Дичает апрель.

Лололошка стоял у высокого, от пола до потолка, окна, за которым тянулось бесконечное серое марево очередного мира. Здешний апрель существовал по каким-то своим, исковерканным законам — он был вязким и тягучим, словно застывший сироп времени. В этом мире не существовало ни пробуждения природы, ни щебета птиц, ни того особенного, щемящего запаха талой воды, который обычно наполняет воздух в середине весны. Здесь было лишь безмолвное, почти медитативное покачивание странного дерева прямо за стеклом. Оно не было ни елью, ни сосной, ни чем-то иным из знакомых пород; его ветви изгибались под неестественными углами. Ладонь Лололошки лежала на стекле плашмя, и тот холод, что сочился сквозь прозрачную преграду, ощущался глубокой, всепроникающей пустотой. Он смотрел на это дерево с каким-то упрямым отчаянием, надеясь, что в мерном движении ветвей проявится хоть какой-то узор, хоть какая-то подсказка. Мысли были похожи на испорченную кинопленку: кадры лиц возникали и тут же гасли, обрывки интонаций звенели в ушах, но стоило попытаться схватить воспоминание за край, как оно рассыпалось мелкой стеклянной пылью, оставляя после себя только усталую тяжесть в груди и головную боль. — Здравствуй, — произнес голос за его спиной, и в этом слове не было ни радости, ни раздражения. Лололошка не вздрогнул и не обернулся, он успел досчитать про себя до пяти, наслаждаясь последними мгновениями одиночества в этой комнате. Он знал этот голос так же хорошо, как знал изгиб трещины на стекле перед своим носом. — Ты всегда появляешься именно в тот момент, когда я начинаю думать. Это совпадение или твоя единственная работа — мешать мне? — спросил он, наконец разворачиваясь и облокачиваясь спиной на холодную поверхность окна. — Я всегда есть, пока ты существуешь, — ответил голос, и его обладатель шагнул из полосы густой, почти физически ощутимой тени. Перед Лололошкой стояла его точная копия. Те же черты лица, та же линия плеч, те же волосы, в беспорядке спадающие на лоб. Разница заключалась во взгляде. В то время как взгляд Лололошки был рассеянным и немного потерянным, глаза его двойника, Междумирца, горели ровным, тяжелым огнем уверенности, в котором читалась не столько злоба, сколько бесконечная усталость от бремени какого-то тайного знания. Лололошка скрестил руки на груди, чувствуя, как ткань рубашки неприятно холодит кожу предплечий. — Ты выглядишь значительно хуже, чем в нашу последнюю встречу. Мешки под глазами стали глубже, — заметил Лололошка с легкой усмешкой, хотя внутри шевельнулось смутное беспокойство. — А твое состояние стабильно, — парировал Междумирец, приближаясь на шаг. — Абсолютная стагнация. Ничего не меняется, что, впрочем, удобно: экономит силы на адаптацию. Междумирец перевел взгляд на окно, и в его глазах на долю секунды промелькнуло выражение, похожее на тоску, но оно исчезло так же быстро, как появилось. Воздух между ними словно уплотнился, пропитываясь недосказанностью. — Ты всё ещё ищешь их? — спросил двойник, и вопрос прозвучал почти риторически. Лололошка нахмурился, ощущая знакомый укол раздражения где-то в районе солнечного сплетения. Он снова повернулся лицом к окну, упираясь лбом в прохладное стекло и наблюдая, как от его дыхания расползается крошечное мутное пятнышко. — Я не совсем понимаю, о ком речь, — ответил он тихо, но в голосе уже звенели нотки напряжения. — Если бы я знал, кого ищу, поиски давно бы закончились. Междумирец выдержал короткую, но очень весомую паузу, прежде чем произнести слово, которое всегда резало слух Лололошки, звуча здесь абсолютно чужеродно и неправильно. — Родных, — сказал он, и от этого слова по спине Лололошки пробежал неприятный холодок. — Ты ищешь своих родных. — Эта категория в моей картине мира отсутствует, — слишком быстро и резко отреагировал Лололошка. Он терпеть не мог, когда разговор сворачивал в эту темную, неизведанную область его сознания. — Отсутствует сейчас, — поправил его Междумирец с мягкой, почти сочувственной интонацией, которая была страшнее любой угрозы. — Они были. Когда-то давно. До того, как всё это сломалось. Лололошка прикрыл глаза, стараясь заглушить шум в ушах. Ветер за окном, до этого едва колеблющий странное дерево, налетел внезапным порывом, и ветки заметались в немом танце, будто пытались вырваться из этой вечной полутьмы. — Они сломали тебя, — продолжил Междумирец, и его голос теперь звучал настойчивее, заполняя собой каждый угол комнаты. — Ты не можешь воспроизвести точную картину событий, но твое тело и твое подсознание хранят отпечаток того дня. Постоянные, удушающие слова. Они всегда знали, как будет правильно, как тебе следует жить, что тебе следует чувствовать. Лололошка медленно оторвал лоб от стекла и повернул голову ровно настолько, чтобы видеть отражение своего визави в темной поверхности окна. — С чего ты взял, что эти образы реальны, а не являются плодом твоего воспаленного воображения? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее. — Ты сам постоянно твердишь, что мы одно целое. Если так, то твоя память столь же ненадежна, как и моя. — Я оперирую большим объемом уцелевших данных, — ответил Междумирец, и в его тоне появились знакомые менторские нотки. — Или тебе просто кажется, что ты помнишь больше, — парировал Лололошка, разворачиваясь к нему лицом и делая шаг навстречу. Половые доски под его ногами скрипнули, нарушив вязкую тишину. Междумирец замер, изучая лицо Лололошки с пристальностью ювелира, рассматривающего дефект в камне. — Ты даже не дал мне договорить, а уже начал возводить оборону, — произнес он с легкой досадой. — Это потому что я могу процитировать твой дальнейший монолог дословно, — усмехнулся Лололошка. Он развел руками, словно демонстрируя отсутствие оружия. — Они порочны, они прогнили до основания, и только у нас есть силы и право навести порядок. Только мы можем взять всё под контроль, верно? Классика жанра. Двойник медленно кивнул, и в его тяжелом взгляде промелькнуло нечто похожее на удовлетворение. — Почти идеальное цитирование. Потому что эта правда единственная, что не дает мне раствориться в этом мире. Они опасны, Лололошка. Их существование несет угрозу лично тебе. — Угрозу? — Лололошка скептически изогнул бровь. — Учитывая, что я даже их лиц представить не могу, эта угроза представляется мне несколько абстрактной. Сомнительная логика: «Если не помнишь, значит, было плохо». — Именно поэтому, — твердо отрезал Междумирец. Его кулаки слегка сжались, выдавая скрытое напряжение. — Самое страшное зло — то, о котором ты забыл. Оно грызет тебя изнутри, а ты даже не можешь назвать его по имени. Ты предпочитаешь оставаться слабым и уязвимым, убеждая себя, что пустота — это синоним свободы. Лололошка ощутил, как внутри поднимается волна глухого сопротивления. Он выпрямился, расправив плечи, и посмотрел двойнику прямо в глаза, не мигая. — Я хочу перестать слушать внутренний голос, чьи предложения попахивают откровенным безумием. Захватить людей, поместить их в изоляторы, принудительно «перевоспитывать» — это даже не план, это диагноз. С таким же успехом можно лечить головную боль гильотиной. — Ты рассуждаешь так только потому, что твой разум чист, как белый лист, — возразил Междумирец, и его тень на стене дрогнула, становясь гуще. — Эта чистота обманчива. Ты лишен иммунитета, потому что не знаешь вкуса яда. — Именно эта «чистота» и дает мне главное преимущество перед тобой, — Лололошка ткнул пальцем в грудь двойника, ощущая под пальцем твердую, ледяную поверхность. — Я не прикован кандалами к тому прошлому, которое ты так отчаянно пытаешься мне навязать. Твои воспоминания, настоящие или мнимые, сделали тебя рабом идеи. Я свободен от этого груза. Междумирец замер на месте, и в комнате повисла звенящая, напряженная пауза. Свет за окном заметно потускнел, будто кто-то медленно выкручивал лампу небесного свода, погружая Междумирье в привычный для него вечный сумрак. — Пустота делает тебя не свободным, — тихо, почти шепотом произнес двойник, и в его голосе впервые послышались нотки сожаления. — Она делает тебя выпотрошенным. Лучше уж быть мной, с моей болью и моей ясностью цели, чем пустой оболочкой, колеблющейся на сквозняке. Лололошка тяжело выдохнул, и этот выдох был полон усталости. Он чувствовал, как невидимые когти усталости впиваются в виски. — Ты ошибаешься в главном: не каждую рану нужно вскрывать и вычищать до кости, — сказал он, отворачиваясь к окну, где дерево всё так же беззвучно извивалось. — Некоторые вещи стоит оставить в той тьме, где они лежат. Если постоянно копаться в грязи, ты сам станешь грязью. Ты — лучшее доказательство этой теории. Ты перестал быть моей защитой и превратился в болезненный симптом. На мгновение маска спокойной уверенности слетела с лица Междумирца. Его черты исказила гримаса, которая могла быть и болью, и презрением, но она исчезла так стремительно, что Лололошка едва успел ее заметить. — Посмотри на них, — заговорил Междумирец, и его голос вновь обрел ледяную твердость. — На всех этих людей, населяющих миры. Они не живут, а лишь транслируют заученные шаблоны. Пустые слова, жалкие попытки казаться значимыми, трусливые взгляды. Стадо, ждущее пастуха с кнутом. Ты серьезно хочешь уподобиться этому серому планктону? Лололошка долго молчал, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Где-то в глубине его сознания мерцала искра, которую слова двойника не могли ни погасить, ни разжечь сильнее. — Я действительно не знаю, кем хочу стать, — признался он, и голос его прозвучал неожиданно глухо, почти интимно. — Но я абсолютно точно знаю, кем становиться нельзя. Теми, кто предлагает ломать хребты другим ради собственного душевного комфорта. — Иногда перелом — единственный способ выпрямить позвоночник, — холодно отрезал Междумирец. Лололошка отрицательно покачал головой, чувствуя, как пульсирует жилка на виске. Он устал от этого бесконечного, ходящего по кругу разговора. — Страх — это нормально, — тихо произнес он, глядя на то, как тени сгущаются в углах комнаты. — Я боюсь, и я признаю этот страх. Но испуганный человек не должен хвататься за оружие и крушить всё вокруг, пытаясь обезопасить себя от невидимой угрозы. Это трусость, прикрытая маской величия. Знаешь, что самое странное? Мне не больно. Вот прямо сейчас, когда я пытаюсь представить этих самых «родных», о которых ты талдычишь — я не чувствую ни злости, ни обиды. Я вообще ничего к ним не чувствую. Все эти эмоции приносишь с собой только ты. Они живут лишь в тебе. Лололошка обернулся и встретил напряженный взгляд своего двойника. — Выходит, проблема изначально сидит не в них. Проблема заключена в тебе. Ты — тот самый гнойник, который нужно лечить, а не мир вокруг нас. Междумирец поднял голову, и в его глазах отразился тусклый свет умирающего дня. Черты его лица заострились, делая его похожим на хищную птицу, загнанную в клетку. — Ты предлагаешь мне самоустраниться? — спросил он, и в голосе прозвучал надлом. — Ни в коем случае, — Лололошка покачал головой. — Я не собираюсь от тебя избавляться, ведь ты — часть меня, как бы ни противно было это признавать. Я предлагаю тебе перестать быть единственным источником истины. Ты лишь одна из возможных интерпретаций реальности, причем, скорее всего, самая искаженная. Двойник медленно, как старый механизм, кивнул. Он понимал, что битва за сознание Лололошки сегодня снова проиграна, но война еще далека от завершения. Он снова станет тише, снова уйдет вглубь, чтобы накопить сил для следующего разговора. — Я буду проверять каждое твое слово, — добавил Лололошка, прислоняясь плечом к оконной раме. — Если вдруг окажется, что твои сказки о прошлом имеют под собой реальную почву, мы будем искать решение. Начнем с диалога, а не с насилия. — Вера в разумность толпы — это наивность смертника, идущего на эшафот с улыбкой, — тихо ответил Междумирец, но в его голосе уже не было прежней железной уверенности, скорее горькая ирония. — Возможно, — Лололошка пожал плечами и впервые за долгое время улыбнулся уголком губ, и улыбка эта была на удивление спокойной. — Но мне такая наивность подходит гораздо больше, чем твоя мрачная убежденность в порочности всего сущего. У меня нет «раньше», чтобы сравнивать, у меня нет груза памяти. Есть только сейчас. И это сейчас мне по душе. Свет за окном окончательно померк, и теперь единственным источником освещения в комнате оставался сам Лололошка и его угасающий двойник. Фигура Междумирца начала терять четкость очертаний, словно его плоть растворялась в сгустившемся сумраке. — День снова подходит к концу, — прошелестел его голос, теряя объем и разносясь по комнате тихим эхом. — Апрель в этом месте всё такой же безнадежно неправильный. — Как и всё здесь, — тихо согласился Лололошка, вновь прижимая ладонь к холодному стеклу. Он остался в комнате один. Тишина давила на барабанные перепонки, а дерево за окном продолжало свой вечный, бессмысленный танец. Где-то на самой границе сознания, в той области, где рождаются сны и умирают страхи, еще теплился крошечный уголек сомнения. Лололошка смотрел на темнеющее небо и чувствовал, что этот апрель, дикий и вязкий, еще не раз столкнет его с отражением в зеркале души. И каждый раз придется заново решать, кто из них двоих видит реальность яснее, а кто просто искуснее врет самому себе.