Каждой твари

1 Хонджуна он находит в самой роскошном випе. Ну конечно, где ему ещё быть. Он не один. С ним две девчонки, омеги (вон как сладко цветами воняет), конечно же, красотки с Каннам-фейсом, одетые коротко и ярко. Хонджун даже не подумал перестать лизаться с ними, когда Сонхва вошёл. Ну ничего, он подождёт. Ради такой новости стоит. — Хочешь присоединиться? — спрашивает Хонджун минут через пять. Его, похоже, озадачило молчание Сонхвы, раз с такой дешёвой провокации начал. Что ж... — Скорее, я собирался немного подпортить настроение, — улыбается Сонхва и кидает ему брелок. Хонджун ловит, разжимает ладонь... — Брысь, — ледяным тоном командует он. И девчонки тут же выбегают из випа — знают, видать, с кем связались. — Видишь, — Сонхва подходит к дивану, смотрит на Хонджуна сверху вниз, — мы снова поймали предателя. Вы бы хоть поизящней их подкупали, что ли. Глаза Хонджуна сузились, а в нос бьёт едкий запах чёрного перца. Хонджун не просто зол — он в бешенстве, но ещё может контролировать себя. Повысить, что ли, градус? Совсем чуть-чуть. Сонхва усмехается и седлает его колени, лицом к лицу, копирую какую-то там вариацию позы наездницы. Дыхание Хонджуна тут же сбивается, а запах... О, эта терпкая, древесная, с лёгкой горчинкой сладость! Хонджун, конечно, мелкий засранец, но его желание пахнет хорошо, даже слишком. Если бы он не был наследником Кимов, Сонхва, может, и позволил бы себе пару раз расслабиться с ним. Но раз Хонджуну так не повезло с семьёй, то его можно разве что дразнить, поэтому Сонхва обнимает его, нежно прижимаясь, и шепчет на ухо: — А ведь есть ещё один. Вернее, одна, милая такая омега, с родинкой ты знаешь где. Что ты ей пообещал, Джунни? Не свой же член, он у тебя маловат... Доля секунды — и Сонхва уже лежит на диване, а рука Хонджуна сжимает его шею, больно, но не душит. Сонхва мог бы вырваться — но зачем? Ничего Хонджун ему не сделает — не посмеет. — Что, правда мал? — усмехается Сонхва. — Ну понятно, что ты так вечно выпендриваешься. Кстати, может отпустишь меня? Или хочешь наглядно показать, насколько мал? Хонджун разжимает руку. Он облажался — и знает это. Он позволил Сонхве понять, что хочет его — какой позор для наследника Кимов! повестись на ублюдка Паков! — и сейчас не смог сдержаться, подтвердив: да, насмешки Сонхвы попали в цель. В общем, малыш Джунни опять поддался на провокацию, как последний идиот. — Что ж, милый, можешь попрощаться со своей Юн Джихо. Недолго ей осталось, — говорит Сонхва, вставая. — Она, кстати, успела тебе что-то дельное сообщить? А то вообще ни за что сдохнет, обидно будет. Тебя, надеюсь, не слишком задело, что ставка на неё не сработала? Ведь ты явно на неё сильно рассчитывал, раз сам до неё опустился. Или она реально тебе дорога была? Ну тогда советую утешиться побыстрее, хотя бы с теми двумя. Можешь даже меня на их месте представлять, разрешаю. И опять едкий запах чёрного перца и зло сузившиеся глаза — но только на последней фразе, значит, на Джихо Хонджуну плевать. Повезло девочке, умрёт быстро. Если б у Хонджуна были какие-то чувства, братец ни за что бы не упустил такой шанс подгадить наследнику Кимов, а так... Пуля в голову — и все дела. — Не скучай, Джунни, — улыбается Сонхва, оборачиваясь у двери. — Ещё увидимся. 2 Плохо, очень плохо. Ещё два месяца назад можно было успокоить себя, сказав: всего лишь совпадение, череда нелепых случайностей, так бывает, теория вероятности подтвердит, —но сейчас... Слишком уж всё одно к одному. Им перерезают каналы поставок, а ещё — убирают их людей, даже на самом верху: генерал Со ушёл в отставку, потому что несколько сотрудниц обвинило его в сексуальных домогательствах (господи, неужели не мог не гадить там, где ест, козёл старый?), министр Нам под следствием за растрату, прокурор Ю — за взятку. И генерал Джу сказал, что больше не может границу им приоткрывать... Это спланированная атака. Массовая и очень хорошо подготовленная. Так что даже гадать не надо, кто за всем стоит. Сонхва встаёт и идёт вниз, на парковку, где стоит его мотоцикл. Надо кое-куда съездить. Хонджун, конечно же, в "Чёрной луне". Вечером в пятницу он всегда торчит в этом элитном полуборделе, играет в бильярд, пьёт и трахается. — А, Сонхва, — усмехается он, опуская кий. — Какими судьбами? — Вы что, связались с Хо? Хонджун насмешливо приподнимает бровь, словно издевательски спрашивает: о чём ты, милый? Значит, да. Плохо, очень плохо. Против Хо и Кимов они не выстоят. Всё всегда держалось на том, что их три тайных клана, у которых счёты друг к другу ещё с Корё тянутся. Союз — настоящий, а не временное объединение для решения какой-то мелкой задачи, — казался невозможным. Их вражда уже давно стала нерушимой традицией, а традиции всегда были каркасом, на котором всё держится. Именно они позволили пережить японскую оккупацию, Вторую мировую и гражданскую войну, вплестись в новую реальность, не распавшись, пройти через всю эту свистопляску с республиками и череду кризисов. Даже сейчас, когда часть бизнеса легализована и для всех непосвящённых они вполне добропорядочные бизнесмены, так сказать, чеболи средней руки, главы-владельцы полукрупных семейных компаний, традиции казались основной основ… Вот именно — казались. Раз Хо и Кимы решили на них насрать. — Вижу, ты понял, раз даже молчишь, — усмехается Хонджун. — Хочешь перейти к победителю? — Это мы ещё посмотрим, кто победит. Хонджун смеётся, самоуверенно и презрительно. — Я думал, ты умнее, Сонхва. У вас нет ресурсов против нас. А ещё твой папочка сумел разозлить Тёмного Ма, так что драться вам придётся на два фронта. И тылы из-за его, хм, просчётов с Ито у вас остались неприкрытыми. — Хонджун цокает языком. — Если не хочешь подохнуть из-за его глупости, то давай, переходи к нам. Я тебя приму, ты же знаешь. Сонхва сжимает зубы. Отец и правда слишком зарвался, решил, что может всё — и настроил против себя даже самых верных союзников. Сонхва убрал бы его, вот только на его место сядет Сонмин или Сонён, а они ещё хуже. Хонджун прав, по-хорошему из клана надо бежать, точно крыса с корабля (да, трусливо и подло, зато не утонешь вместе с теми, кто, кажется, очень хочет на дно). Но к сожалению, клан — это не только отец и братцы. Это ещё и Минджу с Джимин, и господин Ча, и госпожа Ю... Много их, тех, кого Сонхва не бросит. Просто не сможет. Поэтому он усмехается как можно холоднее и говорит: — Размечтался. Ты нас ещё не победил. — Это всего лишь вопрос времени. И знаешь что, Сонхва? Когда всё будет совсем плохо, просто приди ко мне и попроси. И я исполню твою просьбу, обещаю. Но кое-что попрошу взамен. — Хонджун протягивает руку и касается его щеки, нежно — и насмешливо, как победитель, который не сомневается: Сонхва скоро приползёт к нему на коленях. Не дождётся. Сонхва скорее собственные кишки шагами измерит, чем под него ляжет. Он делает резкий шаг назад и говорит: — Иди к чёрту. — Как хочешь, — усмехается Хонджун, опуская руку. — Но знай: моё предложение в силе. Всегда. Сонхва, снова сжав зубы, разворачивается и уходит. Надо срочно что-то делать, раз у них такое дерьмо, как союз Хо и Кимов, да ещё, похоже, и заодно с Ма... 3 — Ты обещал, что сделаешь то, что я попрошу, — тихо говорит Сонхва, опустив голову. — И что попросишь взамен. Я пришёл. Да, Хонджун обещал — но не все обещания стоит выполнять. Отпустить остатки клана Пак? В том числе двух дочерей убитого главы и их детей? Это всё равно что дать гадюкам вырасти. Да, сёстры Сонхвы омеги, как и их дети, два мальчика и три девочки, — но кто сказал, что они не опасны? Омеги клана Пак всегда были прекрасны и смертоносны, а уж как умеют альфами управлять… Хонджун не хочет лет через двадцать узнать, что его пытается убить, ну, хотя бы сынок того же Ма, и всё только потому, что ему вскружила голову какая-то недобитая тварь. Так что Хонджун никого не отпустит. Он просто сейчас соврёт, не в первый и не в последний раз. Потому что да, хочет получить плату. Он слишком долго этого ждал. Сонхва, ублюдок Паков, самый страшный и безжалостный из палачей клана. И невозможно прекрасный омега. Хонджун увидел его впервые ещё в школе. Очень тихий и серьёзный омега, он казался сдержанным и даже неуверенным — если бы не взгляд. Который уже тогда был таким, что дрожь пробирала и сразу хотелось упасть на колени, умолять о пощаде и каяться во всех грехах. Этот взгляд и зацепил Хонджуна. Новичок сразу показался... многослойным. Он будто носил маску красивого тихони, под которой пряталась другая, мальчишки, который умеет за себя постоять, но предпочитает не привлекать внимания; а под этой маской ещё одна, уязвимого, романтичного омеги; а под ней ещё одна, которую Хонджун никак не может разглядеть... Сонхва стал для него вызовом. Хонджун сразу подумал "я выведу его на чистую воду" — и началась история школьного противостояния. Жёсткого и равного— у Сонхвы была своя, тоже очень мощная группа поддержки, и директор разговаривал с ним так же почтительно, как и с Хонджуном. Что тоже бесило — как можно какого-то непонятного мальчишку ровнять с ним, сыном самого Ким Ёнхвана, с которым первыми здороваются даже чеболи и президент? И только потом Хонджун узнал, что отец Пак Сонхвы — Пак Хасон, глава самого сильного из трёх тайных кланов. Да, Сонхва незаконнорождённый — но признанный, а значит, по статусу равен Хонджуну. Ну, формально — так-то ублюдок он и есть ублюдок. Сонхва в негласной иерархии всегда будет стоять на несколько ступеней ниже законных детей, даже девочек-омег. Узнав это, Хонджун бы успокоился, ведь он получил почти официальный повод сказать: ты ниже меня, так что не выпендривайся, ублюдок, — но тут у Сонхвы раскрылся запах. Настолько восхитительный, что Хонджуну на брюшке ползать хотелось, умоляя "дай-дай-дай". Феромоны Сонхвы сводили с ума, превращали его то в вечно ноющую тряпку, то в бешеного жеребца, который в гон любую стену снесёт, лишь бы до кобылы-омеги добраться. Что было плохо: будущий глава Кимов должен быть непробиваем и непоколебимым, не поддаваться влиянию и не терять самообладания в любой ситуации, а тут... Ублюдок Паков, да. А потом они окончили школу, оба поступили в Ёнсе — и Сонхва сбросил маску тихони. О, в университете он примерял на себя разные образы: рокового соблазнителя, сексуального отморозка, уличного гонщика, подсевшего на скорость, как на героин, утончённого омеги из аристократической семьи, карьериста, для которого даже собственная красота и обольстительный запах — всего лишь ещё одно конкурентное преимущество, козырь, который можно использовать в крайнем случае... Сонхве шло всё, абсолютно. Каким бы он ни был, Хонджун сходил с ума от желания — и невозможности заполучить. Сонхва был той самой непокорённой вершиной, не взяв которую, не можешь жить спокойно. Это жгло Хонджуна изнутри, уничтожало, заставляло захлёбываться ненавистью и сгорать от стыда, когда он, проснувшись утром, опять понимал: он снова кончил, потому что ему приснился ОН... После учёбы Сонхва занялся делами клана и почти сразу стал самым эффективным ликвидатором и чистильщиком Паков. Хонджун тогда попытался выкинуть его из головы, но не вышло — Сонхва всё время напоминал о себе. Как тогда, с Джихо, дурочкой, что решила взобраться повыше, из любовницы младшего брата главы Пака стать женой наследника Кимов. И, конечно же, просчиталась. Хонджуну не было жалко её. Он бы даже лица и имени её не запомнил — если бы тогда Сонхва не сел к нему на колени. Это было как исполнить мечту — и тут же жёстко посмеяться: а, попался, дурачок. Он совсем после этого на Сонхве помешался… Хонджун никогда не признается, но он действительно представлял его, когда трахал одну из тех девчонок. Она пахла розами, почти как Сонхва. Слаще и без фруктовых ноток, конечно, но всё-таки, всё-таки... Да, Сонхва был омегой, за обладание которым Хонджун был готов убить и умереть. И вот теперь, когда гордыня главы Пака уничтожила его клан, Сонхва наконец-то пришёл. Как побеждённый к победителю, чтобы просить. Хонджун прикасается к его щеке — и Сонхва не отстраняется. Хонджун притягивает его к себе — и Сонхва поддаётся, позволяет себя обнять. Это пусть и вынужденное, но согласие, и Хонджун не собирается останавливаться — не для того он столько лет ждал, чтобы сейчас в благородство играть. Хонджун ведёт его к дивану, толкает, заставляя сесть. Сам садится рядом, снова притягивает его к себе, целует, расстёгивая его рубашку. Сонхва отвечает на поцелуй жадно, с напором, словно его заводят ласки Хонджуна. Помогает снять с себя рубашку, забирается ладонями под его футболку, нетерпеливо гладит живот и спину. И член у Сонхвы стоит, Хонджун даже через джинсы чувствует, но... Запах слишком ровный. Настоящие феромоны всегда... переливаются: вот сладость чуть сильнее стала, а через секунду терпкость отчётливее зазвучала, а вот и лёгкая горчинка прорезалась, приятная такая, пикантная даже… А у Сонхвы запах вроде бы настоящий, химии Хонджун не чует, но застывший. Такой может дать только очень дорогой спецпарфюм. Хонджун скользит пальцами по его шее. Ну точно: за ушами, под распущенными волосами— блок-пластыри. Хонджун сдирает их — и чувствует настоящий запах. Противно-приторный, как у дешёвого геля для душа, и прелый, как у неправильно укрытых на зиму плетей... Разогреватели. Суперафродизиаки для секс-рабов и шлюх, чтобы они под кем угодно кончали. Вот и у Сонхвы сейчас стоит, хотя его феромоны кричат: да его тошнит от тебя! А пластыри и духи — чтобы Хонджуна запах не смущал, чтобы создать иллюзию, будто Сонхва и в самом деле его хочет. Хонджун отстраняется и смотрит ему в глаза. Пустые и хищные, как у ястреба. А он ведь не боится и ни на что не надеется, и даже по-настоящему не верит, будто Хонджун отпустит его людей. Сонхва просто использует поледнюю возможность, чтобы умереть с мыслью "я сделал действительно всё, что мог". И это — точно удар под дых. Хонджун часто представлял, как Сонхва приходит к нему. Это всегда было по-разному: иногда он признавался в любви, говорил, что больше не может сопротивляться своим чувствам; иногда его взгляд горел ненавистью, но он всё равно вставал на колени и жадно сосал, и Хонджун с наслаждением втягивал носом сладость роз и мягкую, пряную остроту розового перца (даже злость Сонхвы пахнет восхитительно); иногда он приходил с холодным, расчётливым блеском в глазах, говорил "ты единственный альфа, который может дать мне то, что я действительно хочу, давай будем править этой страной вместе"... Но никогда, НИКОГДА это не было так. Последняя дань долгу, превозмогая отвращение... Горло сдавливает спазм, а в животе расползается тошнотворная, дрожащая пустота. Хонджуну хочется кричать, как от самой сильной боли, и крушить всё вокруг, разбивая кулаки в кровь о мебель и стены. А потом рыдать, долго и отчаянно, как детстве. Потому что самая желанная победа обернулась самым горьким поражением. Сонхва здесь, с ним, согласен на всё — и это как насмешка. Всего лишь тело, которое ему дают даже не из страха или надежды, а просто потому что так надо. Да, надо, пусть и противно настолько, что блевать тянет... Хонджун встаёт и походит к окну, смотрит на ночной город, говорит, не оборачиваясь: — Убирайся. У тебя полтора суток. Послезавтра утром, в десять, я дам команду убить любого, кого обнаружат на моей территории. Никого из вас не должно остаться ни в Корее, ни вообще в Азии. И да, за вами всеми будут приглядывать, особенно за твоими сёстрами с детьми. Если им хватит ума не мстить и не соваться куда не следует — будут жить. И если ты никого из моего клана больше никогда не тронешь, а то твоим сёстрам придётся платить по твоим счетам. Ты всё понял? — Да, — тихо отвечает Сонхва и, судя по звукам, тут же начинает одеваться. И скоро — всего, наверное, минуты через две— хлопает входная дверь, закрываясь. Хонджун достаёт айфон, звонит куда надо, даёт указание временно не трогать Паков и за Хо присматривать, чтобы они до послезавтра со своей самодеятельностью не лезли, — а потом идёт к бару. Сегодня он точно напьётся… 4 В его пентхаусе тихо, словно в склепе, и чисто, будто в операционной. Что, в общем-то неудивительно, Хонджун тут почти не живёт. В офисе у него оборудована комната отдыха, фактически — небольшая квартира, с ванной, мини-кухней и большим шкафом. Да, с одеждой — Юнджин, секретарша, каждую субботу приезжает к нему в пентхаус и собирает гардероб на неделю, два варианта, и один отвозит в офис, чтобы Хонджун до пятницы мог вообще домой не возвращаться и в буквальном смысле спать на работе (ну, или заночевать в каком-нибудь элитном клубе для альф, где випы могут "задержаться до утра" в одной из приват-комнат). А выходные — это почти всегда гольф-клуб, горнолыжный курорт, ну, или чья-то загородная вилла — его часто приглашают погостить на пару дней, и всё приличные семьи, где есть незамужние омеги. Да, Хонджуну постоянно намекают: вам пора бы остепениться, всё-таки тридцать семь. Но он так не считает. На него не давит тишина, и нет ощущения, будто чего-то не хватает. А когда всё-таки проскальзывает нечто подобное, смутное желание то ли тепла, то ли ещё чего, Хонджун едет к брату. Чтобы убедиться: ему такая жизнь не подходит. Она — словно туфли не по размеру: будут жать и натирать, хотя хорошие и многим впору. Бомджуна ещё в детстве забраковали, мол, наследник из него никакой, он рос сам по себе — и поэтому действительно может любить жену и детей. А Хонджун… Ему досталась власть. Что, в общем-то, тоже неплохо. Тем более что он теперь тёмный король Кореи. Клана Хо больше нет — два года назад произошёл очень интересный несчастный случай. Ежегодное традиционное собрание, старый ритуал — час тайны, когда члены клана должны остаться действительно одни (раньше все слуги покидали дом, а сейчас, в век небоскрёбов, просто "освобождают" этаж, полнотью, чтобы даже ни одного официанта не осталось) — и вдруг пожар! И надо же, почему-то именно на этом этаже все двери оказались заблокированы, с остальных нормально эвакуироваться успели... Хонджун, конечно, прекрасно понял, кто это сделал. Но не стал искать —ему самому был выгоден тот несчастный, ладно, будем считать, что случай: Хо очень не понравилось, как было поделено "наследство" Паков, и они стали готовиться к новой войне. Хонджун тоже начал собирать силы, подтягивать ресурсы, не сомневаясь: этих он тоже раздавит, как и Паков в своё время. Конечно, думал он, придётся постараться, старик Хо поумнее Пака и не настолько самонадеян, — и тут такой сюрприз! Хонджун легко подмял под себя обезглавленный клан, так что за это он Сонхве даже благодарен. Поэтому негласно приказал охранять его сестёр и племянников — на случай, если кто-нибудь из Хо надумает мстить. Но пока вроде эксцессов не было. И уж тем более Хонджун не стал ничего предпринимать, когда кто-то начал убивать перебежчиков-Паков. Все они находились под защитой Хо, Хонджун им ничего не обещал. К Кимам пришёл только Юн Санхо, но его Сонхва не тронул (только открытку прислал "вам повезло, что в самом начале сделали верную ставку"). И Хонджун не знает, рад он этому или нет. Ему бы не хотелось снова влезать в тот адский котёл чувств и сомнений, но... Хонджун часто думает: а что, если бы он поступил по-другому? Честно выполнил свою часть сделки, помог выжившим Пакам сбежать в Европу — и оставил бы Сонхву у себя. Не как секс-игрушку — просто. Сонхва жил бы у него, они бы завтракали и ужинали за одним столом, разговаривали, вместе смотрели дорамы (на Хонджуна иногда находит, хочется поваляться на диване, включив что-нибудь до приторности милое и романтичное), — и может, со временем Сонхва привык бы к нему, оттаял... Нет, конечно. Сонхва никогда бы не простил ему свою капитуляцию. То, что вынужден был прийти к Хонджуну, просить, предлагать своё тело как плату. И ничего бы не изменилось, если бы Хонджун не стал спать с ним сразу. Сонхва и через год отдался бы ему с той же готовностью, в которой не было бы ничего от симпатии, привязанности и уж тем более — от любви. Но надежда и сожаление — самые глупые чувства. Они вопреки всему постоянно шепчут: а что, если? Хонджун старается их не слушать, но ему всё равно часто хочется найти Сонхву и... Хонджун даже не знает, что "и". Просто он с ума сходит от желания увидеть его, посмотреть в глаза, прикоснуться. И если бы у Хонджуна действительно был хоть малейший реальный повод найти Сонхву, он бы не удержался. Заставил бы своих ищеек все континенты обшарить, даже Антарктиду; Сонхву в самом прямом смысле достали бы даже из-под земли, приволокли бы к нему, связанного, но живого... Господи, что это?! Хонджун втягивает носом воздух — точно, аромат роз, тот самый, не слишком сладкий, скорее свежий, с фруктовыми нотками. Неужели он и правда с ума сходит, и Сонхва ему уже мерещиться начинает, пусть пока и только через запах? Или?.. — Выходи, — говорит Хонджун громко. — Я знаю, что ты здесь. Открывается дверь, судя по звуку, гостевого санузла, раздаются лёгкие шаги. Хонджун не оборачивается: если бы Сонхва хотел его убить — Хонджун был бы уже мёртв. — Здравствуй, — говорит Сонхва, и в его голосе нет ни насмешки, не ненависти, только какое-то... расположение? Это так неожиданно, что Хонджун оборачивается, командует "свет". А Сонхва изменился за эти шесть лет. Нет, он не постарел, ни капельки, но раньше в его взгляде и вечно плотно сжатых губах чувствовалась опасное напряжение, словно он змея, которая в любую секунду готова броситься вперёд, — а теперь Сонхва расслаблен и будто бы даже немного задумчив. Хонджун никогда его таким не видел. И запах стал немного другим. Сейчас, когда Сонхва подошёл ближе, Хонджун различает нотки... да, так пахло вино из лепестков роз, которым его угощал один пакистанец. Вкус Хонджуну не очень понравился, но аромат был божественным. И, кстати, Сонхве очень идёт. — Здравствуй, — усмехается Хонджун. — Какими судьбами? — Да так. Просто проведать решил зайти. Хонджун хмыкает: да, конечно, просто проведать человека, который всё ещё не отменил приказ "убить на месте, если вдруг увидите на моей территории" (а это, между прочим, не только Корея). Всегда приятно заглянуть к врагу на чашечку кофе. — Ты приказал охранять моих сестёр с детьми, — говорит Сонхва, как-то слишком внимательно глядя на него. — Ты оказал мне очень большую услугу с Хо. Я такое ценю, даже если ты не хотел мне помогать. — И всё? Он чуть было опять не усмехнулся "а что, этого мало?", — но господи, им давно не двадцать пять; это тогда они дразнили и провоцировали друг друга, а сейчас... Сонхва, настоящий, не фантом, стоит рядом, так близко, что только руку протяни — и прикоснёшься, и пахнет даже лучше, чем Хонджун помнит. Это больше, чем у него когда-либо было. Он на меньшее боялся надеяться. Хонджун делает шаг веред и обнимает его; не крепко, мягко, если захочет — легко сможет отстраниться. Но Сонхва даже не пробует вырываться, смотрит прямо, и в его глазах тлеет что-то такое… Нет, не желание, но задорный интерес, вроде "а что, если?". Хонджун решает рискнуть и чуть задирав голову, тянется к его губам и целует. Сонхва отвечает. Лениво, будто нехотя — но по-настоящему. Не потому что должен и так надо, а просто. Может из любопытства, может, потому что всё-таки решил дать Хонджуну шанс — но это неважно. По крайней мере, сейчас. Ведь это его счастливый случай, тот, который бывает раз в жизни. Хонджун может сделать так, чтобы Сонхва не захотел уходить. И как это ни банально, да, стоит начать с секса. Хонджун тянет Сонхву на диван, заставляет лечь. Смотрит сверху вниз, наслаждаясь. Сонхва лежит как-то... равнодушно-скучающе, словно делает одолжение. Вот только в глазах всё-таки светится весёлое любопытство — значит, можно. Хонджун осторожно стягивает с Сонхвы футболку. Была, была мысль взять его быстро и грубо, дескать, знал к кому шёл, так что расслабься и получай удовольствие, — но Хонджун её отбросил. В конце концов, такой желанной и долгожданной... нет, не победой, скорее возможностью лучше насладиться. И Хонджун, встав на колени у дивана, начинает целовать его. Сначала шею, потом ниже, медленно спускаясь к груди и животу. Хонджун сам не сказал бы, чего ему хочется больше: показать, что он может быть нежным, восхищаться и боготворить, а не только брать, — или просто прочувствовать его согласие. Хонджуну нравится вести пальцами по гладкой, тёплой коже, такой красивой, карамельно-золотистой в мягком свете торшера. И нравится ответный трепет, который он чувствует ладонями. Может, это ещё и не полноценный отклик, — но и не ступор. Сонхва словно пока просто не знает, чего хочет — но и не терпит. Скорее, ему любопытно и приятно, так что он не против зайти чуточку дальше. И это хорошо, надолго Хонджуна не хватает. Он слишком долго ждал. Может, как-нибудь потом, он и будет целовать его тело часами — но пока... Хонджун стягивает с него теперь уже штаны с бельём — и наклоняется к паху. Член Сонхвы ещё не стоит — но уже и не совсем вялый. И этот пьянящий аромат вина из розовых лепестков, на меду, который вдруг начал сильнее проступать сквозь его обычные розы… Возбуждение, феромоны его выдают раньше всех, даже смазка позже появляется. Поэтому Хонджун, усмехаясь, уверенно обхватывая губами твердеющий член, наслаждаясь желанием Сонхвы, в этот раз — настоящим. Которое Хонджун очень хочет разжечь сильнее, вот и старается, ласкает языком, губами головку и ствол, а потом переворачивает Сонхву и лижет, да, там... Сонхва тихо стонет и начинает дрожать, едва заметно, но очень характерно. И запах становится вот не слаще (и не надо), а ярче и богаче, и это уже не просто какие-то фруктовые нотки, а кажется, яблоко и ананас, и, точно, клубника, а уж то вино из роз… Да от одних его феромонов опьянеть можно! Так может пахнуть только омега, который очень сильно хочет. Значит, пора. Хонджун пробует пальцами вход — нет, совсем не узко, можно не растягивать. Он стаскивает Сонхву с дивана, заставляет встать на колени, опереться руками о сиденье, а сам пристраивается сзади. Входит, не особо нежно и осторожно, но и не резко. И невольно прогибается в спине, не столько от удовольствия, сколько от странного, острого чувства... Обладание. Сонхва здесь, с ним, по своей воле, принял его и пахнет, господи, как же он пахнет... "Можно, можно, теперь можно всё" стучит в висках, и Хонджун отпускает себя, начинает двигаться быстро и резко. Он больше не подстраивается под Сонхву, он просто хочет кончить поскорее, — но Сонхве нравится: Хонджун слышит его стоны, чувствует, как он подаётся навстречу. Вот оно, счастье: можно быть с ним, целовать его, брать, жадно и нетерпеливо, зная: он тоже хочет тебя… Вспышка невероятного, какого-то запредельного удовольствия — и Хонджун падает вперёд, наваливается на Сонхву, прижимая его к дивану. Сильная, смуглая спина, которую можно поцеловать между лопаток... Хонджун себе в этом, конечно же, не отказывает. Сонхва вздрагивает, словно от неожиданности, и Хонджун, тихо смеясь, снова целует там же, а потом трётся щекой. Смешно, но Сонхва сейчас кажется очень уязвимым, его хочется беречь и защищать. А ещё сейчас он такой тихий и покорный, вон, как послушно шею под поцелуи подставляет. Конечно, это ненадолго, когда закончится цепка, Сонхва наверняка снова покажет характер, но сейчас Хонджун осторожно помогает ему подняться. Они каракатицей забираются на диван и устраиваются поудобнее. Хонджун обнимает его со спины и тихо напевает одну балладу. Она всегда почему-то напоминала ему о Сонхве, и Хонджун это ему, конечно же, расскажет, когда они будут ужинать, не сразу же ведь он уйдёт… ...Утром Хонджун пьёт кофе, смотря на безмятежно спящего Сонхву. Вчера Хонджун так и не спросил, зачем он пришёл к нему. И не предложил остаться — не то чтобы побоялся, просто это показалось неуместным. Было слишком хорошо, чтобы говорить о будущем и о прошлом. Хонджуну не хотелось неуместными вопросами и планами развеять… хм, иллюзию близости, которая почему-то не исчезла сразу после сцепки. Но сейчас Хонджун думает: когда Сонхва проснётся, они поговорят. Хонджун ещё не знает, что скажет, но не сомневается: он найдёт нужные слова. Убедит остаться, каким бы безумием это ни казалось. Он не то чтобы устал от одиночества, но, наверное, всё-таки больше не хочет быть один. И знает, что ни с кем, кроме Сонхвы, быть не сможет. Не захочет просто. А Сонхва... Чёрт знает, зачем он пришёл, но его точно ничего и нигде больше не держит. С сёстрами и другими выжившими Паками он связь не поддерживает, Хонджун точно знает, и вряд ли Сонхва нашёл себе нового господина, не в его это характере. Он все свои долги выплатил и закрыл счета, и теперь ему наверняка некуда идти. А раз так, то Хонджуну есть что ему предложить. Хотя бы "тебе больше не надо будет скрываться ото всех". Даже самому страшному хищнику необходимо безопасное пространство, где он может ходить, не оглядываясь, не быть всё время настороже. А ещё — "тебе больше незачем быть одному"… В конце концов, даже твари нужна пара.