Quiet Moments

Киган знает, как ухаживать за миловидной дамой. Он не является полным ред флагом в отношениях. Скорее даже наоборот. Искренние признания в виде частых слов о твоей красоте, как тебе идёт какая-либо одежда — помимо этого, свои красные речи он оправдывал своими довольно отличительными от других твоих партнёров поступками, радуя и балуя твою милую душеньку: мелкие подарки приносили тепло в твоё сердце, как и букеты любимых цветов, а его желание уделить тебе как можно больше своего драгоценного внимания было всегда на высоте. Просто так, без повода, лишь только для того, чтобы ты знала, как ты для него дорога. Он сдержан. Он военный. Это оправдывает многие его замашки. Жёсткий распорядок, въевшийся в кости. Привычка просыпаться ещё до восхода солнца, даже когда в этом нет никакой необходимости. Молчание — не холодное, нет, — а скорее осознанное, выверенное, он думал, какие принесет последствия каждое сказанное им слово. Он не из тех, кто разбрасывается обещаниями или болтает ради заполнения тишины. Но когда он говорит — ты слушаешь. Потому что каждое его слово весит столько же, сколько чужие сотни. Однако Киган старается быть лучше в первую очередь для тебя. Для тебя, своей прекрасной девушки. Он замечал вещи, которые не замечал никто. Как ты неосознанно потираешь шею, когда устаёшь. Как чуть прикусываешь нижнюю губу, когда нервничаешь. Как твои глаза загораются при виде свежей выпечки в витрине маленькой кофейни на углу вашей улицы. Он запоминал всё. Складывал в свою молчаливую, дисциплинированную память, о которой не говорил никогда — а потом использовал это единственным возможным способом: чтобы сделать тебя счастливой. Ты, естественно, была намного меньше него габаритами. Но разве это мешает? Конечно же нет. Он возвышался над тобой — широкоплечий, тяжёлый, с сильными руками. Рядом с ним ты чувствовала себя чем-то хрупким, вроде фарфоровой куколки на его фоне. Но он обращался с тобой так бережно, так осторожно, будто ты была не фарфором даже — а чем-то куда более ценным. Чем-то, что нельзя купить заново, если разобьётся. Ты и так проводишь время с ним достаточно мало — именно из-за этого, по своему возвращению, он перестаёт быть таким терпеливым солдатом, быстро хватая тебя в свои огромные объятия. Конечно, после стольких недель или даже месяцев разлуки, крышу у него снесёт конкретно от одного поцелуя в щеку или от обычного ощущения твоего тепла в своих руках. В последний раз его не было почти три месяца. Ты считала дни — зачёркивала их в календаре на холодильнике красным маркером, и эта красная сетка дней росла, как рана. Связь была редкой, обрывочной: короткие сообщения без подробностей, иногда — звонок посреди ночи, его хриплый голос, который произносил только: «Со мной всё нормально. Скучаю». И ты знала, что «нормально» на его языке может означать что угодно — от действительно спокойного дежурства до чего-то, о чём он никогда тебе не расскажет, а если и расскажет — то точно не по телефону, а лично в лицо. Когда дверь наконец открылась — без предупреждения, без звонка, просто щёлкнул замок — ты стояла на кухне в его старой футболке, которую носила вместо пижамы все эти месяцы, потому что она всё ещё пахла им. Секунда. Две. Кружка едва не выскользнула из пальцев. А потом — его шаги, быстрые, тяжёлые, совсем не такие размеренные, как обычно, — и ты оказалась в воздухе, прижатая к его груди так крепко, что рёбра жалобно скрипнули. Он целовал тебя в макушку, в висок, в закрытые веки — жадно, торопливо, словно пытался за несколько секунд наверстать все девяносто три дня. Его руки подрагивали. Ты это чувствовала. Киган Росс, человек, который, по слухам, не дрогнул ни разу под перекрёстным огнём, — дрожал, держа тебя в своих руках. — Не отпускай, — прошептала ты. — Не планировал, — ответил он. Ты любила прогулки, особенно весной, когда природа только просыпается, а на дорогах лежали оставшиеся маленькие сугробы. А Киган разделял твои интересы с удовольствием. Спустя несколько дней после его возвращения — когда мир снова стал правильным, когда утренний кофе снова варился на двоих, а кровать перестала быть пугающе пустой — ты вытащила его на прогулку. Апрель выдался мягким, золотисто-рыжим, и парк в нескольких кварталах от дома превратился в картину, от которой сжималось сердце. На деревьях распускались первые почки, трава зеленела, несмотря на маленькие серые сугробы под деревьями. Хотелось дышать глубже, чем обычно. Киган шёл рядом, заложив руки в карманы, и слушал, как ты рассказываешь ему обо всём, что произошло за время его отсутствия. О книге, которую ты прочитала дважды, потому что не могла уснуть. О том, как работала в офисе, как поругалась из-за документации с несколькими сотрудниками, доказывая свою правоту. Он слушал — молча, внимательно, с тенью улыбки на губах, — и время от времени его рука находила твою, переплетая пальцы. Поэтому, будучи находясь на вечерней улице в парке, никто из вас не ожидал, что заходящее солнце сменится серыми тучами; на ваших руках не было ни одного зонтика. Ты замерла, задрав голову. Небо менялось стремительно и пугающе быстро. Тучи наползали тяжёлые, почти чёрные по краям. Прошло меньше минут семи, как прохладный ветер внезапно сменился ледяным дождём. Смотря на небо, ты сжалась, уже предвкушая, как кожу обожгут холодные капли дождя. Первые капли упали — крупные, злые, обжигающе холодные на разгорячённой после прогулки коже. Однако он среагировал быстрее, чем ты успела поёжиться. Секунда — и его тяжёлая, пахнущая им куртка опустилась на твои хрупкие плечи. Ты утонула в этой тёмной ткани. Куртка была велика размера на три точно, жёсткий воротник царапал твою похолодевшую кожу щеки. Рукава свисали далеко за кончики пальцев, полы доходили до середины бёдер. Но внутри — его драгоценное тепло. Остаточное тепло его тела, впитавшееся в подкладку, обнимало тебя, словно он сам. И запах — его запах — окутывал со всех сторон: что-то древесное, чуть горьковатое, смешанное с чистым хлопком и едва уловимым металлом. А Киган остался в одном тёплом свитере, натянувшемся на широких плечах. Дождь бил по нему нещадно — тёмная ткань свитера моментально потемнела ещё больше, облепив мускулистую спину, — но на его лице не дрогнул ни один мускул. Словно дождь был не более чем лёгким неудобством. Словно он привык к вещам куда худшим. — Ты же замёрзнешь... — тихо констатируешь факт ты, подняв свою голову, чтобы увидеть его лицо. Капли дождя стекали по его скулам, по линии челюсти, скатывались с кончиков волос, потемневших от воды. Ты пытаешься руками стянуть с плеч его куртку, однако твои тонкие запястья перехватили его жёсткие, мозолистые от оружия руки. Его хватка была твёрдой, но не грубой. Никогда — не грубой. Он держал тебя так, как держат что-то бесценное: уверенно и бережно одновременно. — Не надо, — коротко отвечает Росс, натягивая обратно свою куртку на твои плечи. Только скрытая и тёплая забота о тебе, и ничего более. Ты хотела возразить — открыла рот, набрала воздух, — но он уже притянул тебя к себе, одной рукой прижав к мокрому свитеру, другой — придерживая куртку на твоих плечах. Дождь барабанил по его спине, по твоей макушке, по листьям вокруг — оглушительно, яростно, — а ты слышала только его сердцебиение. Ровное. Спокойное. Надёжное. — Пойдём скорее домой... — сказал он куда-то в твои волосы, и его голос был таким мягким, что ты бы не узнала его, если бы не чувствовала вибрацию его грудной клетки под своей щекой. Вы шли по парку под проливным дождём — он, промокший до нитки, и ты, утопающая в его куртке, — и ты подумала, что весна никогда не была такой тёплой.