gnarly

Прихода пустынников в их поселение Сынмин и боится, и ждёт. Сам он, конечно, говорит себе, что душа у него замирает в страхе новых вестей – что-то да расскажут пустынники, кочующие от поселения к поселению, нет ли где мора, нет ли засухи? Но ночами обманывать себя сложнее, потому что под сомкнутыми веками распускаются цветными всполохами полупрозрачные шарфы, вьётся по бледной коже изящное поясное украшение, а из ушей никак не хочет пропадать тихий звон браслетов. Пустынники умеют быть благодарными, но отдариваться за то, что поселение к ним ласково, даёт ночлег, а порой даже и меняет излишки еды на костяные украшения и коврики из верблюжьей шерсти, им особо нечем. Поэтому, когда караван показывается на горизонте, каждый знает – вечером будет праздник. И верно: когда ночь опускается на землю, зажигают костры, и искры рвутся вверх, в бездонное небо. Сынмин приходит обычно один, становится чуть поодаль от всех – так, чтобы не втянули его в шумное веселье, держит обычно в руках лепёшку с завёрнутым туда горячим мясом, жуя еду почти бездумно, и ждёт, сам себе говоря, что нет. Но небо над головой становится всё глубже, темнее, мешается меж собой грубоватый говор пустынников и чуть более плавная речь соплеменников, смех становится всё громче, и ходят от одного к другому кувшины с крепким вином… пока наконец не раздаётся гортанный то ли зов, то ли приказ. Стихают все звуки, только слышно, как шепчутся меж собой песчинки от ветра. А потом начинают стучать барабаны, сначала тихо, будто бы издалека, но с каждым мигом они всё громче и громче, пока наконец в чёткий ритм не вплетаются флейты. Их резковатые звуки сливаются воедино в мелодию, которая горячит кровь и будоражит сердце, и пальцы сами стискивают недоеденную лепёшку. Тёмные фигуры выступают из толпы, и вслед за ними стелятся по земле широкие плотные плащи. Обычно танцоров несколько, но Сынмин всегда – всегда! – не сводит глаз только с одного из них. Его зовут, если Сынмин правильно произносит эти непривычные звуки, Чан, и он похож на мираж, мечту, оазис средь пустыни. Выгоревшие на солнце волосы свободными волнами стекают на плечи, на широких оголённых плечах покоится изящное украшение с бледно-голубыми камнями, почти такое же, но с крупными звеньями, обнимает талию, и одна из подвесок прячется в ложбинке пупка. О, сколько раз Сынмин видел во снах, как снимает их с Чана! Отблески огня танцуют на бледной для пустынника коже, которую кроме украшений прикрывают лишь штаны из полупрозрачной ткани, воздушной, нежной даже на вид. Звенят, сталкиваясь меж собой, бесчисленные браслеты на его запястьях и щиколотках, а на лице, скорее дразня, чем скрывая что-то, трепещет от порывов ветра тончайшая вуаль. В обведённых чёрным глазах пляшут лукавые искорки, когда Чан скользит по песку в такт тревожной мелодии барабанов и флейты, и его обнажённая нога на мгновение мелькает из-под полупрозрачной ткани. Сынмин сглатывает, сжимает губы. В ритмичную мелодию вплетается женский голос, тянущий бесконечную песню без слов. Взметаются в такт ей руки, отчего браслеты со звоном скатываются к локтям, танцоры кружатся по песку, но Сынмин не отводит взгляда лишь от одного; следит за тем, как движутся крепкие бёдра, заставляя ткань дрожать, как сокращаются мышцы, когда по бледному плоскому животу одна за одной прокатываются волны, как то и дело мелькает из-под вуали белозубая улыбка. Чан, кажется, не танцует, а буквально живёт этим танцем, сопровождаемый мелодичным перезвоном бесчисленных украшений, и это не потеха, это подарок, которым пустынники отдариваются за добро. К одинокой женщине присоединяются тем временем ещё одна, потом ещё, мелодия становится всё быстрее, стук барабанов переплетается с тем, как гулко бухает в груди Сынмина сердце. Мелькают цветными всполохами полупрозрачные шарфы, скользят по бледной коже, обнимает нежную кожу кажущееся грубыми для неё украшение – о, с каким удовольствием Сынмин занежил эту талию своими руками! – и в такт шагам звенят крошечные колокольчики с браслетов на чужих щиколотках. Наваждение спадает лишь тогда, когда в воздухе гаснут последние отзвуки флейты, а барабаны стучат так, как будто затихает сердцебиение. Чан движется уже не так порывисто, он будто стихает тоже, только бёдрами рисует и рисует бесконечную восьмёрку – пока наконец не застывает вместе с другими в изящной позе. Шум и гомон наполняют поселение, хлопки, гул восхищённых голосов, и Сынмин моргает, пытаясь сбросить морок. Но у него не получается: морок захватил его, врос в душу сразу же, как только он в первый раз увидел чужую улыбку под лёгкой тканью. Поэтому он просто отступает дальше в темноту, понимая, что этой ночью не уснёт. Да и в следующие тоже.