ещё сильнее. Он- что? Веммбу оглядывается, смотря прямо на троицу; видит, как Зэм пялится на них с тем же недоумением. Бааблу и Фантст препираются друг с другом чуть дальше, почти за пределами слышимости, поэтому единственное, что Веммбу слышит, это смех низкого охранника. Видит, как Ломеди почти что вздрагивает от него. — Надеюсь, они не тратят на тебя слишком много ресурсов, — говорит низкий, когда они оба удаляются от него, вероятно закончив его доставать. Более высокий толкает Ломеди плечом, пройдя мимо — Веммбу слышит, как он болезненно шипит, почти пропустив прощальные слова стражи: — Ты справлялся и с… менее приятными вещами, мягко говоря, — и затем оба смеются, остановившись, чтобы похлопать Ломеди по спине, будто он тоже понял шутку, а затем двигаются дальше. Ломеди стоит, застыв, понуро опустив голову. Веммбу видит, как сжимаются его челюсти, как рука стискивает деревянную кирку. Когда охранники идут дальше, куда-то глубже в ущелье, где Бааблу и Фантст вот-вот начнут драться, Веммбу, естественно, подходит к Ломеди поближе. — И что это было? — как всегда грубо спрашивает он. — Ничего, — рявкает Ломеди, быстро и раздраженно, его скованное, тихое поведение тут же исчезает. Он отворачивается к другому концу ущелья, прочь от двух охранников. Веммбу всё равно умудряется зацепиться за выражение лица Ломеди, пока тот не отвернулся окончательно: покрасневшее от смущения, сочащегося из его голоса, когда Веммбу складывает всё воедино. — О чём они? — всё равно подталкивает он к ответу, следуя за Ломеди.   — Я не хочу об этом говорить. Это неважно. — Ты сказал то же самое утром, и теперь ты оба раза неправ, — указывает Веммбу с нейтральной улыбкой на лице, заметив несоответствие. Дело не в том, что в этой ситуации есть что-то забавное, но для Веммбу в ней точно присутствует капля веселья: то, как Ломеди, едва оказавшись здесь день назад, уже создал много проблем после стольких дней монотонной работы, от которых Веммбу уже заскучал. Ломеди интересный: настолько, что Веммбу хочется разобрать его на части из-за отсутствия дел получше. Большинство дней, когда он исследовал мир с Эггом под боком, он мог разумно занять себя путешествиями или болтовнёй о тупой фигне, первой пришедшей на ум. Когда Эгг был заточён в Энде, следующим разумным шагом был найти больше занятий, ведь было чертовски скучно без друга рядом, и всё, что занимало его дни, было нападениями на него из засад. Невидимый Рыцарь выполнял роль лекарства от скуки какое-то время —и здесь, даже этого не осознавая, Веммбу зацикливается на интересе по отношению к Ломеди в качестве очередной замены Эггу. — Ну же, — колет Веммбу, когда тот всё же не отвечает. — Ты не можешь серьёзно ожидать, что я просто… проигнорирую всё это. Или не спрошу об этом. — Я думаю, что с моей стороны совершенно справедливо считать так, — говорит Ломеди, звуча более взбудораженно, пока Веммбу его преследует. — Я же не спрашиваю тебя, как ты оказался в тюрьме, нет? Или- или как твой тупой рог откололся, или почему Леттис точит зуб конкретно на тебя. — Забавно слышать это от тебя, — смеётся Веммбу, похлопав Ломеди по плечу. — На деле я оказался тут из-за твоего дружка Флейма! Разве не смешное совпадение? Ломеди фыркает. — Тогда мы вдвоём тут из-за него. — И не говори, — соглашается Веммбу, который теперь намного более заинтересован в этой беседе, чем раньше, — это нечто большее, чем то мгновенное отрицание этим утром, — и он слегка удивляется обвинениям в сторону Флейма. Он знал, что Закон обвинит того во всех грехах, но не ожидал такого от реального друга Флейма. — Давай не углубляться в это, — Ломеди отмахивается, поворачивается к стене ущелья, без особого энтузиазма замахиваясь киркой, и, похоже, пытается положить конец их диалогу. Уморительно, реально. Веммбу может быть упёртым, когда ему скучно. — А если я хочу? — тянет он, останавливаясь прямо справа от Ломеди, плечом к плечу. — Меня не шибко волнует, чего ты хочешь? — голос Ломеди ровен, непоколебим, по-видимому, непреклонен в отклонении предложений Веммбу. Он видит, как костяшки Ломеди белеют от сжатой в кулаках кирки, которой он взмахивает ею слегка сильнее, чем надо. — Знаешь, тебе ведь когда-нибудь наскучит тупо обрывать меня снова и снова, — говорит он только ради того, чтобы заполнить нависшую тишину. — Не особо. — Ты не весёлый, — жалуется Веммбу, всего лишь наполовину серьёзно. Ломеди, очевидно, не прямо-таки занимательный — не так, как Бааблу и Фантст, — но он всё равно интересен для Веммбу, которому хочется разобрать его по частям, кусочек за кусочком. Бойкий характер Ломеди скорее всего принесёт ещё больше веселья в будущем, осознаёт Веммбу. Нет нужды портить интригу получением ответов на вопросы в тот же момент, когда он их задаёт. — Никто не говорит тебе оставаться тут, — многозначительно сообщает Ломеди. — На самом деле, я прошу тебя пойти к своим друзьям и оставить меня в покое. — Ты думаешь, они мои друзья? — он почти оскорбился. Может, даже ужаснулся. — Они совершенно точно твои друзья, и, если ты пытаешься это скрыть, у тебя херово получается. — Чувак- ты- ты вообще знаешь, что происходит на сервере? В принципе? — он запинается на словах от неверия. Веммбу просто не может представить, как кто-то думает, что они с Бааблу действительно друзья.   — Зэм дала тебе свою порцию хлеба на днях, — жмёт плечами Ломеди, — и вы с Фантстом часто шутите. Думаю, вы с Бааблу под вопросом, но я уверен, если я его спрошу, он скажет, что вы друзья. И упоминание Зэм, намёк на то, что Ломеди считает, что они друзья, — будто она однажды не возвышалась над ним, дождь не сыпал на кожу Веммбу, когда ему напевали вопросы о том, насколько это больно, пока она смеялась над ним; будто неестественное сияние Тотема не сращивало его раны и не залечивало синяки, словно ничего не произошло. Со слегка кружащейся головой он понимает, что всё, что она сделала, даже не отпечаталось на нём. Никаких шрамов. Словно Веммбу не был затронут империей. Но затем он вспоминает, где находится: видит, как Ломеди косится на него, при этом продолжая копаться в шахте, — и яростно отгоняет эти мысли прочь. — В последний раз, когда мы виделись, Бааблу пытался меня убить, — невозмутимо заявляет Веммбу. — Я заметил, что друзья здесь часто так делают, — после паузы жмёт плечами Ломеди. Что-то изменилось в атмосфере между ними, даже если Веммбу не знает, что это значит. Он в любом случае продолжает говорит. — Но серьёзно. Бааблу из всех людей? — жалуется он. — По моему мнению вы все похожи друг на друга, — невинно парирует Ломеди. Веммбу разочарованно вздыхает, проводя рукой сквозь спутанные волосы. — Окей, как хочешь, бро. Хотя бы объясни, — он смутно указывает куда-то в сторону ушедших охранников, — что это вообще было. — Ничего из этого тебе знать не надо, и ты из меня это не выпытаешь. В его словах слышится какая-то твёрдость, будто Ломеди цедит их сквозь стиснутые зубы, всё больше раздражаясь по мере их разговора. Эта та слабость, за которую Веммбу не стесняется зацепиться — не с фантомными взрывами в своих ушах и громким, уверенным голосом Зэм в своей голове. До того, как её окончательно сразили. — Смущён, как твои друзья насмехаются над ценой твоего содержания? — давит Веммбу. Что-то вроде дикой радости ополаскивает грудь, когда он замечает, как замирают плечи Ломеди на слове друзья. — Они не мои друзья, — тихо, почти неприметно отрицает Ломеди. — О, но вы так похожи, — язвит Веммбу, проговаривая Ломеди его же слова. Лицо Ломеди становится жестче, — такое выражение Веммбу ещё никогда не видел, — и, когда тот заговаривает вновь, его голос тихий и сдержанный — словно он выдаёт предупреждение. — Потом вернись и скажи мне это в лицо, когда Бааблу заставит тебя-, — и Ломеди резко прерывается, отворачиваясь от Веммбу с дрожащим вздохом: какая-то попытка взять контроль над ситуацией. — Заставит меня сделать что? — очень заинтересованно спрашивает Веммбу. Ломеди не отвечает, просто отворачивается: весь его прежний огонь, казалось, погас, высосав из него весь задор, что делает Веммбу ещё более любопытным. После этого, сколько бы Веммбу не тыкал Ломеди, тот не проронил ни слова. Ладно. Не то чтобы Веммбу не терпится заполучить возможность побеспокоить того вновь.  

***

  Щёлк. Поворот. Звяк. Как бы Веммбу ни было неприятно это признавать, он начинает привыкать к стенам камеры: константа в его рутине, которая начинала превращаться в привычку. Щёлк. Поворот. Звяк. Остальные следуют тому же протоколу: в них эта рутина вросла ещё сильнее за те долгие месяцы, что Веммбу здесь не было, — и он притворяется, что не видит, как Зэм подпрыгивает каждый раз от удивления, когда слышит чей-то голос через стены камер, чего не было во время её долгого пребывания в одиночке. Сами камеры Веммбу бы классифицировал как нарушение этических норм, хотя он сомневается, что кто-нибудь тут будет жаловаться на два одеяла, которые едва доставали до ног, или на плесень, гниющую в углу, от которого он старается держаться подальше, рядом с грязной раковиной — хотя бы со свежей водой, — и от всего этого зависело, сработает ли побег или нет. Каждая из стен плотно соединяется с полом, а камера Веммбу, к сожалению, находится в самом углу; железная дверь толстая, тяжёлая, стоит рядом с частоколом металлических прутьев, между которыми едва можно просунуть кулак. Единственным подобием вентиляции является щель шириной в два пальца в основании общей с соседней камерой каменной стены. Хотя особенная просечно-вытяжная решётка, наполовину выглядывающая из-под стены, позволяет предположить, что это был скорее не акт доброты, а попытка сэкономить на сантехниках. Отврат, но какое Веммбу дело до этого: он сбежит отсюда очень скоро, если всё пройдёт хорошо. Прямо перед отключением света, когда у них обычно есть хотя бы полчаса, чтобы побыть наедине с собой без охраны, Леттис решает нанести им визит. Его шаги отчётливые, эхом отскакивающие от каменных стен, по ощущению тяжёлые, и если Веммбу прислушается, то сможет разобрать звяканье множества металлических застежек его сапог, которое затихает прямо до того, как достигнет его камеры. — Ломеди, — мягко говорит он, чтобы привлечь внимание фермера. — Сюда, пожалуйста. Раздаётся тихое ворчание, которое Веммбу слышит с противоположной стороны стены, у которой он сидит, затем следует шебуршание одежды: Ломеди встаёт, как предполагает Веммбу, и перед небольшим шажком слышно, как мелкий камешек летит в противоположную сторону камеры, что, наверное, произошло, как он думает, в попытке Ломеди двигаться после его долгого первого дня. Попытка не удаётся. Веммбу не нужно видеть, чтобы знать, что Ломеди падает обратно в кровать с болезненным шипением, уши улавливают, как крылья скребутся о камень. Тишина затягивается, и никто не решается её нарушить, пока Ломеди наконец-то не отвечает запинающимся голосом: — Я- не могу. — Ах, — вздыхает Леттис, будто только вспоминает о тяжёлом состоянии Ломеди. — Я забыл о твоем… жестком приезде сюда. Тяжело ходить? Если бы Веммбу был более наивным, он бы скорее всего клюнул на чужое беспокойство, которое опасно походит на искреннюю озабоченность. — Можно и так сказать, — гладко отвечает Ломеди, и для всех слушающих очевидно, что тот предпочёл бы делать что угодно, нежели разговаривать с Леттисом в данный момент. Леттис, кажется, не обращает на это внимание и щёлкает пальцами в сторону ближайшего охранника. — Без разницы, я просто подойду к тебе. Щёлк. Поворот. Скрип. Дверь в камеру Ломеди открывается, и Веммбу кажется, что он не единственный испытывает покалывающий дискомфорт при мысли о Леттисе, Депьюти или любом другом члене Закона, входящим внутрь его клетки, будто это не единственное место, где они могут побыть наедине с собой без чужих внимательных глаз. Вопреки самому себе, Веммбу садится прямо у стены, ухо прислоняется к камню: любопытство слишком непостоянно, чтобы с ним бороться. Леттис делает два шага в камеру Ломеди перед тем, как остановиться. Он фыркает, и Веммбу обнаруживает, что сам копирует выражение лица Леттиса, скорее всего скорченное в отвращении. — Тебе не стоит заходить, — устало говорит Ломеди. — Запачкаешь ботинки. Леттис хмыкает. — Возможно, нам стоит помыть тебя из шланга: больно много крови для кого-то твоего размера, не находишь? — Я сказал, что тебе не стоит входить. Леттис игнорирует его, продолжая приближаться к Ломеди, его тень падает в клетку Веммбу — властная фигура, возвышающаяся над авианом, что не может летать. — Как бы мне ни хотелось поболтать, — говорит он таким тоном, будто хотел сказать совершенно противоположное, — боюсь, я здесь по делу. — Это быстро? — с надеждой спрашивает Ломеди. Пауза. Затем в голосе Леттиса слышится улыбка. — Что ж, зависит от тебя, — слышится шуршание ткани, кто-то тянет одеяло, и Леттис вздыхает так же громко, как и хлюпают его сапоги, кровь брызгает от силы шагов прямо на комбинезон Веммбу через щель между стеной и полом. Спустя мгновение он садится на край кровати Ломеди. — Где Флеймфрэгс, Ломеди? — Что? — голос Ломеди — воплощение замешательства, хотя где-то в глубине его тона слышится и другая эмоция. Леттис цокает, его нетерпение становится всё заметнее. — Флеймфрэгс. Ты знаешь, где он. — Нет, не знаю, — скептицизм отражается от стен. — Твои люди смотрели, как он убегает. — И ты думаешь, я поверю, что у тебя не было плана, что ты не помогал ему сбежать? Или что он действительно тебя оставил? Серьёзно? Ломеди резко втягивает воздух, будто Леттис ударил его в живот, хотя тот даже руку не поднял. Похоже, он задел за живое. — Ох, я вижу, — Леттис выделяет последнее слово чем-то похожим на восторг и бросает это прямо в лицо Ломеди. — Он бросил тебя. — Это не- — Ох, но это так, — настаивает он, собирая все кусочки воедино, картина из которых складывается слишком хорошо. — Из того, что я слышал, он даже не оглянулся. — Потому что его преследовали, — возражает Ломеди, и Веммбу думает про себя, вспоминая, как Флейм отступил от дыры, в которой Леттис нашёл самого Веммбу несколько мгновений спустя, что это звучит определённо как то, что Флейм бы сделал. — Его преследовали или он сбежал, что конкретно? — и, когда Ломеди не отвечает, Леттиса это, судя по всему, не волнует. — Ну, это разочаровывает, — продолжает Леттис, звуча не особо озабоченно. — Единственное, что я узнал, что ты намного более бесполезный, чем я думал. Голос Ломеди очень тихий, когда он пытается отрицать. — Я не бесполезен, — цедит он, и тени в клетке Веммбу превращаются в чёткий силуэт профиля Ломеди, глядящий прямо в бесформенную темноту, где, как предполагается, сидит Леттис. Леттис хмыкает. — Нет? — затем, пока Ломеди даже не успел ответить: — Тогда как насчёт этого: свяжись со своим другом, узнай, где он, и считай себя прощённым. Несправедливость этого поражает. Если Флейм действительно оставил Ломеди Закону, действительно просто сбежал, чтобы спасти свою шкуру, тогда у Ломеди нет ни единого шанса доставить ему сообщение, не говоря уже и о том, что письмо вообще невозможно отправить из тюрьмы. Это невыполнимая задача, и каждый здесь это знает. Тени на полу сворачиваются в петлю. Веммбу моргает, и она исчезает. — Если не можешь, — продолжает Леттис, когда Ломеди не отвечает, — тогда, я полагаю, нам следует поговорить о твоей казни. «О его чём», — почти проговаривает Веммбу вслух от шока, глаза слегка расширяются. Любой возможный шанс того, что он ослышался, можно выбросить в окно, когда Веммбу слышит эхо от слабого вздоха Бааблу из противоположного конца камеры, следующее за этим — не очень тихое — «Да ладно» от Фантста и то, как Зэм шикает на них обоих. Ломеди не особо удивлён, просто звучит устало, когда заговаривает вновь. — Я ничего плохого не сделал. — И всё же ты согласился взять ответственность за его деяния, — парирует Леттис на грани зевоты, и его следующее предложение слегка приглушено, когда тот проговаривает: — И у нас есть твоё признание вины — не отнекивайся от этого, Ломеди. — … извините. На мгновение это напоминает Веммбу о себе: то же почтение, которое он оказывал Зэм когда-то давным-давно, когда он был у неё под каблуком даже после подрыва её империи. И потом оно проявилось тогда, когда голос Эгга стал жёстким, незнакомым, отдалённым, каким, по мнению Веммбу, он не мог быть после всего того, через что они прошли. Старые демоны карабкаются по животу, чтобы сжать его сердце. Веммбу дышит и притворяется, что может держаться от этого на расстоянии — от того, что должно было быть мимолётной загадкой, предназначенной для того, чтобы развеять его скуку. Он привык отмахиваться от такого. И делает это вновь, возвращая внимание обратно к разговору Ломеди и Леттиса. Слова Ломеди словно вытягивают из него, прямо из-за крепко сжатых зубов. — Мы закончили? — М? — выдаёт Леттис, резко подняв голову, будто ему было всё равно до того, как слова Ломеди достигли его мозга. — Ах, да. Да, конечно, можем остановиться здесь — какие-нибудь просьбы, пока я не ушёл? — но никаких обещаний, не факт, что я их выполню. Мгновение. Затем следует: — Моя нога, — начинает Ломеди напыщенно, будто взвешивая варианты: оголить свою слабость в месте, где остальные заключённые определённо подслушивали их, но всё же попросить о помощи. «Должно быть всё чертовски плохо, — думает Веммбу, — если он говорит об этом после отрицания проблем». Леттис цокает. — Ах, нет смысла её проверять, честно. Дай ей недельку, и она перестанет болеть, — это самая жестокая вещь, которую Веммбу слышал за последнее время, и это звучит ещё хуже из-за нежного голоса Леттиса, который говорит так, будто обещает что-то получше, чем смерть на пороге Ломеди. — Знаешь, — говорит Леттис, стоя у входа в камеру Ломеди, откуда Веммбу может его видеть, — я заметил, что у тебя какие-то проблемы со мной — хотя это не так страшно, правда. Я могу отправить Уробороса в следующий раз, если ты предпочитаешь общаться с более знакомыми лицами. Судя по тому, что Веммбу слышал, это звучит как нехарактерная доброта. Мысль тут же исчезает, когда за предложением не следует немедленный ответ. Следует длинная пауза, в которую Леттис оглядывается на Ломеди, и его улыбка расползается по лицу, превращаясь в оскал. За ней следует смешок. — Ты плачешь, Ломеди? — Нет, — решительно отвечает Ломеди, хотя голос его хриплый. — Тут просто- в твоих дерьмовых клетках просто слишком много пыли. — Мгм, и совсем не связано с тем, как ты держишь свою ногу, да? — Ничего не поделать, если она всё ещё кровоточит. «Всё ещё? — думает Веммбу. — Разве не прошло больше дня?» Он может видеть сквозь решётки на двери, как Леттис неторопливо машет рукой, железная дверь громко захлопывается. Веммбу смотрит, как Бааблу ударяется головой о стену, когда подпрыгивает от резкого звука, но смеяться как-то не хочется. Его слегка мутит. — Оно ведь замедлилось, верно? — спрашивает Леттис, подавая знак охранникам, чтобы те вновь закрыли дверь, — Щёлк. Поворот. Звяк, — и Веммбу предполагает, что Ломеди кивает в ответ, потому что Леттис соединяет ладони в хлопке, наконец-то ставя точку в их разговоре. — Тогда ты будешь в порядке. Больше не о чем спорить. Ломеди больше ничего не говорит, и Леттис кидает быстрый взгляд на Веммбу перед тем, как развернуться, что-то бормоча о новых сапогах, и пойти прочь. После этого свет гаснет, обозначая, что пора спать. Веммбу долго, долго пялится на тёмный потолок своей камеры.  

***

  На следующий день, когда Лоппез ведёт его и остальных заключённых в их «комнату обогащения», взгляд Веммбу первым делом падает на Ломеди. Он это делает не то что бы осознанно: честно, Веммбу скорее всего уставился на него только потому, что последнее, что он слышал о Ломеди, — слабый и дрожащий голос, доносившийся через каменную стену, — было как раз перед тем, как Леттис недвусмысленно сообщил о том, что Ломеди будет казнён вместо Флейма, если тот не вернётся. После этого осталась лишь тишина и тяжёлое дыхание, под которое заснул Веммбу. Даже сейчас лишь при мысли о том, что тогда сказал Леттис, праведный гнев кипятится в его желудке. Неважно, что у Ломеди вообще нет возможности связаться с Флеймом, и Леттис это понимает: как будто всё, чего он хотел, это убедиться, что у Ломеди не будет и мгновения, чтобы попытаться отдохнуть и восстановиться с осознанием того, что его скоро казнят. Это, и факт того, что Веммбу знает, что влекут за собой подобные дни, — и то, что Ломеди выглядит так, будто любой чих может вырубить его на весь оставшийся день, не есть хорошо для их ежедневных занятий, — заставляет его внимательно наблюдать за фермером. Ломеди вообще не в состоянии драться: даже сейчас он идёт медленно, волоча за собой ногу, рука обёрнута вокруг туловища в защитном жесте, и при этом Ломеди пытается выглядеть не настолько ужасно, насколько он скорее всего себя чувствует, и терпит сокрушительную неудачу. Веммбу и все остальные в этой тюрьме заслужили своё место здесь тем, что реально терроризировали людей на этом сервере; они могут учуять кровь в воде, словно акулы, как ничто другое. И все знают, что Ломеди — ходячий мертвец. Веммбу, возможно, единственный, кто может определить точное время, когда тот умрёт. «Ну, он хотя бы не умрёт прямо в эту минуту», — думает Веммбу, мыслями уже не обращая внимание на Ломеди. Сержант пока что не заставлял никого сражаться без тотема: что-то о том, чтобы сохранить заключённых для лёгкой работы, и скорее всего это просто какая-то извращённая форма развлечения. Ничто здесь не убьет Ломеди, так что мысли Веммбу легко рассеиваются, взгляд блуждает по окружению, пока не приземляется на Зэм. Затем внезапно, словно удар молнии, в его голове резко всплывает воспоминание — настолько далёкое, что он почти забыл его, — когда он был оставлен в руинах своего королевства и Эгг стал единственным человеком, на которого, как Веммбу тогда осознал, он мог положиться. В его ноге завелась инфекция после того, как он оказался слишком близко к взрыву той дождливой ночью, когда Зэм раскрыла Веммбу детали своего самого страшного предательства. Болезнь, упрямо прицепившаяся к Веммбу, когда у него не осталось зелий исцеления или золотых яблок, чтобы подлечиться, продолжала терзать его, даже когда он направился к Зэм после того, как его вызвали. Его избили до хлопнувшего Тотема лишь ради того, чтобы он дошёл до дома и вырубился несколько часов спустя, когда инфекция, бушевавшая под его кожей, не исчезла вместе с травмами: всё, что сделал Тотем, это зарастил раны, не тронув заражение, оставив Веммбу гнить и всё равно чуть не убив его. Последующее исследование Эгга, рождённое из необходимости успокоить собственную, плохо скрываемую панику, наконец раскрыло, что Тотемы чаще ускоряют инфекцию, ведя к быстро прогрессирующей болезни, которая легко становится смертельной до наступления ночи. Что-то, о чём Веммбу никогда не знал, — и всё из-за какой-то несовместимости между злато-изумрудной магии Тотемов и иммунной системой. Всё это приводит Веммбу к ошеломляющему осознанию: если сегодня Тотем Ломеди хлопнет, то он не доживёт до следующего утра. — Каждый получит по морковке! Чтобы вылечиться! — громко кричит Сержант командным тоном, вырывая Веммбу из его блуждающих мыслей. Когда он, вздрогнув, приходит в себя, Зэм смотрит на него в ответ с чем-то нечитаемым в её глазах. Веммбу отводит взгляд. Он не может даже попытаться начать распутывать этот клубок, который так и норовит вцепиться в него изнутри. Он находит Ломеди позади их небольшой группы, ожидающей золотые морковки от Сержанта, явно пытаясь избежать лишнего внимания к себе, даже если он не осознаёт, что происходит. — Ваддл! — кричит Сержант. — Ты будешь драться- — Могу я сразиться с Ломеди? — громко прерывает Веммбу, пока предложение не закончили. Сержант устремляет на него совершенно неразличимый взгляд через тонированные солнцезащитные очки. Его настроение мечется между рациональным и совершенно непредсказуемым так часто, что Веммбу вообще не знает, что от него ожидать. Но он не может позволить кому-то ещё сразиться с Ломеди: не тогда, когда по сути это значит обречь фермера на смерть в тот момент, когда его поставят в пару с кем-то, кроме Веммбу. — Хочу подраться до остальных. Это друг Флейма, знаете ли. Он весь последний год пытался меня убить, — добавляет Веммбу, хватаясь за любую возможность убедить Сержанта в том, что это просто маленькая просьба. Когда дело касается заключённых, он, кажется, одобряет, когда те затаивают обиды друг на друга и демонстрируют чистую силу ради этого, больше, чем что-либо ещё. Тишина со стороны Сержанта длится на пару секунд дольше, чем по-хорошему должна, и поэтому Веммбу чуть ли не выпрыгивает из своей кожи, когда тот наконец кричит: — Ваддл, будешь драться с Лузером! — Это вообще не его имя, но- — Веммбу прерывается, когда Сержант швыряет в него золотой морковкой и агрессивно распахивает калитку, ведущую в ринг. — Забирайся! — орёт он. Веммбу тут же выполняет приказ, направляясь в угол ринга и разворачиваясь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ломеди затаскивает себя внутрь сразу после него. Он выглядит бледнее, чем раньше: кожа слегка влажная от пота, как бы намекает на лихорадку. У Ломеди мешки под глазами, которые не особо сочетаются с фактом того, что из его камеры — соседствующей с Веммбу — не было слышно никакого шума, но из-за них он выглядит ещё более потрёпанным. Глаза Веммбу подмечают тёмные пятна на его комбинезоне — прямо вокруг живота, где плотно прижата его рука, — и ещё одно в районе икры. «Слишком очевидное слабое место», — думает более старый Веммбу: та самая его часть, оставшаяся со времён, когда он был более жестоким, которая в подобной ситуации тут же обнажила бы свой меч. В настоящее время когти Веммбу впиваются в ладони, когда Ломеди собирается с силами, чтобы выпрямиться настолько, насколько он может, костяшки белеют, когда тот сжимает кулаки. — Готовы? Три! Два! Один! Бой! Веммбу не ожидал многого от битвы, поэтому он удивляется, когда Ломеди сразу же замахивается, каким бы вялым ни было это движение. Он столь медленный, что избежать замаха проще простого, и Веммбу наносит собственный — слабенький — удар по боку Ломеди кулаком. Он скорее сделан для отвода глаз, чем для причинения реального вреда, убийства, но у Ломеди всё равно перехватывает дыхание, будто ему не хватает воздуха. «Будто он ранен», — подмечает про себя Веммбу. Что-то непонятное сгущается на дне желудка Веммбу. Он сознательно пропускает удар по плечу и начинает вращаться вокруг Ломеди, легонько ударяя его локтем в спину — он делает движение более резким хотя бы для того, чтобы скрыть факт того, что он не пытается убить Ломеди, как пытался прикончить Зэм всего пару дней назад. — Убей его! Убей Веммбу! — кричит Бааблу где-то сбоку. Очевидно, что он всё ещё обижен на Веммбу со времён битвы в Энде, несмотря на то, как рьяно он настаивает на том, что в любой честной битве Веммбу бы стопроцентно надрали задницу. Его такое не отвлекает, но Ломеди, кажется, обращает на это внимание, качнув головой. На мгновение Веммбу почти что кажется, что это знак неодобрения, пока не замечает рассеянный взгляд в чужих глазах, зрение расфокусировано. — Веммбу не умрёт, серьёзно, — в ответ кидает Зэм, и Веммбу замечает, как они начинают препираться друг с другом за пределами зоны видимости. «Отлично», — думает он, когда Ломеди ловит его сильным ударом в челюсть. Это застаёт его врасплох — и прежде чем Веммбу успевает остановиться, он исключительно на инстинктах хватает Ломеди за грудки. Спустя едва секунду размышлений Веммбу швыряет его наземь, и резкий выдох, в конечном итоге вырывающийся из Ломеди, больше всего похож на предсмертный хрип, его левое крыло тошнотворно хрустит — и перед тем как мозг Веммбу успевает догнать его тело, каблук его ботинка уже давит на тёмное пятно в районе икры Ломеди. Ломеди издаёт звук — полу-вздох, полу-всхлип, — и Веммбу отшатывается назад, прежде чем вспомнить, где вообще находится. Драка за пределами ринга в то же время начинает набирать обороты. Веммбу рискует и кидает взгляд на них, обнаруживая, что Сержант отвлекается от них с Ломеди, чтобы разнять Фантста и Зэм, разбушевавшихся до той степени, что те встали грудь к груди, крича друг другу оскорбления в лицо. Идеальная возможность посвятить Ломеди в настоящий план.   Но всё-таки будет намного проще просто убить Ломеди тут и оставить его помирать в клетке этой ночью. Намного легче, чем пытаться воплотить такой продуманный план в реальности. И, может быть, это его затуманенные глаза или то, как ослабевает его хватка, или то, как он совершенно очевидно не привык драться в отличие от других прогнивших душ в этой тюрьме, или даже тот факт, что он был всего лишь фермером, когда его затянули в всю эту неразбериху — но всё, о чём может думать Веммбу, когда смотрит на это лицо, искаженное отчаянием, это Реджойс. Думать о том, как Реджойс умер с улыбкой на лице, крича Веммбу, что всегда мечтал о таком друге, как он, о том, как он потерял подсолнух, подаренный Реджойсом. Как Реджойс умер, потому что совершил ошибку, подружившись с Веммбу.   Как он не хочет повторения этой истории с Ломеди, который умрёт из-за того, что сделал Флейм. Неряшливый удар по щеке вновь выбивает Веммбу из своих мыслей. Смотря в ответ на Ломеди, он принимает решение. Вряд ли у него будет ещё такой шанс. Его руки сжимаются вокруг горла Ломеди. Хватка Веммбу усиливается, пока его когти не впиваются в кожу без вспарывания плоти: ложная демонстрация силы, чтобы за пределами ринга это выглядело более смертельным, чем есть на самом деле. И всё равно — даже со столь маленьким количеством приложенной силы — Ломеди не может выбраться, слабо барахтаясь в чужой хватке, ногти царапают предплечья Веммбу. — Убей меня, — шипит Веммбу на выдохе, когда Сержант начинает орать и спор Фантста и Зэм вспыхивает с большей яростью и силой, чем раньше. Ломеди замирает, когда слова доходят до его мозга, на бледном лице мелькает замешательство. — Что? — спрашивает он, голос срывается под конец: скорее не от эмоции, а от болезни, что медленно, но верно крадёт его голос. Но Ломеди всё ещё не оставляет попыток спихнуть Веммбу с себя, крылья бешено трепещут там, где они прижаты к его же телу.   — Лопни мой тотем, — призывает Веммбу тихо и быстро, взгляд скользит к толпе снаружи: Сержант стоит между Фантстом и Зэм, пока Бааблу пытается оттащить своего друга подальше. — Тотемы не излечивают инфекции. Рана просто загноится, я видел это раньше. Ты обязан выиграть.   Лицо Ломеди скорчивается в замешательстве, приправленном болью и усталостью. — Почему тебя заботит, что со мной будет? Это тот вопрос, который Веммбу не успевает обдумать, не говоря уже и о том, чтобы попытаться ответить. Один взгляд вверх, и он замечает, что Сержант уже переключает своё внимание с остальных заключённых на их битву. — Просто избей меня сейчас или сдохни в своей клетке сегодня вечером, — шипит Веммбу. Он слегка сильнее сжимает шею Ломеди, донося свою мысль и оставляя тонкую полоску красного на коже, ползущую вниз по чужому бледному горлу. Веммбу тут же приветствуют коленом в живот, выбивая ему воздух из лёгких перед тем, как быстро ударить кулаком по его скуле. — Отлично, — скалится Веммбу слегка более свирепо, чем планировалось, когда его швыряют спиной на пол с громким шлепком. Глаза Ломеди, что ранее были застелены пеленой, становятся жёстче в ответ, энергия возвращается к нему с неожиданной силой. Внезапно, как и просил Веммбу, Ломеди начинает бить его с бóльшей силой, чем до этого. Может, это из-за всплеска энергии, который аукнется ему позже, или это просто чистая решимость, рождённая от осознания того, что проигрыш для Ломеди буквально означает встречу со смертью сегодня позже. Это, либо он исключительно разозлён фактом того, что его судьба находится в руках Веммбу из всех людей. Веммбу не винил бы Ломеди, если он действительно был бы зол конкретно из-за этого. Наверное, он бы отреагировал так же, только с бóльшей агрессией, если бы знал, что кто-то по типу Флейма или Леттиса имел то же влияние на то, будет ли он жить или нет. Где-то пять минут спустя Веммбу умирает с запачканными кровью зубами и лёгкой улыбкой на лице, которую он не может полностью скрыть. Тотем вытаскивает его из объятий смерти с золотым мерцанием в глазах и мерцающей зелёной окантовкой на периферии. Он моргает, пытаясь прогнать головокружение и пугающее чувство того, как пустота облизывает его кожу лишь ради того, чтобы его резко выдернули обратно в реальность. — Невозможно, — слышит Веммбу сбоку от ринга. Он оглядывается и видит, как Зэм, Фантст и Бааблу смотрят на них с различной степенью неверия на их лицах. Из всех них ему интересна лишь реакция Зэм. Видит, как она смотрит на него с нечитаемым выражением в глазах. Поначалу Зэм кажется отстранённой, но, как только Веммбу встречается с ней взглядом, она становится столь напряжённой, что он вспоминает, как стоял напротив неё в ту дождливую ночь, окружённый взрывами, будто всё ещё был там, всё ещё был тем человеком. — Молодец, Ломеди, — говорит она, когда Веммбу и Ломеди покидают ринг. Он больше ни на кого не обращает внимание, лишь смотрит, как Зэм предлагает Ломеди руку и ведёт к стене, помогая ему сползти по ней вниз так, чтобы больше не тревожить медленно кровоточащую рану на икре. Это может быть первым поражением, которое Веммбу искренне считает своей победой. Но он всё равно не может удержаться от дрожи, вызванной тем, как Зэм всё это время смотрела на него, или тем, как его желудок свернулся от чего-то другого, нежели от чистой ярости.  

***

  В течение оставшегося дня Веммбу даётся не так много шансов загнать Ломеди в угол: тот упорно отказывается смотреть на Веммбу, а Зэм, стоящей рядом каждый раз, может сойти с рук всё что угодно. Ломеди отгоняет Веммбу просто тем фактом, что ему тогда придётся ужинать вместе с ней. Это разочаровывает, но Веммбу, который всё ещё не может прийти в себя после лопнутого Тотема, особенно с таким маленьким количеством еды для восстановления и тем фактом, что его спустя несколько часов заставили работать, не хочет рисковать находиться рядом с Зэм. Не тогда, когда он настолько слаб — и ощущает себя столь слабым, — что слишком сильно напоминает ему о том, на каком дне он находился несколько месяцев назад. Зэм тоже, кажется, хорошо это понимает: смотрела на него с другого конца столовой со слабой улыбкой на лице, что едва ли было заметно для тех, кто знал её не так хорошо, но Веммбу однажды провёл несколько месяцев бок о бок с ней. Выучил все привычки, которые, как он думал, не придётся вспоминать вновь. Видел удовольствие в её приподнятых уголках губ, которое, на этот раз, не приводило его в бешенство. Веммбу в любом случае не мог сфокусироваться на этом. Не после того, как он увидел, как Ломеди, казалось, стал гораздо более напряжённым, чем до их битвы, хромота усилилась. Это давило на Веммбу всю ночь по причинам, которые он никак не мог понять. Ему не хочется в это углубляться слишком сильно, но ради быстро надрывающегося рассудка Веммбу не может оставить это без внимания. Лоппез не спешит их покидать, так как проверяет каждую камеру с заключёнными, и Веммбу всё это время нетерпеливо ёрзает на месте. Свет гаснет до того, как она и её охранники выходят; ему приходится проморгаться, чтобы привыкнуть к темноте. — Ломеди, — шипит Веммбу через стену в тот момент, когда стража покидает их клетки на ночь. — Ты в порядке? Это довольно тупой вопрос, и он и чувствует себя тупым, даже озвучивая его вслух, потому что конечно же Ломеди не в порядке, но по сути нет другого пути спросить об этом, и, даже если это сделано для собственного успокоения Веммбу, он думает, что ему хотя бы стоит проверить. — Завались, — кричит Бааблу с противоположной стороны: резкое напоминание об отсутствии приватности в таких местах как это, иллюзия сломана. — Боже правый, ты реально не умеешь шептаться. — Мне насрать, — огрызается Веммбу в ответ. — Будь благодарен, что я хотя бы попытался быть тихим. — Ага, спасибо за худшую попытку, — отвечает Бааблу. — Я бы поспорил, я на деле один из самых хороших людей здесь: не видел, чтобы ты кого-то проверял. На лице Бааблу напротив камеры Веммбу проявляется самое озадаченное выражение, которое он когда-либо видел, пока тот не закатывает глаза, а затем, слегка повернувшись к камере Ломеди, очень громко спрашивает: — Чувак, ты в порядке? — Окей, — фыркает Веммбу. — Это буквально мой вопрос. Слово в слово. Бааблу жмёт плечами. — Не так много вариантов задать этот вопрос — дай ещё раз попробую, — он затихает, чешет шею сзади, пытаясь прийти хоть к какому-то отличному от Веммбу варианту вопроса о состоянии другого человека. — Эй, Ломеди, как- — Вы можете заткнуться? — громко и раздраженно прерывает их Зэм. — Мы поняли. Вы оба очень сильно волнуетесь. Идите спать.   — Погоди, — резко встревает Фантст хриплым от сна голосом, будто его встряхнули, когда тот с минуты на минуту мог заснуть. — Я тоже волнуюсь. Ломеди, у тебя всё нормально? — Видишь, — Веммбу указывает на него. — Вот как можно хорошо задать вопрос. Бери на заметку, Бааблу. — Чего? Это даже не- Голос Зэм сочится ещё бóльшим раздражением, когда она вновь их перебивает: — Ломеди, можешь просто уже ответить им наконец, чтобы они заткнулись нахуй. В камерах на мгновение виснет тишина, пока Ломеди не бормочет что-то себе под нос, и никто из остальных не может разобрать слов. — Что это было? — спрашивает Бааблу из своей клетки. — Веммбу, чё он сказал, мы не услышали. — Я тоже не услышал, дебил. У Фантста смутный голос, и если Веммбу прищурится, то сможет увидеть, как тот ворочается на тонком матрасе, пока окончательно не устроится на нём поудобнее: — Ломеди, можешь повторить, я не смогу уснуть, не зная, что ты сказал. — А вот это просто грубо, — вздыхает Зэм, и каким-то образом можно буквально услышать через фразу, как она закатывает глаза. — Ты на деле спишь где угодно — помнишь, как ты остался в одиночной камере дольше, потому что всё это время спал? — О боже, — стонет Фантст, его голос слышно лучше, когда тот поднимает корпус и садится. — Чел, это было потому, что они случайно подмешали что-то в нашу еду, забыла? Вас с Бааблу вырвало, а я мужественно всё переварил. — О. Точно, — говорит Зэм. На мгновение Веммбу думает, что она остановится на этим, в кои-то веке уступив, пока та не продолжает: — Лучше я буду блевать в своей камере, чем спать в одиночке. — А что ещё мне там делать? — зевая, спрашивает Фантст. — «Подумать о своём поведении», — с очевидной издёвкой отвечает Бааблу. — Только поэтому в одиночке и оказываются. — Не, Бааблу, — преувеличенно сильно мотает головой Фантст. — Для начала, это только для людей, которые реально сделали что-то, над чем можно подумать, например… какая-нибудь империя? — Ха, ха, — чётко проговаривает Зэм. Веммбу увлекается разговором, и в воздухе распространяется что-то вроде лёгкости, которой он не ощущал с тех пор, как попал сюда; он и остальные трое невольно начинают общаться фамильярнее, и Веммбу требуется секунда, чтобы заметить, что ни он, ни Зэм не вздрагивают при упоминании империи. Он почти настолько отвлечён, что, если бы его ухо не было прислонено к стене, он мог бы пропустить тихий голосок Ломеди, который, кажется, обращается конкретно к нему. — Я в порядке, — говорит Ломеди почти шёпотом, не волнуясь о том, услышит его Веммбу или нет, скорее надеясь на последний исход. — Ох, ура, — говорит Фантст, тут же поворачиваясь к стене, принимая это за знак закончить разговор и лечь спать. — Спасибо, что сказал, Ломеди. — Ты такой хуесос, — говорит Зэм одновременно с Ломеди, выдавшим что-то сумбурное. — Что? Бааблу решает вмешаться: — Потому что я волнуюсь — по крайней мере больше, чем Веммбу. Я ведь быстрее него это сказал. — Это просто… не так работает, — ошарашено возражает Веммбу. — Ну, даже так, я не тот, кто вообще хотел подраться с Ломеди. Из обиды на его друга, не меньше, — продолжает Бааблу, пожав плечами так, чтобы Веммбу мог его видеть. Это очевидная подколка просто ради подколки в сторону Веммбу, а не серьёзная критика, но что-то на дне желудка Веммбу всё равно слегка скручивается. Он не привык к такому: ранить людей и потом чувствовать за эту вину. Вина — это что-то, что он чаще всего отбрасывает как неудачное последствие его действий, которые он совершил ради выживания. Но это просто- даже когда Веммбу помогает людям, все его действия тоже ранят их. Это осознание поражает его ударом в грудь. — Точно? — ещё раз спрашивает Веммбу. — Я уже сказал, что в порядке, — повторяет Ломеди. — Я не знаю, что ещё ты хочешь от меня услышать. Просто ложитесь спать. Мне всё равно, кто больше волнуется. — Ну, если Ломеди сказал, что всё ок, тогда, — со стороны Бааблу разносится глухой стук, его тело ударяется об матрас, когда он наконец-то отстаёт от Веммбу и Зэм на ночь. — Хорошо это знать, Ломеди. Спасибо, Ломеди. — Заткнись, чел, — говорит Зэм. — Можешь ли ты меня винить? — в голосе Бааблу всё ещё присутствует драматический флёр, даже если тот заглушён подушкой. — Если бы только Веммбу проявил ко мне ту же заботу, когда он почти забрал мою жизнь в последнюю нашу встречу. — О мой бог, бро, — стонет Веммбу, не желая это продолжать. — Не могу поверить, что ты всё ещё это припоминаешь. — Ох, прости, что мы не можем так просто забыть попытки забрать наши жизни, как ты, — кидает в ответ Бааблу. — Тебя будто даже казнь не волнует. — Потому что её не случится, — цедит Веммбу сквозь зубы перед тем, как вспомнить, где он находится, и больше ничего не говорит. — Чё ты имеешь в виду? — спрашивает Бааблу слегка более заинтересованнвм тоном. Веммбу не отвечает, понимая, что, даже если их оставили здесь в одиночестве, у стен всегда есть уши. Даже если слушать ворчание Бааблу очень раздражает: — Алё? Ничё? Окей, чел. Как знаешь! Аурафармь и будь загадочным, сколько душе угодно: посмотрим, будет ли мне не плевать, когда тебя убьют. Веммбу фыркает про себя, переворачиваясь в своей кровати, слушая, как дыхание Ломеди медленно, но верно выравнивается. В какой-то момент он засыпает с ухом, всё ещё прижатым к стене.  

***

  — Что ж, — говорит Зэм, занимая место рядом с Веммбу, — Ломеди. Веммбу небрежно откусывает часть своей порции — сегодня хлеба, который он смог стащить во время обыденной драки за еду в очереди, которая всегда кончается синяками, — и моргает Зэм. — Что? — спрашивает он. — Что у него на тебя есть? — спрашивает Зэм в ответ, вонзая свою вилку в сырую свёклу. Струя красного сока брызгает на рукава её оранжевого комбинезона, пропитывая их, делая их темнее, капли попадают на нижнюю часть лица. Зэм даже не вытирает его: лишь смотрит на Веммбу тёмными, пронзительными глазами. Она наблюдала за ним с тем же выражением лица с прошлого дня, после того, как Веммбу проиграл (позволил себе проиграть) Ломеди, дабы сохранить того в живых. Неважно, что ему, кажется, стало ещё хуже в ту ночь. Всё, что Веммбу слышал, было шипящими стонами боли, перемешанными с хриплыми вздохами, которые звучали чересчур глухими и свистящими в сравнении с обычными тихими, издаваемыми Ломеди с тех пор, как он попал сюда. Когда Веммбу встретился с Ломеди взглядом, тот едва на него посмотрел перед тем, как отвернуться. Движение, что заставило внутренности Веммбу неуютно свернуться: чувство, которое он всегда откладывал на потом. Ну и что с того, что Ломеди решил избегать его, несмотря на то, что Веммбу для него сделал; несмотря на то, что он почти встретился со смертью в пустоте лишь ради его блага и что он ни слова ему не сказал, в то время как Фантст и Бааблу обзывали его слабым и лёгкой добычей на ужине, оставив немало синяков на его коже во время их обычных драк. Это неважно, реально. Веммбу не пытается тут завести друзей в попытках сбежать из этой тюрьмы. Но сейчас, в ретроперспективе, когда Зэм немигающе пялится на него, продавливая свою вилку до основания зубцов дальше в сочащуюся красным свёклу, Веммбу может признать, что был поспешен в своих выводах, думая, что провернул весь этот план без всяких подозрений со стороны. — Ты о чём? — спрашивает Веммбу, всё равно притворяясь дураком. Даже если кожа покрывается мурашками от вопроса. — Он победил тебя, — медленно проговаривает Зэм, будто она разговаривает с кем-то особенно тупым. — Типо- он победил тебя. Он победил тебя. Я не могла тебя победить, и я управляла империей. Бааблу не мог победить тебя, и он сражался годами. И тут появляется фермер из ниоткуда, который смог лопнуть твой Тотем? Ты думаешь, я на это куплюсь? Я не дура. — Он друг Флейма, — жмёт плечами Веммбу. Он вновь кусает хлеб, затхлый и твёрдый, жуя до тех пор, пока тот не размокает во рту, а челюсть не начинает болеть. — Научил его каким-то трюкам, которых я не ожидал. Я тоже не думал, что проиграю. — Это из-за Эгга? — продолжает Зэм, совершенно игнорируя объяснение Веммбу. — Флейм где-то держит его в заложниках ради Ломеди? Он поэтому не с тобой? Вы обычно идёте в комплекте. — Флейм не держит Эгга в заложниках, я- как ты вообще к этому пришла? — спрашивая Веммбу с растущим внутри раздражением. Он растирает своё плечо, в которое Бааблу с поразительным усилием попытался ткнуть локтем сзади. — Один раз он так и сделал, он сказал мне, — напоминает ему Зэм. — Когда всё ещё был стражником моей империи. — Точно. Забыл, что он был, — говорит Веммбу. И он имеет это в виду. Он действительно забыл, что до всех этих разговоров о чести и статуса силы Мастерства, скопленной в одном человеке, Флейм был подчинённым Зэм. Ведомой за нос бойцовской собакой. Этот образ на мгновение вызывает что-то, близкое к нездоровому желанию оправдать того, но его тут же давит воспоминания об остальных деталях тех времён. О трезубцах и взрывах, о синяках, красками разбрызганных на его коже: голубых, фиолетовых, жёлтых, нездорово зелёных. Когда Веммбу ощущал себя ещё меньше, чем во времена своего детства, и пытался спрятать это под бронёй, которую он отказывался снимать даже на грани смерти. Вновь напоминает ему о том, насколько уязвим он, будучи здесь, не нося ничего, кроме комбинезона и кандалов на запястьях и лодыжках, что не позволяли ему носить незерит, который мог бы случайно сюда попасть. Лёгкое веселье, которое он почувствовал из-за этой ситуации, — вид Зэм с пятном свекольного сока, похожего на кровь, то, как красный в жёлтых волосах заставлял её выглядеть тупой, и её настойчивые расспросы, — быстро исчезает. Он одаряет её гораздо менее терпеливым взглядом, чем раньше. Таким, что она почти отшатывается от него, пальцы сжимают её тонкую вилку. — Окей, — говорит она после долгой тишины, — раз ты так говоришь. И он почти успевает подумать, что она сейчас уйдёт, но вдруг она тихо и быстро добавляет: — Но я знаю, что ты позволил ему жить. Веммбу не знает, что он может сделать, кроме как вздохнуть. Смиренно. Он быстро пробегается по вчерашнему дню: вспоминает, как Зэм предложила руку Ломеди, чтобы поддержать его, с той нежностью, которую она никогда не могла подделать, как Веммбу знает. — Ага, — признаёт он почти беззвучно, так тихо, чтобы никто из охранников не мог подслушать. Решает сделать ставку. Очко к интеллекту Зэм, раз она не удивляется. Больше похоже на то, что ей подтвердили ту правду, в которую она верила, независимо от количества доказательств, которые у неё были. Веммбу знает, что ей нравится держать свои карты при себе, и её устраивает, когда люди думают, что она не так хорошо осведомлена, как могла бы быть. Это не особо вяжется с её репутацией в отношение гордыни, но она часто играет в балансировку слухов, и, насколько бы Веммбу не хотел этого признавать, оно часто работает в её пользу в такие моменты.   — Почему? — давит Зэм, наклоняясь вперёд, буквально шипя этот вопрос. Веммбу кивает в сторону Ломели: он тяжело опирается на руку в углу за пустым столом с практически нетронутой буханкой чёрствого хлеба. Даже сейчас, после отдыха ночью он не выглядит сильно лучше. Его волосы сальные, кожа кажется влажной даже издалека. Его голова постоянно наклоняется и дёргается вверх, будто он проваливается в сон и тут же с усилием просыпается, снова и снова. Грубо говоря, Ломеди выглядит ужасно. Будто он ночует на пороге смерти и ждёт, пока та откроет ему двери.  И никто ничего не делает. — Посмотри на него, — бормочет Веммбу себе под нос, и что-то давит у него в груди, сжимается вокруг сердца. — Думаешь, он бы выжил этой ночью, если бы я убил его тогда? — Ну, нет, — тут же отвечает Зэм. — Но это не объясняет того, почему тебе не всё равно.   — Зачем тебе знать? — противостоит ей Веммбу за неимением ответа. Несмотря на их слова, чем дольше он говорит, тем меньше напряжения он ощущает: даже если Зэм любит притворяться, будто они никогда не были союзниками, — Веммбу делает то же самое, — он провёл с ней достаточно времени, чтобы заметить старую маску безразличия, которую она постоянно носит. Видит стресс и волнение в мельчайшем изгиба уголка её губ и лёгкую, почти незаметную морщинку между прямыми бровями. То, как беспокойно дёргается её нога, выбивая ритм в такт её скорее всего ускорившегося сердца. — Ты волнуешься за него, — осознаёт Веммбу, как только она бросает взгляд на Ломеди; ловит, как она смотрит на него с таким очевидным волнением в своих глазах, что он почти пугается. — Нет, — натянуто отвечает она. Взгляд перемещается на свёклу перед собой, когда она поднимает её к рту и откусывает кусочек, будто пытается погрузить свои зубы в человеческое сердце. Нет нужды говорить что-то после такого отрицания. Веммбу знает, что лучше не давить: иногда свобода может вытянуть что-то большее, нежели жёсткий допрос. Они погружаются в тишину. Спустя несколько долгих минут Зэм тихо говорит: — Он напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала, — и захлопывает рот, отказываясь проронить ещё хоть слово.   В кои-то веки Веммбу может понять её в этом плане. Он всегда видел призраки прошлого в настоящем, даже если ему следовало понимать, что лучше не пытаться восстановить прошлое старыми палимпсестами. Остаток ужина проходит в тишине, и плечо Веммбу пульсирует в такт его сердцебиению. В это время Зэм размеренно дышит сбоку от него.  

***

 

Из всех чёрных работ, которые заставлял выполнять Закон, рубка деревьев была одной из самых раздражающих. Она не полностью бесполезна, как "добыча золота", учитывая, что они получали хоть какие-то ресурсы жалкими подобиями деревянных топоров, которые им предоставлялись, но это всё равно остаётся оскорблением, несмотря ни на что. Как будто у Леттиса нет ресурсов для сбора древесины для щитов собственными силами. И это не упоминая все сучки, листья и ветки, всё время цепляющиеся за комбинезон Веммбу, его длинные волосы, каким-то образом земля оказывается на его ботинках к концу дня. Ад замёрзнет в тот день, когда Веммбу сможет выйти из этой богом проклятой комнаты без мелкой гальки, впивающейся в ступни. И это всё ухудшается значительным объёмом работы, который Ломеди действительно выполняет. Ладони стиснуты вокруг топора, и все удары отражаются с удивительной силой, стоящей за каждым взмахом. Он во всех смыслах пример идеального заключённого. — Ломеди, бро, — Веммбу подходит к нему, опасаясь заноз, которые вот-вот вопьются в ладони Ломеди. — Тебе надо расслабиться.   — Я не думаю, что мне нужны твои советы, — бросает Ломеди в ответ очень спокойно на контрасте с сжатыми вокруг деревянной кирки кулаками. Веммбу указывает на чужую ногу. — Ты едва на ногах стоишь, зачем тратить энергию, в которой ты очевидно нуждаешься? — И я все же тут. Стою, — невозмутимо парирует Ломеди. — Я нормально справлялся и до того, как ты решил превратить меня в игрушку, спасибо. — Ох, да ладно, — вытаскивает из себя слова Веммбу. — Это не так- я просто- Он останавливает себя перед тем, как признать, что волнуется; частично потому что он не уверен, откуда вообще пришло это слово, и частично потому, что ему не хочется вооружать остальных заключённых, которые определённо подслушивают их. Но Ломеди всё равно всё понимает. — Волнуешься? — дополняет он, слово злобно соскользает с его языка. — Честно, не понимаю, почему. — Тоже! — отзывается Фантст откуда-то из-за деревьев. Веммбу массирует виски, крепко зажмурив глаза. — Неужели тут так сложно не влезать в приватный диалог? Бааблу выглядывает из-за того же дерева, у которого они с Ломеди стоят. — Э, да. В этот момент Ломеди поворачивается к Веммбу с непонимающим взглядом, к которому он не привык: — Тогда можем остановиться тут. Да? Да. — Не-а, — не соглашается Веммбу. — Чё с тобой такое, я искренне просто пытаюсь быть хорошим человеком и помочь, бро, потому что ты очевидно в этом нуждаешься. Ломеди не отвечает, просто корректирует позицию, чтобы вновь взмахнуть топором, и Веммбу, уже начиная бесится от таких постоянных обрывок, хватает его за запястье, дабы остановить. Но мгновенное болезненное шипение со стороны Ломеди и падение топора напоминает Веммбу о том, что кожа под его хваткой стёрта до мяса, она отвратительно гладкая, какой быть не должна. — Извини, — извиняется он, тут же отпуская руку. — Забыл об этом. — Не тебе говорить, — голос Ломеди не сочится презрением, как ему хотелось бы, запятнанный болью, которая медленно отступает, давая путь уступке. — Хорошо. Хочешь знать, почему мне не нужна твоя помощь? — Ну, да, — соглашается Веммбу, будто это не тот вопрос, который он задавал в течение последнего получаса. Ломеди делает глубокий вдох, будто подготавливаясь вывалить всё, что его тяготило. — Это, — он обводит руками весь простор: деревья, заключённых, стражников — Закон. — Всё это твоя вина. — О, чёрт, — говорит Бааблу, оказавшись намного ближе, чем раньше. Он едва может заставить себя обратить на это внимание, охваченный праведным гневом и смятением, что вспыхнули на дне желудка лишь от чужих слов. Как- просто- — Моя вина? — выговаривает он так чётко, что не оставляет других вариантов для интерпретации. — Не, не, просвети меня, Ломеди, как всё это моя вина? Он слышит Фантста, который тоже придвинулся ближе, намного громче шепча Бааблу: — Окей, а что не его вина? Ломеди полностью разворачивается к Веммбу — на такое даже более сильным игрокам не всегда хватало смелости, — рот кривится в недовольстве, которое задевает что-то особое в Веммбу, несмотря на болезненный вид феомера. — Это на тебе, потому что если бы ты, — и Ломеди тыкает его в грудь: глаз Веммбу дёргается, когда он сдерживает себя, чтобы инстинктивно не сбить Ломеди с ног, — не искал Флейма, не настаивал на битве с ним и не уничтожал города и деревни в поисках него, мы бы здесь вообще не оказались. — Ну- — Нет, я не закончил, — прерывает Ломеди. — О, чёрт, — тихо бормочет Бааблу. Не обращая внимание на зрителей, глаза Ломеди остаются прикованы к Веммбу, необоснованное возмущение наконец-то нашло свою цель. — Эта тупая битва, твои тупые пушки и твои тупые, глупые булавы — ты не мог подождать, пока он подготовится получше? У него даже не было полного незеритового обмундирования, о мой блядский бог. Это слишком похоже на оправдания, которые Веммбу слышал от Флейма, будто Ломеди просто копировал то, что узнал от него, когда тот жаловался на битву несколько месяцев. Это нелепо — таить обиду на кого-то, кто его бросил, а у Веммбу будто было какое-то влияние на решение Флейма, стоит ли сражаться за Ломеди или нет. — Ничего из этого не имеет связи с тем, где мы сейчас, — говорит он вместо своих мыслей, едва сдерживая ярость. Ломеди смотрит на него, как на тупого. — Ты- тебе действительно надо это проговорить? — Э, — кричит Зэм издалека, — мне нужно проговорить, пожалуйста! Даже если Веммбу не надо! Веммбу смотрит прямо на неё, потом вновь на Ломеди, терпеливо ожидая, и, видимо, для того этого достаточно, чтобы понять, что Веммбу действительно нужно разъяснение. — Хорошо, — медленно говорит Ломеди, всё ещё не отводя взгляд от Веммбу. — Если бы ты не дрался с Флеймом, всё время клича себя сильнейшим, тогда Флейм не начал бы весь этот путь по возвращению своего тупого титула — ты знаешь, сколько ночей я появлялся в его доме и заставал его нависшим над картами, когда он отмечал места, где недавно был замечен Невидимый Рыцарь? Он не ждёт ответа Веммбу, и последний отдалённо слышит Бааблу с его «Погодите, Веммбу был Невидимым Рыцарем?». — Он провёл несколько ебучих месяцев, выискивая тебя для равного поединка, когда он вновь был бы в полной боевой готовности, и ради чего — смерти тысячи людей и твоего проигрыша, — он подчёркивает слово взмахом топора, дерево с треском вонзается в дерево. — Дохрена пустой болтовни как по мне, — отмахивается Веммбу, несмотря на чёткую линию повествования. Это очевидная логическая цепочка, даже если он притворяется, что это не так. — И теперь что — внезапно ты делаешь вид, что титул сильнейшего никогда не был важен? Что ты такой хороший человек, что умрешь за какого-то фермера, которого даже не знаешь, чтобы притвориться, что ты не- не какой-то ужасный человек? Или ты привык к тому, что все благодарят тебя за твою работу, не зная, что ты изначально был первопричиной все их проблем? Как много людей были рады, узнав, что ты был Невидимым Рыцарем, а? Как ты думаешь, как много людей, которым ты помог, ликовали, когда Леттис вывел тебя и анонсировал твою казнь? Голос Ломеди начинает всё больше скрипеть с повышением звука, и Веммбу краем глаза видит, как к ним подходят охранники. — Прошу простить, что я не преисполнен благодарностью за то, что тебе не насрать, — хрипло выплёвывает Ломеди, — когда единственная причина, по которой я тут вообще оказался и скорее всего буду хромать всю оставшуюся жизнь, заключается в тебе. Тишина растягивается: никто ничего не говорит. — Думаю, — тихо говорит Веммбу, — что ты злишься не на того человека. И я позволю этому соскользнуть — только на этот раз — потому что человек, на которого ты на самом деле зол, не здесь, и я просто самое близкое к тому, куда ты можешь выплеснуть свои эмоции. Ломеди на мгновение вздрагивает. — Погоди, на кого он тогда зол? — шепчет Зэм, что в итоге всё равно слышно всем остальным, и Веммбу оборачивается, заприметив её рядом с Бааблу и Фантстом. Когда он поворачивается обратно к Ломеди, его лицо возвращается к слепой ярости, что была видна и до этого. — Я не думаю, что ты можешь сказать, на кого я злюсь. — Мне кажется, что могу, раз ты орал на меня последние пятнадцать минут подряд. — К тому же, — добавляет Веммбу, слыша приближающиеся шаги к их закрытому помещению, — вполне очевидно, что ты расстроен из-за того, что ты не стоил того, чтобы остаться, разве нет? Количество охранников теперь удвоено, большинство переглядываются между друг другом, чтобы хоть кто-то разрешил что бы то ни было между ними двумя, что Веммбу очень хочет обернуть в драку. Назовите это привычкой: то, как ладони сжимаются в кулаки, как большинство слабых мест Ломеди становятся чересчур очевидными чисто из-за инстинкта — и всё это становится необязательным, когда Ломеди отходит назад, будто его в любом случае ударили бы. — Что здесь происходит? — громко прерывает их Лоппез, очевидно останавливая конфликт. — Ничего, — отвечают они с Ломеди одновременно. — Тогда хватит болтать и принимайтесь за работу, — подчёркивает Лоппез, толкая плечо Веммбу, чтобы тот продолжил работать. — Вообще-то, — Веммбу останавливается и поворачивается, чтобы посмотреть на Лоппез; что-то злопамятное зреет в его груди. — Ломеди… нарывается на бой, распускает руки на меня, а я ни разу его не трогал. Он говорит это не слишком серьёзно, будто жалуется Лоппез на то, что Блюрпинштейн украл его хлеб, несмотря на то, что тот сидит в одиночке последние две недели. Лоппез, кажется, не особо позабавила эта шутливая жалоба, — очевидно вспомнив, как в последний раз, когда она видела Веммбу вне тюрьмы, она стояла рядом и наблюдала за падением своей цивилизации из-за него, — а затем моргает. — Ага, — недоверчиво кивает она. — Чел, не верю, что ты стучишь, — Фантст смеётся над несуществующей проблемой. — Тебя просто в грудь тыкнули. Лоппез указывает на него. — Тыкнули? Серьёзно? Понятно, что гнев не развеивается окончательно, но теперь он чувствует себя тупым, вообще подняв эту тему даже в качестве шутки; возвращается взглядом к Ломеди, который уже отходит от них, и видит, как тот хромает. Даже не утрировано, просто так, как он ходил всё это время с тех пор, как попал сюда. «И что, — добавляет какой-то явно забавляющийся голос на дне сознания. — Ты обеспечишь больному челу проблемы, потому что тот задел твои чувства?» — Ах, — выдаёт он, разводя руками, — да ты знаешь, Лоппез, я просто дурачусь. Она смерила его взглядом. — Хорошо, потому что ты знаешь, что при жалобе на узника Леттису нужно самолично спуститься и разобраться с этим, да? «Нет?» — думает Веммбу. — Ага, — говорит он вслух. Лоппез не выглядит полностью довольной, но в любом случае кивает. Ещё раз кинув взгляд на Веммбу перед тем, как отойти обратно к страже, которая наблюдала за ними бóльшую часть времени, быстро переговариваясь с ними на пониженных тонах, а те, похоже, докладывают ей о событиях последнего получаса. Ну и ладно. Веммбу подбирает свой деревянный топор и замахивается на ствол дерева перед ним. Игнорирует взгляд Зэм на себе, сплетни Бааблу и Фантста и постепенно удаляющиеся шаги Ломеди.  

***

  Леттис и Лоппез уже говорят к тому моменту, когда они заходят в их продол позже этой ночью, уже с порога давая понять, что они спустились сюда не ради разговоров с заключёнными. Достаточно тихо, чтобы Веммбу их не услышал в момент входа. Но он не может не напрячься, когда они не доходят до его клетки, ловя обрывки их разговора. — -стражники упоминали, что он выглядел раздражённым, что-то о том, что он может накопить достаточно энергии, чтобы попытаться сбежать, особенно при помощи крыльев-, — продолжает Лоппез. Даже после сегодняшнего спора он не может удержать всплеск колючего беспокойства, пронзающего его насквозь; вспоминает, насколько более измотанным выглядел Ломеди после своей речи, более усталым, будто слова, выплюнутые Веммбу в лицо, отняли у него все силы. Вспоминает свою шутливую жалобу и думает, повлияла ли она вообще на их разговор. Он отбрасывает эту мысль, даже если его кожа покрывается мурашками. — Здесь действительно не о чем волноваться, — говорит Леттис, продолжая идти, пока Лоппез сбоку треплет ему нервы. Что-то, что Веммбу способен уловить, просто потому, что знает её достаточно долго. — Я уверен, стражники просто преувеличивали. — Но всё же, — говорит она, когда Леттис шагает ближе к камере Ломеди, вне поля зрения Веммбу. — Нам стоит это рассмотреть. Им нужно было связать их по пути сюда, очевидно, что они раньше были проблемой? — Тебя там не было, — отвечает Леттис. — Уроборос сказал мне следить за ним, — кидает Лоппез в ответ. Имя сопровождается резким вздохом из клетки Ломеди, будто он только понял, о чём они говорят. — Уроборос отчитывается мне, — напоминает ей Леттис, голос становится чуточку жёстче. — И ты тоже. — К тому же, посмотри на него, — Веммбу слышит, как Леттис продолжает разговаривать с Лоппез. Его голос не уничижительный, не насмешливый. Слова, сказанные добродушным, мягким тоном Леттиса заставляют кожу Веммбу покрываться иголками от злобы каждый раз, когда он это слышит. — Он выглядит так, будто способен летать? — Потому что я не могу, — шипит Ломеди, раздражение и усталость смешиваются в его тоне, будто он уже говорил об этом миллион раз. — Они. Не. Работают, — каждое слово выделено, изложено так, будто Ломеди боится того, что Леттис сделает, когда в любом случае проигнорирует его слова. — Так что нет нужды их связывать, — говорит Леттис, как Веммбу кажется, Лоппез, ведь она заговаривает следующая. — Но Уроборос сказал- С его места он может видеть, как Леттис небрежно указывает на Ломеди, и Веммбу может представить картину напротив: Ломеди, свернувшийся в клубок на полу, крылья трепещут, когда он пытается вытянуть их, несмотря на ожоги, то, как он трясётся, дрожит, а поражённые инфекцией раны слабо кровоточат. Ничего, что мгновенно убьёт его, но достаточно, чтобы удержать того на месте. — Он не может поднять даже одно из них, и Мафия уже сделала всю сложную работу за нас, подрезав их. Нет нужды. Лоппез, судя по голосу, в замешательстве, что, вероятно, естественно, когда ты получаешь противоречивые приказы от начальства: — Уроборос сказал, что всё ещё есть риск того, что он сможет взлететь, и он довёл его сюда. Разве нам не стоит это рассмотреть? — Уроборос, — язвительно подмечает Ломеди, — ебучий идиот. Леттис не особо оскорблён прямым нахальством Ломеди. Вместо этого Веммбу слышит, как кто-то хватается за металлические прутья решётки. — Лоппез, — начинает Леттис с настолько явным любопытством в голосе, что Веммбу даже интересуется, о чём тот спросит: — Разве он не выглядит бледным? — И потным, — подмечает Лоппез с искренней тревогой: — Ломеди, что-то не так? — Нет, — отвечает Ломеди, хотя всё в нём кричит «да». Голос становится всё более хриплым с каждым предложением, затухает к концу, будто не может набрать достаточно воздуха в лёгкие, чтобы закончить даже столь короткий ответ- — Тебя шатает? — Замечательно. Веммбу закрывает глаза, глубоко вздыхает и задумывается, специально ли Леттис притворяется тупым. Все признаки напротив него. Очевидные доказательства того, что Ломеди слёг с какой-то лихорадкой, смешанной с разрушающейся иммунной системой; как он вообще смог продолжать кидать свои остроумные замечания было за пределами понимания Веммбу. Всё, что он действительно мог сделать, это сидеть в своей клетке и ждать. Но ничего не происходит. Четыре пар ушей, пытающиеся разобрать один и тот же разговор, остаются крайне разочарованными, ведь всё, похоже, резко подходит к концу. На мгновение Веммбу кажется, что Ломеди просто решил пресечь попытку продолжить разговор, как и делал всегда с тех пор, как попал сюда; что тишина — осознанный плевок в лицо Леттиса. Но это не так. Все те же четыре пары ушей слышат один и тот же звук скрежета кожи о камень и громкий стук, когда тело Ломеди падает на пол. Голова ударяется с тошнотворным хрустом, от которого Веммбу вскакивает чисто из-за инстинкта, и резкого вздоха Лоппез вполне достаточно, чтобы ужасное чувство на дне желудка превратилось в тяжёлый камень. Объяснение исходит от Фантста, прислонённого прямо к прутьям решётки своей клетки, у которого есть отличный вид на камеру Ломеди. — Он упал- думаю, он потерял сознание? — говорит он достаточно громко, чтобы стража, стоящая на постах снаружи продола, ворвалась внутрь, осмотрев Леттиса и Лоппез на наличие травм прежде, чем взглянуть на заключённых. — Боже мой, — вздыхает Леттис. — Всего за несколько дней эта комната превратилась в кошмарное безобразие. Он указывает на камеру, смотря на охранников, и двое из них ступают внутрь. Они точно следуют указаниям Леттиса, когда тот говорит убедиться, что такие травмы не отправят Ломеди в могилу раньше времени. Затем Леттис уходит, оставляя Лоппез присматривать за ними. Двое стражников тихо переговариваются в клетке Ломеди. Веммбу прижимается ближе к стене, чтобы расслышать разговор. — Думаешь, у него сотрясение? — спрашивает первый. — Не, — отвечает другой. — Не настолько сильно упал. Первый хмыкает. — Но он слишком горячий, не? — Потому что у него лихорадка, не сотрясение, ты что, тупой? — Ох, — затем следует: — Разве лихорадка тоже не плоха? — Если она его не убьёт в ближайшее время, то всё ок — возьми за другую руку, надо его на кровать положить.   Раздаётся некоторое кряхтение, когда, как полагает Веммбу, охранники поднимают Ломеди с пола, шипя от того, насколько тяжёлые его крылья в контрасте с их хрупкостью, и затем он слышит скрип пружин под матрасом, плотно сжавшихся под весом тела: будто Ломеди бросили на кровать, а не положили. Они оба уходят, довольные проделанной работой, и продолжают досужную болтовню, возвращаясь на свой пост снаружи, оставив Лоппез с её собственными охранниками в продоле, чтобы провести ежевечернюю проверку перед сном. Разум Веммбу прогоняет последние события. Думает о том, насколько был зол Ломеди ранее этим днём: лёгкий румянец на его коже, то, как много сил он прикладывал к каждому взмаху деревянным топором, всё больше и больше изнуряя своё тело ещё до того, как он начал кричать на Веммбу. Осознаёт, что причина, по которой он вообще упал в обморок, частично заключается в нём. Это слишком сильно напоминает ему о том, что случилось ранее, когда Ломеди возлагал все проблемы, с которыми он столкнулся, на плечи Веммбу. Но сейчас, остыв после всего, он — не обязательно соглашается, но типо — видит связь между его первой битвы с Флеймом и тем, как она привела к тому, что теперь Ломеди медленно, но верно умирает в одиночестве всего в нескольких метрах от Веммбу. Ведь Веммбу знает, что Ломеди умрёт до своей казни. Сотрясение, лихорадка, что бы там ни происходило с его ногами и крыльями — всё это есть смертный приговор, который обрушится на Ломеди сегодня ночью, если кто-то что-то не сделает. И, когда Лоппез кружит по продолу, он медленно осознаёт, что никто и не желает пытаться что-то сделать. — Лоппез, — шипит Веммбу через дверь, когда она проходит мимо. Тихо, чтобы остальная стража не услышала, но не настолько, чтобы она смогла его проигнорировать. Веммбу видит, как она останавливается и оборачивается, чтобы набрать воздуха для крика, как обычно, пока он не нарушает её ритм быстрым: — Мне надо к Ломеди. Видно, что просьба застаёт её врасплох. Может, это настойчивость и срочность, скрытая в этой фразе, или тот факт, что Веммбу ничего у неё не просил на протяжении последних месяцев, или вообще то, что всего несколько часов назад они с Ломеди грызлись, как собаки. Веммбу бросается вперёд, пока та не успела уйти: он знает, что она не настолько апатична, насколько хочет казаться, знает, что даже если она ненавидит Веммбу, у них есть общая история, которой ему нужно правильно воспользоваться, чтобы добиться своего. — Слушай, я знаю, я тебе не нравлюсь, и ты скорее всего будешь ликовать в толпе, когда меня казнят, — и Веммбу аккуратно не думает о том, как он на автомате сказал когда, как легко это соскользнуло с его языка, — но Ломеди ничего не сделал. Мы оба это знаем. И он умирает там, Лоппез. — Ты этого не знаешь, — рявкает она, по-видимому пытаясь закончить их беседу — но не раньше, чем Веммбу улавливает лёгкую дрожь в голосе. Сомнение. Он хватается за это. — Ты слышала Леттиса, — быстро продолжает Веммбу. — Он знает, что Ломеди нехорошо. Это было до того, как он упал в обморок. И мы оба знаем, что нет причин оставлять кого-либо здесь в живых. Ты правда думаешь, что Леттис позаботится об отправке здоровых охранников, чтобы те о нём позаботились, когда они могут что-то подхватить? — Леттис не позволит ему умереть, — фыркает Лоппез, выпрямляясь, будто она выше Веммбу. Но она не звучит так же уверенно, как несколько секунд назад: может, она прогоняла в голове всё, что знала о лидере Закона, что-то, во что Веммбу даже не был посвящён. Не тогда, когда он видит Леттиса исключительно как врага и не может посмотреть на него с позиции его подчинённых, которых, видимо, он считает расходным материалом. — Леттис был готов убить его неделю назад, — напоминает ей Веммбу. — Зачем ему пытаться держать Ломеди в живых? — Почему ты думаешь, что я хочу, чтобы он был в живых? — щетинится Лоппез. — Потому что- я знаю, что ты не такая, — выдыхает Веммбу. Неуверенно. Не потому, что он реально не уверен, а потому, что он знает, что по большей части она теперь не так открыта, как раньше, из-за него. Воспоминания о том, как гремела гора, когда та рушилась, выражение лица Лоппез, полное ужаса, которое она даже и не думала прятать. То, как она повернулась к Веммбу и уставилась прямо на него, будто увидела его впервые. В настоящем её выражение лица меняется. Смесь сложных эмоций проносится по её лицу, пока оно вновь не становится пустым, и она отступает от двери. Сердце Веммбу уходит в пятки. — Лоппез-, — вновь пытается он, чуть отчаяннее перед тем, как замолкнуть, только заслышав звон металла. «Ключи», — думает он с кружащейся головой, когда видит, как руки Лоппез ложатся на её талию, там, где ключи свисают с петли. — Если что-то выкинешь, я тебя прикончу, — предупреждает она. Как всегда чертовски серьёзно. Веммбу не может заставить себя беспокоиться об этом. — Да, да, я в курсе, — нетерпеливо отвечает он. Лоппез на мгновение останавливается, глянув на него — может, она услышала что-то в голосе Веммбу, чего он сам пока не осознал, но впервые за долгое время, когда они встречаются взглядами, в её не плещется немедленная злоба. Лишь непонимание. Может, что-то поближе к горькой зависти. Вембу не знает. Не может заставить себя выяснить это, не когда он слышит поворот ключей в замке и тут же задумывается лишь о Ломеди, умирающем всего в нескольких футах от него. Когда он направляется в камеру Ломеди и Лоппез закрывает за ним дверь после того, как позволила ему войти, он слышит практически беззвучный шёпот. Веммбу бы пропустил его, если бы не тот факт, что во всём продоле до сих пор было тихо. — Удачи, — слабо слышит он. Оборачивается, чтобы увидеть, как Лоппез вновь запирает замок, отказываясь смотреть ему в глаза. Спустя секунду она оставляет его одного. Веммбу смотрит, как она уходит, на мгновение застыв в смятении, прежде чем опомнится и отвернутся от продола, будто бесконечно простирающийся позади него.  

***

  Камера Ломеди разит смертью. Смрад крови и пота витает в воздухе, когда Веммбу аккуратно подходит к кровати в углу, стараясь избегать пятен красного на полу. По мере приближения к ней Веммбу может лучше разглядеть дрожь, тряску Ломеди, перерастающую в полноценный тремор, каждый вздох даётся его ослабевшему телу с большим трудом. На нём нет одеяла, и лежит он на животе, чтобы избежать давления на крылья. Когда Веммбу наконец-то доходит до кровати и кладёт руку на середину спины Ломеди, прямо между основаниями крыльев, он понимает, что его роба полностью промокла насквозь. Ломеди рвано выдыхает — то ли от боли, то ли облегчения из-за холодных рук Веммбу. Он позволяет им пройтись по перьям, которые могли бы быть мягкими, если бы не были покрыты грязью и сажей, и Веммбу пользуется этой возможностью, чтобы в полной мере оценить ущерб. Подрезанные крылья выглядят болезненно для Веммбу, и он даже не может представить, насколько это больно на самом деле. Он думает об Эгге, и в те пару раз, когда он спрашивал его насчёт крыльев, тот только уклончиво пожимал плечами, говоря что-то о дополнительных конечностях, чему Веммбу не особо уделял внимание, чтобы запомнить. У него нет собственных крыльев, но он знает, что подрезка — самая жестокая вещь, которая может произойти с человеком; всё равно что вырвать конечность, и боль примерно такая же, и чем больше он осматривает Ломеди, тем больше мурашек вызывает отвращение к тому, насколько это бесчеловечно: разрывы на коже уже заросли, похоже, несколько дней назад, и скорее всего были инфицированы, наряду с неровной обрезкой перьев, совершенной много месяцев назад, и то, как легко те сгибались, хотя все прекрасно знают, что это может привести к долгосрочным повреждениям. Крылья Ломеди выглядят так, будто он дрался, сопротивлялся рукам, которые прижимали их к земле, и никого не волновало, как нужно их удержать, главное — сделать. Веммбу тут же отпускает крылья и фокусируется на тёмных пятнах вокруг живота и икры, подворачивая штаны на достаточное расстояние, чтобы увидеть рану. Похоже, независимо от того, насколько плохо было Ломеди по мнению Веммбу, фермеру каким-то образом оказывалось ещё хуже, потому что Веммбу физически отпрянул от вида раны, подавив позыв к рвоте. Гниль приходит на ум первее, чем инфекция, хотя по сути смотрит конкретно на последнее. Он быстро поднимает футболку Ломеди, и его встречает — как и подозревалось — огромный синяк, растёкшийся по всему боку, по тому же месту, в которое Веммбу ударил в другой день, хотя он был уверен, что слабый удар не вызовет настолько большую травму. Это объяснило бы рваное дыхание, объяснило бы, почему Ломеди вздрагивал каждый раз при вдохе, и, оказывается, это было вызвано синяками, проникшими и в его лёгкие. На другой стороне тоже была рана, достаточно глубокая, чтобы вызвать проблемы, но вполне лёгкая, чтобы кровь свернулась, а кровотечение успело прекратиться за последние несколько дней. — Блять, — бормочет он про себя, затем повышает громкость: — Нужна аптечка. Со стороны клетки напротив разносится шум, и проходит несколько секунд перед тем, как Бааблу вставит свои пять копеек скрипучим голосом: — Ты никак её не получишь. — Вау, спасибо, — усмехнувшись, отвечает Веммбу, решив не спрашивать, почему из всех людей именно Бааблу сейчас не спит. — Понятия не имел. Никто ничего не говорит в течение нескольких минут, и Веммбу заканчивает свой осмотр Ломеди на наличие видимых травм: слишком много порезов и царапин, чтобы сосчитать, крылья (которые, даже если бы они не были обрезаны, всё равно стали бы бесполезными), его голень, буквально требующая зелье исцеления или хотя бы золотое яблоко, просто хоть что-то, пока не стало слишком поздно. Веммбу трогает тылом кисти лоб Ломеди, источающий ненормальный жар, пока сам Ломеди быстро, рвано дышит, что может прекратиться в любой момент. Медленно, аккуратно смотря на поднимающуюся и опускающуюся спину Ломеди, Веммбу идёт в угол камеры, где Закон позволил им иметь маленькое ведро, как раз помещающееся между его руками. Он наполняет его в раковине, позволяя воде литься и литься, стекать по его руке и рукаву комбинезона, пока та не станет достаточно холодной, и возвращается к Ломеди. Ломеди начинает подавать признаки жизни только после того, как Веммбу отрывает кусок ткани от своей одежды и окунает его в воду. Он нерешительно переворачивает Ломеди, чтобы тот больше не лежал на животе и более потрёпанное крыло свисало с края кровати, и аккуратно кладёт ткань на лоб. Лицо Ломеди совсем немного расслабляется, вздох срывается с его синеватых губ, несмотря на пот, покрывающий кожу, и он проваливается глубже в кровать, один глаз приоткрывается едва на дюйм. — Флейм? — шепчет Ломеди неясным голосом, явно находясь в бреду, перед тем как Веммбу скажет ему возвращаться ко сну. Он замирает, не уверенный, что делать дальше. — Это- не совсем, — заикается он, голос всё ещё тихий, но в нём прослеживаются извиняющиеся нотки. — Ты вернулся? — продолжает Ломеди, будто и не слышал Веммбу. Скорее всего не слышал: будучи настолько истощённым, измотанным лихорадкой, Ломеди звучит как ребёнок. — Ты… Уроборос сказал… Он вновь замолкает, будто сказать больше, чем пару слов, требует от него больше сил, чем он может себе позволить. — Ты- ты опять уйдёшь? — в фразе слышится проблеск надежды, который Ломеди безуспешно пытается подавить, и Веммбу не может заставить себя сказать что-нибудь, застыв на месте. Затем, слышится тихое: — Прошу, не уходи. — Я не… я никуда не уйду, — нерешительно отвечает Веммбу, потому что это звучит как то, что Ломеди нужно услышать. И это так и оказывается, когда уголки рта Ломеди слегка приподнимаются в призрачной улыбке. Он позволяет намёкам осесть в своём желудке, словно кислоте, теперь намного более реальным, чем тогда, когда Леттис говорил об этом, заглушённый за стеной, и Веммбу принял это за насмешку: Флейм оставил своего друга — скорее всего единственного настоящего друга, который у него был, из того, что Веммбу слышал — позади. Флеймфрэгс оставил его. В этом.  Даже когда они сражались вместе, понимая, что они прикроют друг другу спину, пока надвигающаяся угроза в виде Леттиса не исчезнет и они не смогут вновь сойтись в бою лицом к лицу, в тот день Веммбу никак не ожидал меча, вонзённого ему в спину, крови на стенке глотки, когда он полетел вниз. Мозг перерабатывал информацию, чтобы ещё раз классифицировать Флейма как врага, который попытался его убить, когда они уже пережили резню.   Веммбу всегда полагал, что Флейм был одиночкой: просто никогда до конца не осознавал, что тот по большей части сам обрёк себя на это. Как эта чёрствость, похоже, распространилась даже на того, кто, как Веммбу думал, был ближайшим другом Флеймфрэгса. — Всё нормально, Ломеди? — спрашивает он, проглатывая гнетущее чувство вины, когда он лжёт прямо в лицо умирающему человеку. «Когда ещё подвернётся другая возможность получить ответы» — оправдывает себя Веммбу. — Что-нибудь болит? — Всё, — выдыхает Ломеди, вздрагивая на слове. — Мои крылья- они- они всё ещё связаны? — Связаны? — хмурится Веммбу, что-то скручивается на дне желудка. — Я вообще не знал, что они были связаны. Ломеди издает прерывистый, насмешливый выдох, который звучит более больным, чем всё остальное: — Ага, были, Флейм. Он сделали это, как только ты- ты ушёл, — и смешок теперь звучит как прерванный всхлип. Веммбу не знает, что сказать- ему нечего сказать. — В мой второй день здесь, — и Ломеди прекращает смеяться, и в его голосе появляются испуганные нотки, — они- Веммбу…   Веммбу моргает, когда слышит своё имя — резко, неожиданно, — пока Ломеди погружается глубоко в свои мысли, отчаянно выискивая утешение у кого-то, кто, как он думал, был его другом под боком. — Флейм, мне кажется, он- он раздробил моё крыло. У Веммбу перехватывает дыхание. Голос Ломеди едва слышен, как будто он искренне желает, чтобы его слова не были правдой, и Веммбу переводит взгляд на крыло, свисающее с кровати. Беспорядок из непонятных форм и неестественных углов, которые, как Веммбу полагает, можно было бы объяснить ужасной привычкой Ломеди неправильно складывать крылья. Но теперь он чётко может видеть, как неестественно сращены его кости, как верхний его конец сворачивается к себе не потому, что так сложено крыло, а потому, что кость там была сломана. Как складки, украшенные перьями, вообще не совпадают с направлением, в котором смотрит его крыло. И мысли Веммбу могут вернуться лишь к их «битве»: к тому, как он сильно опрокинул Ломеди на спину. Их спор, произошедший несколько часов назад, когда Ломеди резко разозлился на Веммбу, что было неестественно в сравнении с тем, как тот игнорировал его до этого. И всё это в совокупности делает картину намного, намного чётче. И внезапно вина в горле ощущается на вкус как желчь. Сердце стучит в груди, Веммбу опускается на колени у кровати, трогает мокрую тряпку на лбу Ломеди — теперь тёплую — и снимает её, чтобы вновь окунуть в ведро прежде, чем положить обратно. — Почему ты ничего не говоришь? — мямлит Ломеди после долгой тишины. — Ты злишься на меня? — Нет, — выскакивает изо рта Веммбу. — Я просто волнуюсь. Это не совсем та реакция на утешение, которую представлял себе Веммбу, когда Ломеди замирает, голова поворачивается в сторону его голоса, глаза смутно распахиваются. Раз моргание, два, три, и взгляд Ломеди теперь сфокусирован на нём. — Ты не… Веммбу качает головой. — Нет, я не он. До Веммбу доносится очень тихое, будто Ломеди пытается сделать так, чтобы его не услышали, слабое: — Так он не пришёл. Он — непривычно вежливо — решает не упоминать, что в принципе всё услышал. — Что меня выдало? — вместо этого спрашивает Веммбу, которым овладело праздное любопытство, пока Ломеди ещё в бреду и не может скрывать информацию. Любой другой человек назвал бы это аморальным, поэтому, наверное, хорошо, что Веммбу — не другой человек. Может, это от того, что Ломеди болен, разум всё ещё в тумане и слова, кажется, сами вываливаются изо рта без разрешения, но он говорит прямо и без колебаний: — Флейм не задаёт такие вопросы. Пауза. — В последний раз, когда Закон дотянулся до меня, Флейм первым делом спросил меня о-, — он ворочается при этих словах, — о своём редстоуне, а потом уже о том, в порядке ли я. В словах ощущается такое возмущение, что Веммбу мог бы на него купиться, если бы не видел, как вспыхнула надежда в избитом теле Ломеди, когда тот ложно считал, что его бывший лучший друг действительно решил вернуться за ним. — Бро, — вздыхает Веммбу, вновь меняя тряпку. — Спи, Ломеди. Мы можем поговорить о том, как сильно ненавидим Флеймфрэгса завтра, окей? Ломеди гримасничает. — Что-, — он прерывается на зевок, веки уже слипаются, несмотря на все усилия не заснуть. — А тебе-то на что жаловаться. Улыбка появляется на лице Веммбу. — О, я что-нибудь вспомню, я уверен. Несмотря на все обещания, Ломеди мгновенно засыпает, хотя это скорее обморок, нежели сон, но Веммбу тут не для того, чтобы дискутировать о семантике. Он садится на пол, вырвав ещё одну тряпку и пододвинув ведро — на этот раз с тёплой водой, — и начинает медленно отчищать крылья Ломеди от грязи и сажи. Он избегает надорванных и инфицированных участков, не желая будить человека даже случайно, делая мысленные пометки про каждую рану, которую он игнорирует, чтобы почистить их позже. Он входит в ритм на следующие несколько часов, и ему часто приходится менять воду, когда та становится тёмно-красной от относительно большого количества крови.   Одно из его крыльев, что странно, покрыто грязью лишь с одной стороны: будто Ломеди упал на него и протащил себя по этой грязи перед тем, как встать. Он не думает об этом много, учитывая, что поездка сюда, скорее всего, просто была долгой. Спотыкания и падения были неизбежны — Веммбу просто мысленно отмечает их как места, которые нужно почистить, и двигается дальше. Веммбу думает об Эгге, который тщательно ухаживает за своими крыльями, который, даже когда они были на мели и Веммбу предложил помочь почистить их в реке неподалёку перед тем, как вновь отправится в путь, был оскорблён, когда Веммбу предложил спрятать его крылья, пока они были в бегах. У него пробегает тошнотворная мысль о мире, в котором крылья Эгга подрезаны и раздроблены, и внутренности Веммбу закручиваются в узел. Ему интересно, чувствует ли то же самое Флейм. Какой-то тихий, безумный голосок на дне его сознании размышляет, думает ли Флейм о Ломеди вообще.

***

Проходит несколько часов, когда Ломеди вновь встаёт: на этот раз он вообще не понимает, где он, кто такой Веммбу или что происходит.   Веммбу может понять, что тот не спит, только по тому, как он ворочается, как лицо скручено в агонии; последние несколько часов он лежал неподвижно, словно мертвец. Таким спокойным, как Веммбу кажется, он видел его впервые с тех пор, как тот попал в это место, даже если прямо сейчас он находится на пороге смерти. — Можно я- можно- можно- воды? — пытается выдавить из себя Ломеди, но сдаётся в составлении полного предложения. Веммбу не отвечает, лишь тянется за бутылкой, валяющейся где-то на полу. Находит ту в пыли, поднимая её ради того, чтобы наполнить водой из раковины. Но сейчас Ломеди более подвижный, чем раньше: он издаёт почти что жалкие звуки, когда Веммбу шагает к нему. Это заставляет Веммбу мотнуть головой в его сторону, думая, что вообще могло произойти за те секунды, пока он не смотрел, пока Ломеди не начинает говорить. — Ты- можно- я виновен, я воз- возьму на себя от- ответственность, пожалуйста… я хочу пить, молю. В его лепете звучат нотки отчаяния, которые Веммбу никогда не слышал от него: ничего, что звучало бы столь мелко и сумбурно, на грани слёз, никогда не покидало рта Ломеди до этого момента. — Я- о чём ты вообще? — запинаясь, спрашивает Веммбу, кинувшись к Ломеди. Не зная, что делать, он останавливается на том, чтобы прижать горлышко бутылки к чужому рту. Ломеди пьёт так, будто ранее его насильно лишали воды. Его руки дрожат, когда те тянутся вверх, чтобы держать бутылку самостоятельно, и это настоящее чудо, что ничего не проливается. Его глаза остекленели, опустели, и он смотрит прямо на Веммбу, но будто видит кого-то другого. — За кого ты возьмёшь ответственность? — спрашивает Веммбу, как только тот заканчивает; его голос невольно становится более властным, и Ломеди вздрагивает, голова ударяется прямо о стену. Он резко вздыхает — тихий звук боли. — Ф-Флейм, — заикается Ломеди, и затем следует: — Это- это больно. Пазлы в голове Веммбу начинают складываться, и, несмотря на то, что ему доступны лишь три кусочка, он не думает, что ему нравится общая картина. Его внимание перемещается к рукам Ломеди, сведённым вместе в запястьях, где кожа стёрта до мяса от, наверное, верёвки. На них заметный ожог от неё: такой же, как и на крыльях. Веммбу аккуратно берёт его за руки и разъединяет их, кладёт вниз. Пожалуй, прошло много времени с тех пор, как Веммбу приходилось быть таким нежным с хрупкими созданиями, но Ломеди в одном шаге от смерти в этой дерьмовой клетке, и единственный человек, которому достаточно не наплевать, чтобы что-то сделать, это он. Веммбу кажется, что вряд ли он будет способен пережить встречу с Флеймом, сказав ему, что его лучший друг умер, надеясь, что тот вернётся за ним, напуганный, страдавший каждую секунду. — Ломеди, бро, — Веммбу толкает его обратно в кровать. — Это я, Веммбу. — Веммбу? Он кивает. — Ага, прямо сейчас ты в темнице Закона. — Я не- я не снаружи? — Вообще нет. — Но снег- мне- мне холодно, — Ломеди проговаривает последние слова быстро, напряженно, будто не хотел, чтобы Веммбу услышал их, но знает, что так и будет, и поэтому готовит себя к особенно жестокой реакции. Реакции не следует. Вместо этого Веммбу достаёт лишнее одеяло и накрывает им предыдущее. — Вот. Лучше? — спрашивает он. — У тебя отвратная лихорадка, Ломеди. — Мне становится лучше? «Нет, — тут же мелькает в сознании Веммбу, — тебе лишь хуже». — Ну, — выдавливает он из себя слова. — Нет ничего, над чем нельзя было бы поработать. Его тон лёгкий, наигранный в своей непринуждённости, но Ломеди, кажется, этого не замечает, лишь продолжает дрожать. Даже под всеми слоями одеял. Веммбу не думает, что добавление третьего будет хорошей идеей — он не совсем уверен в своих медицинских познаниях, но знает, что пытаться победить лихорадку, потакая всем прихотям Ломеди, не лучшая идея. — Я мог бы попросить у кого-нибудь аптечку, — размышляет Веммбу вслух, тон принуждённо пропитан лёгкостью, когда тот говорит «мог бы», будто Ломеди умрёт без неё. — Леттис может- ну. Хм. Можно спросить Уробороса- — Нет, — отсекает Ломеди, его дыхание мгновенно учащается, глаза распахиваются в панике, тело напрягается, будто тот готов взлететь. — Он- он тут? — Тут? Э, разве что навещает кого-нибудь или тип того. И тогда Ломеди заметно расслабляется, напряжение испаряется из его тела. Это странно: Веммбу мог бы поспорить, что из них двоих Уроборос таит меньше обид, чем Леттис, который даже не смог бы притвориться, что у него настолько мало претензий к ним, поэтому и не может понять, почему Ломеди отреагировал именно так. Не желая заставлять того чувствовать себя некомфортно, Веммбу не продавливает дальше и вместо этого кладёт руку на плечо Ломеди, нежно толкая его на матрас. — Иди спи, — советует он, кажется, в миллионный раз за эту ночь. — Тебе полегчает утром.  

***

  Ломеди, очевидно, утром не полегчало. Ночь тянулась дольше, чем Веммбу когда-либо помнил: он вообще не отдохнул, немного поспав, стресс удерживал его от полноценного сна. Более безумная, молодая его часть, которую он перерос с тех пор, как начал путешествовать с Эггом и узнал, насколько огромен мир, насколько в сравнении с ним он был маленьким, рычит где-то на дне сознания. «Можно просто оставить его подыхать, — предлагает она стрёмно, язвительно. Голос злобный, резкий. — Никто не заботился обо мне, так зачем волноваться о ком-то, кого в любом случае казнят». Стража заходит к ним спустя некоторое время после рассвета, и глаза Веммбу широко распахнуты — и он не настолько уставший, насколько он ожидал, — глядят на Ломеди, который дышит мягко, но всё ещё коротко, резко. Лоппез появляется напротив решётки камеры, заглядывает внутрь, и её глаза на мгновение задерживаются на Веммбу: будто она удивлена, что он всё ещё тут. На мгновение Веммбу кажется, что она хочет что-то сказать, пока её взгляд не соскальзывает к свернувшемуся в калачик Ломеди и она не отводит его от них. — Завтрак в десять, — объявляет она, получая в ответ сонные бормотания Фантста. Затем она обращается к Веммбу: — Разбуди его. Веммбу поднимает бровь, указывает на Ломеди, чтобы убедиться, что они говорят об одном и том же человеке. — Его? Лоппез вздыхает так, будто Веммбу уже смог попортить ей нервы в самом начале дня. — Да, его. Никаких поблажек, и ты это знаешь. — Он буквально на пороге смерти, — парирует Веммбу, вставая прямо напротив Лоппез, эффективно закрывая Ломеди от её взгляда. — Ты вообще видела его раны? Вина мелькает на лице Лоппез, и Веммбу ожидает, что та исчезнет в одно мгновение, но, когда этого не происходит, он продолжает давить — взывает к доброй натуре Лоппез, которая теперь кажется для него совсем чужой, будто язык, на котором он разучился говорить. — Окей, если хочешь разбудить его и сказать пройтись с его ногой, милости прошу, — с сарказмом предлагает Веммбу, по лицу расползается слишком острая улыбка. — И какая сегодня работа? В шахты? Или опять заставишь нас драться друг с другом? Просто скажи, чтобы он мог подготовиться. — Это было- — На самом деле, — перебивает Веммбу, — можешь зайти сюда на минутку, нет? Может, это решительность в его голосе или больной, сырой звук, исходящий из гортани Ломеди, когда тот кашляет, но в следующее мгновение ключ Лоппез открывает дверь, и Веммбу хватает её за запястье — не чтобы напасть, но подтащить её к кровати Ломеди. Её белые туфли тут же покрываются розовым, но никто из них это не комментирует, и, когда они подходят к спящему фермеру, Веммбу подворачивает штаны Ломеди, оголяя рану. В предыдущую ночь, когда Лоппез впустила Веммбу в клетку Ломеди, было темно. Свет был выключен, зрение Веммбу приспосабливалось к темноте, чтобы увидеть хоть что-то. Даже тогда, когда нельзя было увидеть конкретные детали, Веммбу мог сравнить заражённую ногу Ломеди с гнилью — словно размякшая плоть зомби, отчаянно нуждавшаяся в чём-то кроме скудных бинтов, которые он смог сделать из своего комбинезона. И каким-то образом в свете она выглядит ещё хуже. Веммбу заставляет себя не отворачиваться. Но он всё ещё наблюдает за реакцией Лоппез для оправдания того, почему он не смотрит на Ломеди, и ему кажется, что хорошо, что у него ещё не проснулся аппетит. Лоппез, однако, не может отвести взгляд. Её глаза прикованы к тому месту, где маленькими каплями сочится кровь, и Веммбу видит, как бледнеет её лицо. — Сохрани этот взгляд до казни, — тихо говорит он ей, и Лоппез не удаётся подавить дрожь. — Хорошо, — в конечном итоге говорит она, и позади неё Веммбу видит, как остальные выстроились в ряд, смотря мимо него прямо на Ломеди — на рану, выставленную на всеобщее обозрение, — и он внезапно вспоминает, что все их разговоры внутри камеры слышны и снаружи, раз они в пределах слышимости всех остальных. В голосе Лоппез мелькает дрожь, и ей приходится глубоко вдохнуть сначала один раз, потом второй и финальный третий, чтобы тот вновь звучал нормально: — Он может остаться — я поручу кому-нибудь принести его порцию еды. Веммбу тут же спрашивает: — Могу я остаться с ним? Краем глаза он замечает, как Бааблу бросает на него недоверчивый взгляд, но не обращает на это внимание, даже на то, как Фантст тыкает того локтем в бок, будто говоря «ты слышишь то же, что и я?». Зэм также заговаривает, её голос отскакивает от стен темницы: — Могу я- — Не-а, — затыкает её Лоппез, даже не моргнув. — Я могу придумать оправдание для двоих, о троих не может быть и речи. Иди позавтракай, Зэм, ты редко проводишь время с остальными. Тихий, сумбурный ответ Зэм «по собственной воле» не остаётся неуслышанным. Краем глаза Веммбу замечает, как Ломеди начинает ворочаться, но не как обычно дёргаться и дрожать, что, кажется, было неосознанно, а полноценно двигаться, когда он переворачивается на живот со стоном, лицо лежит на щеке, глаза начинают медленно моргать. Лоппез выскакивает из камеры с чувством вины и сожалением насчёт красный пятен на её идеальных, нетронутых туфлях, и Веммбу знает, что вид лишь одной из ран Ломеди — опуская тот факт, что это была наихудшая из всех — не даст ей спать на протяжении многих последующих недель. Один из охранников, что стоял позади и молча наблюдал, закрывает дверь камеры, остальных заключённых выводят наружу, когда Ломеди просыпается — в таком же бреду, как и во время самых страшных приступов лихорадки прошлой ночью. — Флейм? — бормочет Ломеди вновь с закрытыми глазами, и его голос настолько сонный, что Веммбу уверен, что тот недолго будет в сознании. — Не Флейм, — поправляет Веммбу, не желая повторять ошибки прошлой ночи. Он просто не сможет продолжать использовать его состояние, видя, как медленно разъедается его нога. — Веммбу. — Ох, — выдыхает Ломеди. — Прости. Это последнее, что Веммбу надо услышать от него: слишком сильно напоминает о том, как Ломеди извинялся перед Леттисом в первую ночь здесь, когда Веммбу считал его не более, чем развлечением. Извинения это не то, в чём он практиковался; намного проще прорываться напролом через такие ситуации, находя то, что можно исправить, а не то, о чём жалеть, не задерживаться на них дольше необходимого. Веммбу — человек с укоренившимися привычками, и это не изменить: не в течение нескольких дней, когда он оказался в неожиданной ситуации, которая обострилась слишком быстро, и он не успел ничего понять.   Веммбу не извиняется, но кладёт влажную тряпку на голову Ломеди и надеется, что это восполнит недостаток слов. — Веммбу? — вновь зовёт Ломеди, голос слабеет с каждым предложением. — Веммбу, оно- оно болит- Слова начинают ускоряться, набирают темп, будто Веммбу не позволит ему закончить. Множество чувств вихрится в его внутренностях, и, когда Веммбу вглядывается в лицо Ломеди, он может увидеть свежие слёзы, скопившиеся на ресницах, но отказывающиеся упасть. — Что болит? — голос Веммбу нехарактерно мягок: случайно пародирует голос Ломеди. И у Веммбу есть множество догадок, что конкретно причиняет наибольшую боль. Вопрос поднимается сам по себе, как акт заботы в этой камере, где травмы Ломеди гноятся и шелушатся, и Веммбу знает, несмотря на всё его отрицание, что, если бы он не промыл эти раны до сегодняшнего дня, тогда казнь Ломеди прошла бы без толпы. Веммбу почти может представить монолог Эгга, если бы он был тут прямо в этот момент. «Ты пытаешься о ком-то позаботиться? Ты? Ох, это так херово, если ты единственный, кто готов вмешаться», — теперь он может слышать его голос. «Ага, — думает Веммбу с лёгкой истерикой, пока вопрос висит в воздухе. — Это очень херово». Чем больше Ломеди приходит в себя, тем больше боли он чувствует, пока авиан не сворачивается в жалкий клубок из боли и печали. Он издаёт звук, похожий на нытьё раненого животного, пойманного в ловушку, и только тогда Веммбу осознаёт, что он лежит на раздробленном крыле, давит на кости, угрожая их надломить, локоть впивается прямо в порезы. Ломеди не в состоянии это заметить, тихие, всхлипывающие звуки издаются им из-за боли, исходящей буквально отовсюду, и Веммбу чуть не спотыкается о собственные ноги от того, насколько быстро он кидается к фермеру, чтобы его поднять. — Веммбу, — задыхается Ломеди, — Веммбу, пусть оно перестанет болеть. — Тише, тише, — шепчет Веммбу, стараясь не дать своему голосу сорваться от паники, и оборачивает свою руку вокруг запястья Ломеди, избегая трогать его крыло, и очень аккуратно начинает его тянуть. — Я с тобой, чувак. Руки Ломеди тут же цепляются за ткань на спине Веммбу, плотно её сжимая. Когда он усаживает его, а тяжёлый вес сломанных костей больше не давит на чужие плечи, лицо Ломеди оказывается в плече Веммбу — неловкое, импровизированное подобие объятий. — Э, — выдаёт Веммбу, не совсем уверенный, следует ли ему оттолкнуть Ломеди, но ткань под чужим лицом начинает промокать до кожи от слёз. В конечном итоге он решает, что сейчас Ломеди может это сделать, но в следующий раз, когда ему захочется объятий — тех самых, — он может пойти к Зэм. В конце концов боль, кажется, утихает, потому что Ломеди отстраняется, слегка покачиваясь, его хватка на Веммбу значительно слабеет, но он всё ещё остаётся на месте, глаза вновь начинают закрываться. — Эй, нет, — убеждает его Веммбу, нежно подтягивая Ломеди, чтобы тот прислонился к стене, не желая давать ему поспать до завтрака. — Сначала поешь, потом спи, ладно? Ломеди бормочет что-то в нерешительной попытке сказать предложение, глаза уже закрываются, и Веммбу просто качает головой, приняв это за знак согласия.

***

  Время медленно, но верно течёт, Веммбу проделывает каждый шаг в их обычной рутине, ожидая, когда Лоппез отправит им завтрак. К этому времени они уже должны были бы драться в столовой за еду: может, не настолько бойко, потому что Веммбу гораздо чаще нравилось провоцировать, но он уверен, что Бааблу не отказался бы от шанса ударить Фантста. Ломеди вновь начинает бормотать про себя бессмысленные вещи, и любопытство — то, что всегда руководит решениями Веммбу, — заставляет его наклониться вниз, чтобы уловить то, что бы там фермер ни говорил. Требуется поднапрячься: первые несколько слов вообще не разобрать, прежде чем он умудряется что-то понять. Голова Ломеди поворачивается к нему с невидящими глазами, и Веммбу почти ожидает вновь услышать имя Флейма из чужих уст. — Ох, — мямлит он, звуча смутно удивлённым, — это ты. — Да? — растерянно соглашается Веммбу. — Я напомнил тебе даже, типо, меньше десяти минут назад. — Это не может быть правдой, —голова Ломеди наклоняется так, будто он пытается покачать ею в отрицании. — Мы виделись годы назад. — Столько времени просто не могло пройти, я вообще не покидал тебя с прошлой но-, — резкий вздох Ломеди, будто тот что-то осознал, прерывает его, и требуется секунда, чтобы сердцебиение Веммбу замедлилось. — Твоя булава! — восклицает Ломеди почти воодушевлённо, и Веммбу вздрагивает, услышав скрежет его голоса, рефлекторно шикает на него, чтобы тот был потише. Голос Ломеди тут же понижается до шёпота, и он приоткрывает глаза, лишь слегка, чтобы осмотреться в поисках кого-либо. — Извини, — одними губами проговаривает он, затем следует: — Ты здесь за булавой? — Откуда бы она у тебя взялась? — интересуется Веммбу. Честно, скорее всего зря: Ломеди будто сейчас не осознаёт реальность, очевидно разговаривая с тем, кем Веммбу не является. Ну- что ж. Одиночество — то, о чём Веммбу задумывается не так часто, но здесь, в этой клетке, после множества дней, будучи изолированным от своих друзей, всех, кто не был его врагом, он вспоминает, что единственный человек, с которым он может говорить без тоненького голосочка в подсознании, кричащего, что тот пытался его убить однажды, умирает напротив него. В этом плане он эгоист. Слушает мягкий голос Ломеди, предназначенный для его друзей, и притворяется, что это для него. У него, внезапно, возникает инстинктивный порыв пойти проведать Эгга. — Ты дал её мне? — голос Ломеди вырывает его из мыслей. — Перед тем как… ты… — выражение лица меняется, оно становится всё более хмурым по мере того, как будто бы он что-то вспоминает. — Ты не должен быть здесь, — говорит он внезапно намного менее воодушевленно. — Что ты имеешь в виду? — переступая через себя, интересуется Веммбу, но Ломеди не отвечает. Может, это просто хороший тайминг или ирония — смотря кого спрашивать, — когда его прерывает- Щёлк. Поворот. Скрип. — Завтрак. Он оборачивается, уже готовый нажаловаться на разочаровывающе большое количество времени, которое потребовалось, чтобы дождаться завтрака, но слова застревают в горле, когда он видит, кто осчастливил их своим присутствием. Леттис похож на картину Святого, когда входит в камеру с двумя буханками хлеба и бутылками воды, весело улыбаясь, приветствуя их обоих: — Доброе утро! — Леттис, — ровным голосом приветствует Веммбу. Дверь клетки открыта, и на этот раз Леттис не входит внутрь: лишь держит поднос для Веммбу, который тот быстро забирает и относит к Ломеди, кладя его на кровать. — Пока ты не сел, — говорит Леттис, не отходя от двери. — Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной, пожалуйста. — Зачем? — Мы обсудим это чуть позже. Веммбу почёсывает висок, вздыхая. — Слушай, этот парень, — он указывает на Ломеди, — скорее всего помрёт с голоду, если я не останусь здесь и не прослежу. Это может подождать? Улыбка Леттиса выглядит застывшей на его лице, кажется даже натянутой. — Я думаю, он будет в порядке в течение получаса или около того. Веммбу реально не особо нравится определение словосочетания «в порядке» от Леттиса, а ещё ему не нравится, что он разговаривает с Веммбу так, будто тот может отклонить его предложение. — Мы не можем поговорить тут? Леттис указывает на Ломеди, чья голова накренилась набок, веки трепещут даже при закрытых глазах, пока румянец, вызванный лихорадкой, вроде как продолжает распространяться. — Боюсь, здесь небезопасно разговаривать. — Мне насрать, если он услышит, — отвечает Веммбу, лишь слегка удивлённый от того факта, что это правда. — Брух, — фыркает Леттис с каменным лицом. — Чел, просто выметайся, мы вернёмся буквально в одно мгновение. Может, в любой другой день Веммбу бы согласился и пошёл за ним, просто ради того, чтобы не злить человека, держащего его жизнь в своих руках всё то время, пока он сидит в тюрьме, но — после долгой, напряжённой ночи, во время которой он следил за Ломеди, видел, как тот метался между надеждой и горьким, ужасающим страхом, постоянно корчась от невероятной боли, — сейчас его терпение иссякло. Он не желает делать и шага наружу: что-то на дне сознания кричит, что, если он выйдет сейчас, то Леттис не впустит его обратно. В конце концов лишь кратковременная вспышка доброты Лоппез позволила ему войти сюда. Леттис никогда не был похож на неё. Но мысль о прошлой ночи дарует ему идею. — Я пойду с тобой, — говорит он гораздо резче после короткого момента тишины, — если ты дашь мне аптечку первой помощи. Леттис звучит чертовски изумлённо: — Он в любом случае умрёт, — и они оба кидают взгляд на Ломеди. — Я уверен, что он продержится до даты своей казни. — Не продержится, — говорит Веммбу, и это звучит как обещание. — Боже, с тобой никогда не бывает легко, да? — Леттис устало протирает глаза, несмотря на то что день только начался. — Хорошо. Продли его мучения во всех смыслах, а теперь пойдем. Он ставит акцент на последнем слове, чужое нетерпение делает ударение на последнем слоге, и Веммбу оглядывается на Ломеди в последний раз перед тем, как выйти из камеры и ступить между двумя охранниками.  

***

  Офис Леттиса такой же, каким Веммбу его и запомнил: слишком чистый, будто глава Закона вообще не работает в тюрьме, щедро украшенный для подпитывания собственного эго и совершенно точно чересчур маленький, отсутствие окон каким-то образом вызывает больше чувства клаустрофобии, чем сама камера Веммбу.  — Присаживайся, — приглашает Леттис, как и всегда, и указывает на стул напротив. Веммбу остаётся стоять. Очаровательная улыбка тут же исчезает с лица Леттиса, лишь один акт неповиновения заставляет его снять маску напротив Веммбу — и это было бы почти что смешно, если бы не обстоятельства. — Это была не просьба, Веммбу, — режет он, и стражники с двух сторон от Веммбу насильно сажают его на стул, держа за плечи, несмотря на многочисленные жалобы. — Хорошо, — говорит он, прищурившись к стражникам, и смахивая их руки, не по своей воле оставаясь на месте. Он сидит на самом краю, вообще не расслабляясь в сиденье, и очень демонстративно оборачивается к двери каждые несколько минуту, убеждаясь, что его единственный выход не заблокирован. — Будь я тобой, я бы относился к этому серьёзнее, — комментирует Леттис. — В конце концов мы обсуждаем твою казнь. Честно, Веммбу устал это слушать. — Что насчёт неё? — вздыхает он, мысленно готовясь к бессмысленной тираде, которую заставит его слушать Леттис. — Мы, и под «мы» я подразумеваю Закон, решили, что из-за твоего… поведения, — говорит Леттис, будто не может вспомнить слово получше, — чтобы предотвратить твой побег, мы решили провести твою казнь раньше, чем запланировано. Веммбу думает, что вместо этого лучше бы Леттис попросил его выбрать дерево для своего гроба. Его резко настигло тошнотворное осознание собственной приближающейся смерти: что его жизнь, вероятно, оборвётся через несколько дней, и единственный человек, о котором он заботился на этом сервере, скорее всего никогда не узнает об этом до тех пор, пока его тело не начнёт гнить под землёй. — Ага, — всё, что он говорит; медленно и ровно, пока он собирается с мыслями. — И зачем говорить мне это сейчас? Что остановит меня от увеличения количества попыток побега, если я знаю, что у меня теперь меньше времени? Леттис улыбается, будто ожидал такого вопроса. — Я заметил, что у тебя здесь появился новый друг, Ломеди? Веммбу не отвечает, но от упоминания Леттисом чужого имени кожа покрывается мурашками. — Ты не вовлекал его в свои попытки побега — и ты не особо сильно пытался, учитывая, что тебе захотелось поиграть в наседку, — что напомнило мне кое о чём! Ты говорил, что тебе нужна была она? Леттис копошится под своим столом и достаёт из-под него аптечку, кладя на поверхность между ними. Перед тем, как Веммбу успевает её взять, Леттис кладёт на неё руку и пододвигает поближе к себе. — Говоря начистоту, немного рискованно в принципе давать тебе аптечку, — начинает Леттис тем самым доброжелательным тоном, который он использует, чтобы отдавать приказы под видом просьб. — Но я уверен, что даже с ней, он не протянет долго. И мне бы совершенно не хотелось, чтобы ты волновался о том, в каком состоянии он окажется в следующий раз, если ты ещё раз попытаешься сбежать. Так что, если ты возьмёшь её, попрошу тебя помнить, что я буду тщательно за ним следить, особенно если тебя не будет рядом. Он заканчивает свою речь с улыбкой: зубастой, слишком острой в сравнении с ухмылками, расплывшимися по лицу. — Что ты имеешь в виду под этим? — тихо спрашивает Веммбу тем тоном, который он давно не слышал от себя. — Что ты имеешь в виду под "состоянием", в котором он окажется без меня? — Если ты не можешь понять всё сам, то я уверен, что Ломеди может рассказать тебе, чего ожидать, основываясь на его поездке сюда. И Веммбу думает, что Леттис остановится на этом, пока тот не наклоняет голову, будто размышляя о чём-то перед тем, как вновь заговорить. — Знаешь, — начинает он, устраиваясь поудобнее в своём кресле на контрасте с застывшей позой Веммбу, будто собирается рассказать историю всем присутствующим, а затем останавливается и смотрит Веммбу через плечо. Последний следует за траекторией взгляда и натыкается на двух охранников, стоящих у дверей. — Можете выйти, ребята, — говорит он. Это не звучит, как предложение. Стражники на мгновение переглядываются, скорее всего думая, нарушать ли им протокол или нет, а затем пожимают плечами и выходят; их тени видны из кабинета, как только за ними захлопывается дверь. — Как я и говорил, — продолжает Леттис, сложив руки вместе, словно предаваясь воспоминаниям. — Когда я был ребёнком- — Ты серьёзно? — перебивает его Веммбу. Леттис одаривает его тяжёлым взглядом. — Не перебивай меня. Так вот, когда я был ребёнком, более… скажем, наивным, я нашёл кролика, пойманного в капкан для лис моей семьи. Очевидно, это не то, что мы ожидали словить, было даже слегка стыдно: бедняжка пыталась отгрызть себе ногу, чтобы сбежать, пока я не наткнулся на неё. По его лицу можно сказать, что он погружён в события прошлого, будто действительно размышляет над случайным воспоминанием из детства, сидя в офисе напротив Веммбу. Это отталкивает; Веммбу с неудобством мнётся на стуле, когда Леттис начинает стучать пальцем, медленно и соблюдая ритм, прямо по поверхности аптечки. Тап. Тап. Тап. — Я забрал его домой — не самая лучшая идея на тот момент. Моя семья уже голодала той зимой, переживала, как бы прожить до весны без нужды волноваться об ещё одном голодном рте. Но я настаивал. Рыдал. Умолял. Леттис и глазом не моргнул, хотя Веммбу думает, что это последние слова, которыми описал бы себя глава Закона. Даже себя в качестве ребёнка. — Мои родители сдались. Сказали, что он исключительно под моей ответственностью — я был так взволнован, можешь в это поверить? — смеётся Леттис, чуть не заставив Веммбу подпрыгнуть, шум равносилен взрыву в тихой комнате. Воздух густой от напряжения, и плечи Веммбу скованы, зубы сжаты. Тап. Тап. Тап.  — Я был так взволнован тем, что это… бедное создание было ранено, просто чтобы я мог попробовать позаботиться о нём, вылечить его, вернуть в здоровое состояние. И Веммбу не может не подумать о себе прошлом, когда Ломеди только прибыл в тюрьму, — слабый, болезненный, определённо нездоровый, — в котором он заинтересовался лишь потому, что ему нужно было занять себя чем-то. Развеять скуку. Его внутренности скручиваются. — Я, конечно же, потерпел неудачу, — слишком легкомысленно подводит итог Леттис. Он взмахивает рукой, пожав плечами. — В конце концов самое доброе, что я мог для него сделать, это избавить его от страданий. Мой отец сказал мне, что это была буквально пытка — оттягивать неизбежное так долго. Как сделал я. Во рту Веммбу сухо, когда он глотает. — Твой отец звучит как мудак. — Ох, да, он был, — легко соглашается Леттис, — но он был прав. Тап. Тап. Тап.  Вжух. Аптечку толкают на противоположный край стола, и Леттис улыбается Веммбу — не той наигранной, доброжелательной, напыщенной, даже не его острой, угрожающей ухмылкой. Просто искренней улыбочкой, которая приковывает Веммбу к месту, даже когда тот кладёт руку на аптечку. — Удачи, Веммбу. Правда. Во всём, что бы ты ни решил сделать.

***

  Каким-то чудом Ломеди не спит, когда Веммбу возвращается. Он уже на полпути: неудобно опустился вниз, глаза наполовину прикрылись, а в горле застрял зевок, — но всё ещё бодрствует. Он съел половину буханки хлеба; бутылка воды стиснута в руках достаточно сильно, чтобы его костяшки побелели. — Йо, — приветствует Веммбу, теперь менее уверенный в неизбежной смерти Ломеди, чем раньше. — Хорошие новости. Он приподнимает аптечку, наблюдая, как взгляд Ломеди переключается вверх и его глаза слегка расширяются. — Они действительно дали тебе одну? — спрашивает он. Голос всё ещё хриплый, рваный, но ясный. Намного более ясный, чем всё то, что было сказано прошлой ночью, — больше никакой мягкости или уязвимости, теперь он лишённый эмоций и слегка настороженный, каким и был большую часть пребывания здесь. Плечи Веммбу неосознанно расслабляются, хотя тот сам не подозревал, что волновался насчёт того, что вернется к безумному фермеру на пороге смерти, снова видящего людей, которых здесь нет. — Ага-п, — кивает Веммбу и ни слова не говорит про историю Леттиса или о том, что дату его казни передвинули. Это то, о чём Ломеди не стоит волноваться прямо сейчас; последнее, что он хочет сделать, это накрутить человека, который только-только пришёл в себя. Он садится по-турецки рядом с кроватью на полу, — так он провёл большую часть прошлой ночи, — лишь слегка смутившись, когда Ломеди одаривает его странным взглядом. Мелкий дискомфорт от его взгляда исчезает так же быстро, как и пришёл до этого: если сравнивать с тем, каким он видел Ломеди прошлой ночью, Веммбу уверен, что ему не за что стыдиться. — Так ты окончательно пришёл в себя, — комментирует Веммбу за неимением других слов. Ломеди чопорно кивает, свободной рукой цепляясь за одеяло, накинутое на его ноги. — Ага, — соглашается Ломеди. Затем, подрагивая, предлагает остатки хлеба Веммбу. — Вот. На мгновение Веммбу кажется, что Ломеди, возможно, всё ещё бредит: в последний раз, когда они говорили, а фермер был в ясном уме, Ломеди кричал ему в лицо, остроумные слова, оскорбления и обвинения легли прямо к ногам Веммбу. И это совсем не похоже на то, что Ломеди предлагает ему еду, держа её над его головой, или что-то вроде того. Может, он помнит о прошлой ночи больше, чем Веммбу думал. Он берёт буханку, медленно и аккуратно в противовес укоренившейся привычке делать всё быстро, и благодарно кивает. Вокруг тихо, пока Веммбу прожёвывает свою порцию, желудок урчит даже во время еды. Проходит всего несколько минут, когда он доедает хлеб, и, как только его руки оказываются свободны, он подтаскивает аптечку к себе. Он щёлкает застёжками и открывает крышку перед тем, как Ломеди успеет что-то сказать, моргая на содержимое. Чистые рулоны бинтов вместо самодельных повязок, сделанных из кусков комбинезона Веммбу. Одно зелье исцеление, не тронутое никем и светящееся красным, пробка до сих пор запечатана. Нейлоновые нитки и иголки, пинцет и ножницы, даже маленькая бутылочка спирта и ватные диски — скорее всего для очистки ран вручную, что без сомнений заняло бы целую вечность и заставило бы Ломеди вновь проходить через мучения. К счастью, зелье исцеление — идеальное решение их проблем, Веммбу это знает: оно убьёт инфекцию изнутри перед тем, как зарастить худшую, опасную для жизни рану. Последние, нетронутые участки раны не вылечатся от зелья исцеления, но Веммбу отлично знает, что надо делать с нейлоновыми нитками и иглами. — Всё отлично, — громко говорит Веммбу, не привыкший к тишине теперь, когда Ломеди проснулся. Впервые за всё время они остались наедине, когда никто из заключённых не подслушивал их, а сам Ломеди не видел призраков на месте Веммбу. — Зелье исцеления справится с худшими ранами — ты не окажешься одной ногой в могиле после такого. — Но будет больно, — констатирует Ломеди. Это не тот тихий, болезненный голос, который Веммбу почти что ожидал. Вместо этого он говорит об этом как ни в чём не бывало, будто разговор идёт о погоде. Скорее всего он уже знает эффекты, как кажется Веммбу, благодаря тому, как много времени он провёл с Флеймом. Вряд ли последний просто сидел и ждал, когда раны исцелятся сами; не с тем количеством людей, которые требуют сразиться с ними, или с тем, как грубо и тяжело он каждый раз взмахивает мечом, прикладывая к этому всю свою силу. — Ага, — просто соглашается Веммбу. Ему не нужно говорить «тебе было больно всё это время»: Ломеди и сам прекрасно знает. Вероятно воспринял бы это как снисходительность, нежели как что-то другое. — Ладно, — кивает Ломеди. Его плечи слегка расслабляются, когда Веммбу больше ничего не говорит, будто ожидал целую тираду. — Можешь взять, когда будешь готов, — предлагает Веммбу, аккуратно выкладывая зелье исцеления из аптечки, голос слегка напряжён от мысли, что бы случилось, если бы он уронил бутыль — Леттис никогда бы не дал ему второй — и притворяется, что он не на грани того, чтобы сойти с ума, после практически бессонной ночи, наполненной стрессом, вызванным вопросом, выживет Ломеди или нет. — Просто чтобы ты знал, — добавляет Веммбу. — Твоя нога и крылья — любая твоя травма, которая приблизила тебя к смерти, — скорее всего будут жечь некоторое время после исцеления. Он кажется удивлённым. — Но я видел, как Флейм сражался сразу после принятия одного такого зелья? То, что Ломеди не запнулся на этом имени, говорит в его пользу. Веммбу жмёт плечами. — Когда бойцы привыкают к зельям исцеления, они начинают игнорировать наихудшие побочки. Не рекомендуется, конечно, но тип. Он заканчивает предложение взмахом руки, кладя бутылёк на колени Ломеди перед тем, как встать и сесть на чужую кровать вместо того, чтобы продолжать сидеть на пыльном полу со скрещёнными ногами, где он едва доставал до чужого плеча. Если смотреть с того же уровня, Ломеди уже не выглядит таким же маленьким, как прошлой ночью. Решимости в нём не поубавилось, даже если он кажется чертовски уставшим. Упорный, несмотря на боль, цепляющийся за жизнь, впившись в неё руками и отказываясь её отпустить. — Ты будешь тут? — спрашивает Ломеди с ясностью в голосе — достаточной для того, чтобы Веммбу удивлённо моргнул. — Ага, — отвечает он спустя некоторое время, медленно кивая. — Буду. Ломеди делает глубокий вдох, кажется, подготавливаясь перед тем, как его пальцы вынут пробку из зелья исцеления. — Окей, — говорит он, — Хорошо, — перед тем, как поднести бутылёк к губами и выпить всё одним залпом. Ломеди сразу после этого падает на спину, глаза плотно зажмурены, когда он шипит от боли. Рука, что до этого сжимала бутылку воды, хватается за комбинезон в районе сердца — будто оно ускорилось, а Ломеди пытался остановить его, чтобы то не пробило грудь, кожу и кости по пути. — Ага, это жесть, — с сочувствием произносит Веммбу, когда Ломеди начинает трястись. Его свободная рука, мнущая одеяло меж тонких когтей для чего-то ещё, оказывается на запястье Веммбу — до того, как он успевает отстраниться, Ломеди сжимает его, сильно, судорожно дыша. — Позволю это в первый и последний раз,— говорит Веммбу, будто чуть ранее он не позволил Ломеди прилипнуть к нему. — Потому что я знаю, что это пиздец как больно, если ты впервые в жизни его пьёшь. — Очень мило с твоей стороны, — проговаривает Ломеди через сжатые зубы. Пот стекает с его виска, но это не так плохо, как посчитал бы Веммбу прошлой ночью, — это знак того, что исцеление работает. Он приглядывается к ноге, оголенной и не тронутой одеялами, лежащими сверху, обнаруживая, что самая гнойная рана почти что- растворяется. За неимением лучшего глагола, чтобы описать это. Инфекция не буквально растворяется, просочившись в рану в тех местах, где она была ещё сырой и открытой для внешней среды, но то, как самые ужасные части раны — кусочки, похожие на гниль, — исчезают, создаёт такую иллюзию. Веммбу расслабляется, даже если челюсти Ломеди смыкаются сильнее. — Спасибо, — благодарит он сквозь зубы. Веммбу поднимает взгляд на лицо Ломеди, моргает. Ломеди не встречается с ним глазами, ведь они всё ещё закрыты, хотя не так плотно, как раньше, будто он уже привык к ощущениям, — за помощь. Веммбу не говорит «всегда готов», потому что ни он, ни Ломеди в это не поверят, но он отмахивается и выдаёт: — Пожалуйста. Как бы формально это ни звучало, такое идёт ему намного больше, чем «без проблем», или «рад помочь», или «в любое время». За этим следует тишина. Не наполненная напряжением, как прошлой ночью, и не пронзённая агрессией, как обычно бывало, когда Веммбу и Ломеди приходилось работать рядом друг с другом по приказу Лоппез. Первым её, на удивление, рушит Ломеди. Даже когда острые приступы боли от зелья исцеления пронзают его тело, он всё равно говорит: — Я извиняюсь. За все вещи, которые наговорил. На мгновение Веммбу кажется, что он говорит о тех бреднях, которые растрепал за прошлую ночь. Затем вспоминается их спор, который будто прошёл уже миллион лет назад, и Веммбу пренебрежительно отмахивается свободной рукой. — Да пох. Я уже совсем об этом забыл, — говорит он без капли лжи. В промежутках между волнением о том, насколько мала власть Ломеди над его собственной жизнью, и тем, что он слышал от фермера, лишённого всякой защиты и оказавшегося в своём самом уязвимом положении, у него было не много времени подумать над словами, которые швырнул в него Ломеди, когда был зол. «Кроме того, — думает Веммбу с гораздо меньшей степенью злобы, чем когда он сказал об этом в первый раз, — они явно предназначались не для меня». — … Как ты тут вообще оказался? — спрашивает Веммбу. Он знает, что Ломеди слышит скрытый вопрос: как он оказался в настолько ужасном состоянии, почему он был на пороге смерти, когда все остальные из них были в порядке. Тишина длится долго. Ломеди медленно и прерывисто дышит, пока зелье исцеления циркулирует у него в крови. Веммбу почти готов принять, что Ломеди собрался притворяться, что тот ничего не сказал, но тут слышится: — Флейм бежал от Закона и пришёл на мою ферму спрятаться после того, как я сказал, что больше не хочу с ним общаться. Когда они появились, он убежал. Им нужен был кто-то, кто возьмёт на себя ответственность за его действия. Ломеди делает паузу. Глаза всё ещё закрыты, но они двигаются под веками, будто он вновь переживал тот момент. — Кто-то должен был взять вину на себя, — тихо шепчет Ломеди. Он звучит гораздо более похоже на бредящую версию себя прошлой ночью, — и я был волонтёром. Это не похоже на полную историю, ни капли, но Веммбу всё равно не может удержать вопрос, соскакивающий с его губ: — Почему ты вообще взял вину Флейма на себя? — спрашивает он.   — Кому-то нужно было, — повторяет Ломеди, будто думал, что это будет достаточным объяснением, не требующим дальнейшего уточнения. — Если он собирался бежать от ответственности, тогда, как его друг, я мог бы остановить его как-нибудь. Что-то сделать. Веммбу моргает, когда слышит честность в чужом голосе: не ожидал такого, учитывая, что они с Ломеди ругались большую часть пребывания здесь. Он полагает, что уже нечего скрывать от того, кто увидел тебя в самом уязвимом состоянии, от того, кто вытащил тебя из могилы, чтобы ты прожил ещё один день. Веммбу сделал то, что, как ему говорили снова и снова, было глупым, учитывая, что Ломеди всё равно умрёт. На мгновение он хочет спросить Ломеди, думает ли он так же. Идея уходит так же быстро, как и пришла. — Но ты не можешь его контролировать, — подчёркивает Веммбу очевидное. — Если он собирался бежать от Закона и сопротивляться аресту, как это относится к тебе? Ломеди жмёт плечами. Голос всё ещё напряжён, в нём слышатся нотки боли, даже если фермер уже привык к ней, когда продолжает говорить: — Я мог бы его остановить. — Ты фермер. — Я дал ему свою булаву, — проговаривает Ломеди сквозь сжатые зубы. — Она всё ещё у него. — И это всё ещё не твоя вина. Флейм просто такой. Ты не можешь так просто изменить чью-то натуру, — парирует Веммбу, и он почти что удивлён, насколько легко говорить о Флейме; будто он его хорошо знает, будто он был таким же его другом, как и Ломеди, знает, как работает его мозг. — Это нечестно, — вырывается из Ломеди, костяшки белеют, когда он сжимает запястье Веммбу, и тот едва не вздрагивает от такого, реагируя на то, как усилилась чужая хватка. — Это- когда он ушёл, он даже не колебался. Он просто- убежал. В тот момент, когда я сказал ему, что если- если поражение так много значит для него, то пусть он просто- уходит. И Веммбу не знает, что сказать на это. Пожалел бы, что вообще оказался в такой ситуации, если бы она не прояснила так много вещей, о которых он задумывался, — со всеми данными кусочками он наконец-то может составить намного более ясную, другую картину Ломеди. Чувство ответственности, рождённое от вины, было возложено на его плечи, горькая ярость, вкус предательства, обида на Флейма, что противоречила желанию, чтобы Флейм вернулся за Ломеди, а не оставил его позади. — Если- если, — продолжает Ломеди, качая головой и наконец-то открывая глаза, смотря прямо на Веммбу. — Если это не моя ноша, то тогда она лежит на Флейме, и он оставил меня, зная это, и всё- всё, через что я прошёл- ради него- бессмысленно. Хромота в его походке, которая никуда не денется, и Веммбу это знает, то, как он плакал от боли при движении крыльями прошлой ночью, гниль в его ране, синяк, окрашивающий его бок в синий и жёлтый цвета, то, как шрамы портят его кожу. Глаза Ломеди, широко раскрытые, наполнены чем-то, что Веммбу может разобрать как не просто боль, а вкус предательства, гнев, горе, разочарование, просто от мысли, что всё, через что он прошёл, было зазря. У Веммбу не вошло в привычку проявлять доброту, но он и не сторонник бессмысленной жестокости. Он не давит. — Тогда я уверен, что ты поступил так, как считал нужным, — говорит Веммбу вместо того, чтобы робко сказать, что, может, это и было бессмысленно. Его фраза — это даже не ложь: по тому, что он знает о Ломеди, можно сказать, что тот рассуждает логически, когда не переполнен чувствами. — Я не думаю, что существует хоть один человек, знающий, что делать в таких ситуациях, не прожив их. Нет никакого смысла тратить время на догадки. Это будто бы то, что стоило сказать. Он расслабляется, хватка на запястье Веммбу разжимается. На секунду Веммбу кажется, что это от того, что побочка от зелья исцеления уже прошла, пока Ломеди вновь не шипит, сворачиваясь в клубок, когда его опять пронзает острый приступ боли. Но его тело всё равно не настолько напряжено, как несколько секунд назад. Ломеди не выглядел столь расслабленным с момента прибытия сюда: будто самого груза этих мыслей в его голове, который он нёс в одиночку, было достаточно, чтобы тот постоянно был напряжён, зол и остр на язык. «Вот это ношу тебе приходится тащить», — думает Веммбу. Вопрос в том, стоит ли друг потери рабочей ноги или нет, — особенно когда непонятно, не всё ли равно самому́ другу. Веммбу не думает, что у него был бы ответ на этот вопрос, будь он на месте Ломеди. Судя по тому, как сам Ломеди не вынуждает его продолжать и не говорит ни слова по этому поводу, он уже понял, к какому выводу пришёл Веммбу. Когда Веммбу покидает клетку позже этим днём — после того, как зашил рану на голени несколько часов спустя, — Лоппез ведёт его к остальным заключенным; Ломеди позволяют восстанавливаться в камере весь оставшийся день, в то время как Веммбу выдали деревянную кирку и сказали копать. Зэм оказывается рядом. Впервые за всё пребывание здесь он думает не об их совместном прошлом — лишь о настоящем, где они на одном уровне; каждый заключённый здесь бессилен по-своему. — Он будет в порядке? — спрашивает она очень тихо после долгой тишины между ними, чтобы стража их не услышала. — Ага, — выдыхает Веммбу. — Думаю, будет. И он впервые абсолютно честен с ней за последние несколько лет.  

***

  Веммбу, предсказуемо, попадает в одиночку после неудачной попытки побега. Та, к которой он долго готовился, та, для которой он просчитывал движения и ждал да ждал, когда они впадут в рутину настолько, что им перестанут делать проверку инвентаря, и охрана прекратит дышать им в спины — и всё это обрушилось перед лицом брони и меча. Остальные не выглядели так раздосадовано, как он, хотя никому из них и не предстояло шагнуть на эшафот в ближайшие дни, и Веммбу не может не ёрзать при мысли о своей смерти. Он бродит по своей камере — взад-вперёд, взад-вперёд, — достаточно долго, что, если бы под ногами был не жёсткий камень, он бы уже проложил тропинку. Как и ожидалось, спустя несколько часов редстоуновые лампы начинают мерцать — свет, тьма, свет, тьма, свет, тьма, — и Веммбу резко погружён в темноту. Ему требуется минутка, чтобы глаза привыкли, тьма начинает обретать форму, и в лунном свете виднеется силуэт знакомой фигуры в нагруднике с красной огранкой. — Споук, — неохотно приветствует он. — Веммбу! — намного более радостно отвечает Споук, схватив прутья решётки и прислонившись к ним. — Я так понимаю, ты сделал свой выбор? Веммбу чешет затылок, вздыхая от идеи принять предложение Споука, хотя он подозревает, что их побег будет довольно хаотичным, и любую сделку, которую он заключит, можно будет просто избегать до тех пор, пока он не встретится со Споуком после этого. Это, и то, что ему нужно добраться до Ломеди. Угроза Леттиса плавает в его голове, и Веммбу не может не думать о Ломеди, сидящем в одиночестве в своей камере, который едва вернул себе ясность мыслей, но всё ещё был слаб; представляет, как Леттис входит к нему в клетку, и нет ни одного человека, который противостоит главе Закона, когда тот неизбежно совершит что-то необратимое. Ему нужна помощь Споука, и у него нет другого выбора. — Выпусти меня отсюда, — и это самое близкое к вербальному согласию, что Веммбу может выдать. Между ними виснет маленькая пауза, в которую, как Веммбу ожидает, ему откроют дверь и, может, поставят эндер-сундук, чтобы он подготовился, — он не ожидает, что Споук слегка высунется через прутья решётки с сочащимся любопытством. — Так быстро? — интересуется он. —Всего пару дней назад ты был непреклонен в отказе, так что случилось? Чем больше Веммбу всматривается в войдлинга, тем безумнее у него вид, тело рандомно дёргается в разных местах, стресс настолько очевидный, что его угольно-чёрные пряди начали седеть, параноидальный страх, кажется, подталкивает его к чему-то конкретному. — Дату моей казни передвинули, — жмёт плечами Веммбу, — и моя последняя попытка побега тотально провалилась- — Как я и предупреждал. — -как ты и предупреждал. Глаза Споука — пустые круги чистого белого — впиваются в Веммбу, и он начинает улыбаться. — Я так рад, что ты пришёл в чувства, — радостно говорит он, открывая тяжёлую железную дверь, но преграждая Веммбу путь, — но сначала мне надо услышать, как ты это проговариваешь. — Бро, да ладно. — Просто чтобы мы были на одной волне, — обещает Споук, уже ставя эндер-сундук. Вздыхая, Веммбу смягчается: — Ладно, я тебе должен. Доволен? — Очень, — Споук открывает свой эндер-сундук и поворачивает его к Веммбу, как бы приглашая, и едва спустя тридцать секунд Веммбу выходит из своей камеры с булавой в руке. Остальные вооружаются легко: Споук ломает их кандалы с Проклятьем Несъёмности, даёт им запасную броню и совершенно недвусмысленно говорит им убивать всех без разбора. Побег со Споуком пройдёт быстро. К тому времени, как Веммбу поднимает голову — реально оглядывается вокруг, — он оказывается прямо за продолом с их камерами. Он врывается внутрь, сапоги стучат по полу и останавливаются напротив клетки Ломеди, Зэм и остальные не так далеко позади. — Ломеди! — он с силой толкает дверь, тут же встречая фермера в том же состоянии, в каком он и был не так давно. Облегчение омывает его: Леттис не успел претворить свою угрозу в жизнь, — а затем он быстро говорит: — Чувак, нам пора идти. — Идти? — невнятно переспрашивает Ломеди. Он лежит на своей кровати, пялясь в потолок без особого желания даже пошевелить пальцем, и, пока тот даже не успевает осознать, что происходит, Веммбу и Бааблу хватают его за руки и поднимают на ноги. — Воу- — он спотыкается на мгновение, удивленный, сбитый с толку. — Что ты имеешь в виду? Куда мы идём? — Мы сбегаем, дубина, теперь поторопись! Вместо того, чтобы бежать — или ковылять, по правде, — к двери, Ломеди безотчетно делает шаг назад, качая головой. — Ни за что, я не могу. Веммбу устало стонет. — Не снова. До того, как он успевает вновь заговорить, на его плечо ложится рука — Споук. — У нас не так много времени, — предупреждает он. — Убедишь ты своего друга или не убедишь, нам в любом случае нужно уйти. И сама мысль о том, чтобы оставить Ломеди здесь, — осознавая, что Леттис пообещал с ним сделать, о чём Веммбу и не думал рассказывать Ломеди, когда он был болен и позже восстанавливался, — невозможна. — Мы уходим, — констатирует он Ломеди, и это не столько предложение, сколько обещание. Веммбу понижает свой голос, ступает вперёд поближе, чтобы они смогли приватно поговорить при наличии толпы позади, что нетерпеливо ожидает их, чтобы просто уйти. — Я знаю, почему ты хочешь остаться, я понял, окей? Но- Ломеди, если ты выкинешь свою жизнь ради Флейма, ты будешь всего лишь мучеником, — спешно, быстро цедит Веммбу, даже резковато к концу предложения, когда он слышит, как Споук многозначительно прочищает горло позади. Глаза Ломеди слегка расширяются перед тем, как он отвечает: — Тысяча человек, Веммбу. Кому-то нужно взять ответственность. — Это не обязательно должен быть ты, — возражает Веммбу. — Особенно это не должен быть ты. — Веммбу- — У нас нет времени ждать-, — Веммбу кладёт свои руки на плечи Ломеди, будучи к нему ближе, чем когда спасал его от смерти в ту ночь, что было так давно, но в то же время он может вспомнить лихорадочный бред Ломеди о том, как он больше всего на свете хотел, чтобы Флейм вернулся, о том, как всё болело. — -Ломеди, твоя смерть не принесёт правосудие. Просто- если ты реально хочешь умереть- если ты думаешь, что, взвалив чужую ношу на себя, хотя ты к ней и руки не приложил, ты спасёшь погибших людей, тогда оставайся. Если ты действительно искренне веришь, что ты заслужил всё, что с тобой произошло. И он видит, что это трогает Ломеди: видит, как слегка трясутся его руки, как дёргается горло, когда он сглатывает, как он отводит взгляд от Веммбу — но этого недостаточно. Ломеди отстраняется, будто готов лечь обратно в кровать и дождаться смерти. На короткий, невесомый момент Веммбу хочет заорать ему в лицо, желание, что быстро приходит и уходит за мгновение. В качестве последней попытки убедить его Веммбу говорит единственное, что приходит на ум. — Что я должен сказать Флейму? Это чистая, сырая правда, ведь что Веммбу скажет Флейму? Несмотря на всё, что он слышал от Ломеди, несмотря на то, насколько Ломеди презирал Флейма и злился на него в те моменты, когда не желал быть рядом, Веммбу думает и упорно верит, что что-то точно надорвётся в Флейме, если тот узнает о смерти Ломеди, и Ломеди это знает. Веммбу может сказать это по отведённому взгляду, по тому, как ботинки шаркают по полу, когда он делает шаг вперёд, к выходу. — Ты действительно думаешь, что ему не всё равно? Он почти тут же соглашается, просто чтобы свалить отсюда, но затем он фиксирует чужой тон. Совершенно отличный от тона в других аргументах в пользу того, чтобы он остался. После всего того, через что они прошли вместе, Веммбу может сказать, что это искренний вопрос, а не другая попытка потянуть время. Резко осознаёт, что после Ломеди ближайшим человеком к Флейму является Веммбу. Что-то, что Ломеди пришлось принять ещё давным-давно, до того, как Веммбу собрал все кусочки воедино — может, в первую очередь поэтому на него сорвались много-много дней назад. Может, именно поэтому он сомневался, стоит ли сейчас уходит; напуган уйти и осознать, что он страдал ради человека, который в конечном счёте не волновался о нём. Веммбу честен, когда отвечает, ведь он знает: если солжёт, то Ломеди предпочтёт казнь свободе без колебаний. — Я думаю, нет такого человека, который волновался бы больше. Ломеди оказывается вне дверей уже секунду спустя.