Когда звучит тишина

Чимин приехал к студии в начале восьмого, хотя стажировка начиналась только в девять. Он не планировал приезжать так рано. Просто в квартире было не уснуть. Тэхён и Чонгук трахались, как кролики, и даже через стенку было слышно, как они стонут. В два часа ночи Чимин перебрался на кухню с наушниками, в половине седьмого сдался, собрал рюкзак и вызвал такси. Он не понимал, как можно так долго заниматься сексом. Может, Чимин чего-то не знал? По дороге он смотрел в окно. Сеул только просыпался. Небо было серым, без солнца, но и без дождя — тем особенным утренним светом, когда город кажется чистым, ещё не надышанным тысячами людей. Чимин любил это время. В такие моменты казалось, что у него есть полчаса форы перед всем миром. Студия «Min Prod.» располагалась в старом здании на тихой улице, недалеко от университета. Снаружи оно выглядело неприметно — серый кирпич, узкие окна, никакой вывески. Чимин дважды проверил адрес в письме, прежде чем толкнуть дверь. Внутри пахло кофе, старым деревом и чем-то ещё. Теплом, что ли. Или тишиной. Здесь было тихо так, как не бывает в жилых домах, где за стенкой кто-то включает пылесос или спорит о политике. Чимин прошёл в главную комнату и замер. Студия оказалась больше, чем он представлял. Две изолированные кабины для записи, микшерный пульт с десятками кнопок и ползунков, мониторы, наушники на стойке. Кресла из чёрной кожи, потёртые, но ухоженные. На стене — пара золотых дисков в рамках. Чимин провёл пальцем по пульту. Ни пылинки. Он зачем-то понюхал палец. Пахло пластиком и холодом. — Ты кто? Чимин обернулся. В дверях стоял мужчина. На вид — чуть за тридцать. Серая футболка, домашние шлёпанцы, черные волосы не расчёсаны и торчат в стороны. Под глазами тени. Выглядел так, будто спал в этой одежде и проснулся за минуту до того, как открыть дверь. Но глаза смотрели ясно, без сонной мути. И в них не было ни капли приветливости. Но от этого он не становился менее привлекательней. Наоборот. Он был чертовски сексуальным, и во вкусе Чимина. Он улыбнулся своей яркой улыбкой, и Юнги на секунду задержал взгляд на его губах — полных, блестящих от помады. Потом перевёл глаза на лицо, нахмурился сильнее обычного. — Пак Чимин. Новый ассистент. Юнги еще раз окинул его взглядом. И задержался на голове. — Это что за сахарная вата у тебя на голове? Чимин моргнул. Потом дотронулся до своих волос — розовых, пушистых, которые он покрасил на прошлой неделе в знак того, что начинает новую жизнь. — Это… цвет. Розовый. — Я вижу, что розовый, — сказал Юнги без всякого выражения. — Ты в цирк собрался или на стажировку? Чимин почувствовал, как щёки заливаются краской, которая теперь почти совпадала с цветом волос. — На стажировку. Просто… мне нравится. Идёт мне. Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвернулся к пульту. — Тебя нанял Чон Хосок? — Да. Мне в отделе кадров подтвердили. По электронной почте. Я могу показать. — Если Хосок тебя нанял, значит, он опять решил, что мне нужен кто-то, кто будет приносить кофе и не отсвечивать. Чимин сжал рюкзак покрепче. — Кофе приносить я умею. — А не отсвечивать? — Тоже умею. Мужчина хмыкнул. Наконец повернулся. Посмотрел на Чимина в упор. Взгляд скользнул по лицу, по одежде, по рюкзаку, потом вернулся к глазам. Оценивающий. Быстрый. — Сядь, — сказал он, кивнув на диван у стены. — Не стой над душой. Чимин сел. Диван оказался жёстким, кожа скрипнула под ним. — Портфолио твоё я смотрел, — начал мужчина, разворачиваясь к монитору и открывая какие-то файлы. — Аранжировки слабые. Сведение — никакое. Басы провалены, высокие частоты режут слух. Чимин открыл было рот, охреневая от наглости этого мужчины. — Но ритм-секцию ты чувствуешь, — продолжил мужчина, не давая ему вставить слово. — Это плюс. Один. Минусов больше. Чимин закрыл рот. — Тексты. — Мужчина наконец повернулся всем корпусом. — Сопли, луна, разбитое сердце, я без тебя не могу. Кто это будет слушать? — Я не пишу для массового слушателя. — А для кого? — Для себя. Мужчина помолчал. В комнате стало тихо — даже вентиляция, казалось, затаила дыхание. — Для себя пишут в дневник, — сказал он не зло, а скорее устало. — Сюда приходят, чтобы делать продукт. Ясно? — Ясно. — Тогда первое правило. — Он поднял один палец. — Пока ты здесь — никакой лирики. Ни одной строчки. Только техника. Звук, частоты, динамика, сведение. Слова — потом. Если ты вообще способен работать без слов. — Способен. — Посмотрим. Кофе, — бросил мужчина через плечо. — Чёрный. Два сахара. Не в автомате — там помои. Внизу кофейня, через дорогу. И поживее. Чимин встал. Сделал шаг к выходу, потом обернулся. — А вас как звать? Когда Чимин проходил мимо него к двери, Юнги невольно проследил за линией его шеи — тонкой, с выступающей ключицей. Отвёл взгляд, сжал челюсть. — Мин Юнги. И давай на ты, я не настолько стар. — Понял. — Кофе, Пак Чимин. Чимин выскочил из студии, не особо заморачиваясь — дверь за спиной хлопнула сама. Лестница глухо отдала его быстрые шаги, он даже не пытался идти тише. Провёл ладонью по холодным перилам и толкнул дверь на улицу. Воздух снаружи оказался другим — прохладнее, свободнее. Город жил своим обычным ритмом: где-то сигналили машины, кто-то смеялся вдалеке, пролетел байк, оставив за собой резкий звук. Ну да. Стажировка. Он хмыкнул себе под нос и пошёл к дороге, не особо глядя по сторонам. Светофор мигал, но Чимин, как обычно, не стал ждать — просто перешёл, подстраиваясь под поток. Кофейня была почти пустой. Тёплый свет, тихая музыка, запах кофе — всё как надо, чтобы хоть немного перезагрузиться. Колокольчик звякнул, когда он зашёл. — Чёрный. Два сахара, — бросил он, даже не глядя в меню. Он облокотился на стойку, залипая на то, как льётся кофе. В голове, как назло, снова всплыл один и тот же человек. Мин Юнги. Да кто он вообще такой. Сидит такой, спокойный, как будто вообще ничего его не трогает. Говорит мало, но как скажет — будто уже всё решил за тебя. И этот взгляд… Чимин скривился. Прямо насквозь. Как будто он — открытая книга, которую Юнги уже пролистал и закрыл. Самоуверенный до невозможности. И бесит этим. Блять, но я не могу отрицать, что этот напыщенный павлин чертовски красив. — Пакет нужен? — бариста с короткой стрижкой чуть наклонилась к нему, возвращая в реальность. Чимин моргнул. — Не, нормально. Он взял стаканчик — горячий, почти обжигающий — и на секунду задержал его в руках. Сделал короткий вдох, будто собирая мысли в кучу, но те всё равно расползались куда-то не туда. Кивнул бариста и вышел обратно. Город шумел так же, как и минуту назад. Ничего не поменялось. Только в голове у Чимина всё стало немного громче. И, конечно, всё снова упиралось в одного человека. Вот же… проблема. На всё у него ушло минут двадцать, но ощущалось это почему-то как быстрее — будто Чимин моргнул, и время перескочило. Когда он вернулся, Юнги всё так же сидел на своём месте. Ни позы не сменил, ни даже нормально не повернулся. Только экран перед ним светился холодным светом, а сам он выглядел так, будто вообще не покидал студию последние сутки. Чимин аккуратно поставил кофе на край стола, чуть подальше от пульта и проводов — на всякий случай. Тут всё выглядело слишком дорого и слишком «не трогай, сломаешь». Юнги взял стаканчик, сделал глоток. Почти сразу поморщился — не то от горечи, не то потому что обжёг язык. Но ничего не сказал. Просто кивнул самому себе так, как будто: «ладно, сойдёт». — Садись, — бросил он, даже не глядя. Пальцы уже были на мышке. — И смотри внимательно. Если начнёшь задавать тупые вопросы — вылетишь отсюда быстрее, чем пришёл. Чимин сел. Не на край, не расслабленно — скорее как человек, который пытается не пропустить вообще ничего. Внутри у него было это странное чувство: смесь любопытства и лёгкого волнения, как перед чем-то, где он ещё новичок, но очень хочет не облажаться. На экране открылся проект — какой-то поп-трек для группы, название Чимин мельком видел, но не успел зацепиться. Юнги даже не стал объяснять. Просто щёлкнул пару раз мышкой и погрузился в звук. Он крутил эквалайзер так, будто это не интерфейс, а продолжение его рук. Убирал лишние частоты, поднимал середину, что-то вычищал в басах — всё быстро, уверенно, без лишних движений. Не «смотрел», а именно слушал глазами тоже. Чимин ловил каждую деталь. Как Юнги слегка щурится, когда в низах появляется грязь, будто это физически его раздражает. Как почти машинально нажимает «сохранить» три раза подряд — не потому что надо, а потому что так спокойнее. Привычка, зашитая где-то глубоко. Иногда Юнги останавливался. Откидывался на спинку кресла, снимал наушники, быстро тёр переносицу, будто вытряхивал из головы лишний шум. Потом снова надевал — и всё продолжалось, как будто пауза была просто вдохом между ударами. Чимин сидел тихо, стараясь не дышать громче нужного. Ему казалось, что если он сейчас хоть как-то шевельнётся не так — весь этот ритм сломается. И в какой-то момент он поймал себя на мысли: это не просто работа. Это как наблюдать, как кто-то собирает музыку из воздуха. В перерыве Юнги без лишних слов переключил трек. — Послушай. Скажешь, что здесь не так. Он даже не развернулся полностью — просто откинулся на спинку кресла и скрестил руки, как будто уже заранее знал, что Чимин будет искать ответ дольше, чем нужно. Чимин надел наушники и слушал. Сначала просто «окей, норм». Потом начал вникать. Ещё раз прогнал с начала. Минуту. Две. Он чуть нахмурился, прокрутил момент обратно. — Басы перегружены, — сказал он наконец. — И вокал как будто слишком далеко. Его можно ближе посадить в микс. Юнги повернул голову. Посмотрел на него пару секунд. Потом коротко кивнул. Один раз. Без комментариев, без «хорошо» или «неплохо». Но Чимину почему-то этого хватило больше, чем любого «молодец». Дальше они снова вернулись к работе. Время тянулось странно — не быстро и не медленно, просто как поток, в котором нельзя отвлекаться. Юнги то работал, то останавливался, что-то перепроверял, иногда просто слушал один и тот же кусок по несколько раз подряд, пока не добивался нужного звучания. Чимин в какой-то момент перестал пытаться выглядеть уверенно. Просто смотрел и запоминал. К шести вечера Юнги наконец откинулся в кресле и встал. Потянулся так, что в спине отчётливо хрустнуло. Он на секунду замер, будто проверяя, не развалился ли окончательно. — Всё, — сказал он. — На сегодня хватит. Он собрался быстро, без суеты. Выключил монитор, проверил пару файлов, снова машинально нажал «сохранить». — Завтра в девять, — добавил он, надевая куртку. — Не опаздывай. Чимин кивнул. — А сегодня… что мне делать? Юнги посмотрел на него так, как будто ответ очевиден. — Сегодня ты уже всё, что мог, увидел. Иди домой. И ничего на столе не трогай. — Я и не трогаю… — Хорошо, — перебил Юнги спокойно, без давления. — Тогда проблем нет. Чимин ещё пару секунд постоял в студии, потом тоже собрался и вышел на улицу. Сеул уже горел огнями. Машины, вывески, люди — всё двигалось в своём темпе. С неба моросил мелкий дождь, не сильный, но настойчивый. Чимин достал телефон, быстро набрал сообщение Тэхёну: «Живой. Скоро буду.» Отправил и сунул телефон обратно в карман. Под козырьком остановился на секунду. Достал наушники, повертел в руках… и не надел. Просто убрал обратно. В метро было шумно, но он почти не слушал. Сел у окна, дождался, пока поезд тронется, и открыл заметки. Сначала написал быстро, почти без пауз: «Он почти не говорит. Всё через работу.» Потом остановился. Стер. Написал заново: «Я сегодня понял, что он слышит больше, чем я. Даже когда кажется, что там ничего нет» Он посмотрел на экран пару секунд. Потом убрал телефон. И это сообщение уже не стал трогать.

beabadoobee — Coffee

Дома было тепло, и это тепло почти сразу ударило в лицо — вместе с запахом чеснока, соевого соуса и чего-то жареного, что Чимин не стал уточнять, потому что это всё равно уже пахло как «дом». Чонгук стоял у плиты, слегка сутулясь, помешивал рамен палочками так, будто это не ужин, а какая-то важная миссия уровня «не переварить и не умереть». На нём была простая чёрная футболка и домашние штаны, и выглядел он как человек, который в любой момент может сказать: «я устал от этого мира», но вместо этого просто аккуратно добавляет соус. Тэхён сидел за столом, развалившись, как будто стул был его личным троном. Щёка подпёрта кулаком, телефон в другой руке, взгляд ленивый, но цепкий — он одновременно и залипал, и всё контролировал. На столе уже стояли три миски, бутылка соевого соуса, и тарелка с зелёным луком, который выглядел как единственная «здоровая» вещь в этом хаосе. Дверь хлопнула. — О, явился, — протянул Тэхён, даже не отрываясь от экрана. — Мы уже думали, ты там прописался. — Почти, — Чимин скинул кроссовки прямо у входа, повесил куртку на стул и прошёл к столу, как человек, который сегодня прожил маленькую отдельную жизнь. — Он меня в шесть отпустил. — В шесть вечера? — Чонгук обернулся от плиты. — Ты там с утра, что ли? — С семи. Тэхён наконец поднял голову. — Стоп. Одиннадцать часов? С чужим мужиком? В закрытом помещении? — он прищурился. — Это уже звучит как начало триллера. — Это студия, Тэ, — Чимин плюхнулся на стул. — Нормальная студия. С аппаратурой, микрофонами, вот этим всем. — Ага, — Тэхён кивнул слишком медленно. — «Вот этим всем». Очень убедительно. Чонгук поставил миску перед Чимином, потом себе, сел напротив. — И что делали? — спросил он спокойно. Без подкола. Просто реально интересно. — Я кофе носил, — честно сказал Чимин. Тэхён прыснул. — Всё? Карьера мечты. — И смотрел, — добавил Чимин. — Смотрел, — Тэхён повторил, как будто пробовал слово на вкус. — На что именно? Чимин закатил глаза. — На то, как он работает. Он там… крутит всё. Ползунки, звук, биты. Короче, он не сидит, он реально живёт в этом. — «Крутит всё», — Тэхён повернулся к Чонгуку. — Ты слышал? Он крутит всё. — Я тоже кручу всё, когда соус перемешиваю, — спокойно сказал Чонгук и добавил в миску зелёный лук. — Это другое, — Тэхён ткнул в него пальцем. — У тебя максимум эквалайзер — это соль и перец. Чонгук никак не отреагировал. Просто подвинул тарелку с луком ближе к Чимину. Тэхён потянулся следом. — Эй. — Ты не просил, — сказал Чонгук. — Я всегда прошу! — Сегодня не просил. — Я… мысленно просил! Чимин тихо засмеялся и наконец взял палочки. Рамен был горячий, пар поднимался вверх и бил в лицо. — И как он вообще? — Тэхён снова вернулся к теме, уже без шуток, но всё ещё с этим своим «я сейчас всё раскручу» тоном. — Норм? Или дед-режим «я всё знаю, вы никто»? — Тридцать два, — сказал Чимин. — Мин Юнги. И он. блять, ребят. Он ходячий секс. — С этого места поподробнее! — Тэхён жадно облизнул губы и потер ладони. — Милый, давай о ходячих сексах будем говорить не за едой. — И будто что-то вспомнив, Чонгук чуть приподнял брови. — О, слышал имя. Он же вроде что-то продюсировал. — Но, Гуки…! — Тэ, перестань. — Чонгук заткнул его положив в рот кусок мясо. — Да, у него своя студия. Min Prod. Там, кстати, золотые диски на стене. — ЗОЛОТЫЕ ДИСКИ? — Тэхён аж выпрямился. — И он тебя, стажёра, туда пустил? — Он меня не звал, — Чимин пожал плечами. — Хосок позвал. — Хосок? Это кто? — поинтересовался Тэхён. — Как я понял, он звукач. Но сегодня его не было, кажется, он приболел. Чонгук задумчиво жевал. — И как он, этот Юнги? Чимин сделал паузу. Помешал лапшу. — Жёсткий, это единственное, чем я могу его описать, если говорить без пошлостей. — В смысле «жёсткий»? — Тэхён наклонился ближе. — В смысле сказал мне, что мои тексты — это «сопли для двенадцатилетних фанаток». На секунду на кухне стало тихо. Потом Тэхён поперхнулся воздухом. — ЧТО?! — Вслух? — Чонгук уточнил так спокойно, будто обсуждали погоду. — Вслух, — кивнул Чимин. — И ты? — Я сказал «ясно». Тэхён завис. — Погоди. Пак Чимин. ТЫ. СКАЗАЛ. «ЯСНО». — он покачал головой. — Это не ты. Это подмена личности. — Я не спорил, — спокойно повторил Чимин. — Он, типа… не несёт фигню. Он реально слышит, что в треке не так. Чонгук кивнул. — Это редкость. — Да, — Чимин откинулся на спинку стула. — Он не мягкий, но… он как будто не просто давит, он объясняет, даже если грубо. Тэхён хмыкнул. — То есть тебя впервые в жизни не пожалели, и ты такой: «вау, уважение». — Он стырил мясо из тарелки Чонгука и положив себе в рот, хитро прищурился. — Чимин-а, может у тебя кинк на унижение? — Да не в этом дело, — Чимин ткнул палочками в лапшу. — Просто ощущение, что человек реально понимает, о чём говорит. Чонгук откинулся назад. — Тогда оставайся. Даже если он токсик-режим включает. — Он не токсик, — Чимин быстро сказал. — Он… просто прямой. — Это всегда так начинается, — Тэхён поднял палец. — «Он просто прямой», «он просто устал», «он просто гений и не умеет в эмоции». — Тэ, ты сейчас описал половину индустрии, — усмехнулся Чонгук. — Ну так я и прав! Чимин засмеялся. Уже громче, свободнее. Тэхён довольно улыбнулся, как будто его задача «разбить атмосферу» выполнена. Чонгук молча подвинул тарелку с луком ещё ближе, потому что тот снова закончился. — Вы реально всё съели? — возмутился Тэхён. — Ты опять не просил, — Чонгук спокойно пожал плечами. — Я ПРОШУ ВСЕГДА! — Но не сегодня. Чимин уже смеялся в миску. Усталость чуть отпустила. За окном шумел город, где-то сверху сосед включил пылесос так, будто у него внезапно наступил жизненный кризис. На кухне было тепло, шумно и по-домашнему странно спокойно. Чимин смотрел на них — на Чонгука, который молча убирал со стола крошки, и на Тэхёна, который уже спорил с воздухом ради принципа — и поймал себя на простой мысли: «Я реально не один в этом всём». Он не сказал это. Просто встал, забрал тряпку у Чонгука раньше, чем тот успел её взять. — Я помою, — сказал Чимин. — О, взрослая жизнь пошла, — Тэхён кивнул. — Уважуха. Чонгук посмотрел на него пару секунд, потом просто кивнул и ушёл в комнату, стягивая толстовку на ходу. Тэхён остался за столом, болтая ногой. — Ты сегодня какой-то… тихий, — сказал он уже мягче. — Нормальный я, — Чимин выжал тряпку. — Просто день длинный. — Угу, — Тэхён прищурился. — Знаю я, какой «дллинный» день у тебя задался. Небось думал, как запихнуть свои шаловливые пальчики в штаны начальника. Чимин не ответил. Вытер стол, выключил свет на кухне. — Спать пойду. — Давай, — Тэхён кивнул. — Беги пока можешь, Пак Чимин. Правда тебя все равно найдет! Чимин показал ему средний палец и ушел в комнату. Лёг в темноте. И вместо привычного шума мыслей — эквалайзер, биты, голос Юнги — было странное спокойствие. Как будто кто-то убавил громкость мира. Он уснул быстро. И это было, пожалуй, самым подозрительным событием дня.

John Mayer — Love on the Weekend

На второй день Чимин буквально влетел в студию так, будто за ним кто-то гнался. Дверь он толкнул плечом, потому что руки были заняты — один наушник болтался на шее, рюкзак съехал куда-то на локоть, а дыхание было такое, как после спринта через весь район. — Я… я здесь… — выдохнул он, сгибаясь чуть вперёд. И сразу же наткнулся на человека, которого он точно раньше не видел. Тот стоял посреди комнаты слишком спокойно для этой суеты: в одной руке чашка кофе, в другой планшет. Чёрная свободная толстовка, серые спортивные штаны, волосы растрёпаны так, будто он проснулся, подумал «и так сойдёт» и пришёл спасать индустрию. Или разрушать — пока непонятно. Он поднял взгляд. Чимин хотел было сказать что-то типа «здравствуйте», «простите за опоздание», «я Чимин, стажёр», но всё застряло где-то между вдохом и выдохом. Потому что этот парень резко развернулся к нему полностью, завис на секунду… и уставился прямо на его волосы. — Нихера себе… — протянул он, не моргая. — У тебя волосы розовые! Чимин моргнул. — Эм… да. — Они как… сахарная вата, — добавил парень с таким искренним восторгом, будто увидел редкого покемона. — Прикольно вообще. — Я не сахарная вата. — Это спорный факт, — спокойно ответил он. И только тут, будто вспомнив реальность, он хлопнул ладонью по планшету: — А! Точно. Ты новенький. Он шагнул ближе, улыбнулся уже шире: — Чимин, да? — Да… — осторожно ответил Чимин. — Хосок, — парень кивнул так, будто это должно всё объяснить. — Я тебя нанимал. — Приятно познакомиться, — Чимин чуть расслабился и даже выдохнул. — И я всё-таки не сахарная вата… — Уже обсуждали, — перебил Хосок. — Это пока не подтверждено. Чимин хотел что-то ответить, но из-за пульта донёсся ленивый, слегка хрипловатый голос: — А, фламинго припёрся. Чимин медленно повернул голову. За пультом сидел Мин Юнги. Он даже не повернулся нормально. Просто чуть повернул шею, бросил взгляд — короткий, оценивающий, абсолютно без эмоций — и снова уткнулся в экран. Чимин на секунду завис. — Я… не фламинго, — сказал он, чуть надул губы и автоматически закатил глаза. — А кто? — Юнги обернулся. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, задержался на надутых губах, потом на розовых волосах. — Ладно. Кофе принёс? — Да. Чимин протянул стаканчик. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Юнги отдёрнул руку быстрее, чем нужно. Чимин не придал этому значения. Юнги взял, даже не поблагодарив. — Опоздал на пять минут. — Простите… поезд… — Чимин уже на автомате начал оправдываться. — Поезда ходят по расписанию, — спокойно сказал Юнги. — Если не умеешь читать расписание — купи машину. Чимин открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл, но Хосок вмешался быстрее: — Юнги, он второй день тут вообще. Дай человеку адаптироваться, не ломай ему психику с утра. — У меня нет утра, — ответил Юнги и сделал глоток кофе. — У меня есть работа. — И кофе, — добавил Хосок. — Кофе — это часть работы. Чимин стоял посреди комнаты, как будто его только что выгрузили в новый мир без инструкции. Хосок повернулся к нему, чуть наклонился и тихо сказал: — Смотри. Важное правило выживания. Чимин тоже наклонился. — До второго кофе он не человек. — А после? — После он просто… более терпимый не-человек. Чимин коротко выдохнул, почти засмеялся. — А третий кофе? Хосок задумался. — Третий — это уже лотерея. Может быть гений. Может быть ещё хуже. Чимин нервно улыбнулся. Юнги сзади щёлкнул мышкой. — Я всё слышу, — сказал он ровно. Хосок даже не моргнул: — Это было специально для тебя. Юнги ничего не ответил. Он смотрел, как Чимин поправляет волосы — пальцы тонкие, запястье хрупкое. Отвернулся к пульту и включил музыку погромче, чтобы не думать. Чимин осторожно прошёл дальше в студию, оглядываясь. Всё здесь выглядело… живым. Провода, мониторы, полупустые чашки, стикеры на стене, какие-то заметки маркером прямо на стекле. Не стерильно. Не «инстаграмно». А как будто здесь реально работали, а не позировали. Хосок заметил его взгляд. — Не пугайся. Это не хаос. Это… творческий хаос. — Это звучит как оправдание, — пробормотал Чимин. — Оно и есть, — радостно подтвердил Хосок. Хосок провёл Чимина по узкому коридору студии, толкнул плечом дверь и завёл его в небольшую комнату сбоку. Здесь сразу стало тише — шум основной студии отрезало, остался только глухой фон вентиляции и редкие звуки техники из-за стены. Комната была маленькая и явно не новая. Коробки стояли друг на друге в углу, какие-то провода были аккуратно смотаны резинками, часть просто лежала кучей. На полке — старые наушники, переходники, микрофоны без упаковок. Пахло пылью, пластиком и чуть-чуть кофе, который, видимо, проливался тут не один раз. — Окей, смотри, — Хосок кивнул на стол у окна. — Это твоя база. Чимин подошёл ближе. Стол простой, чуть поцарапанный, но чистый. На нём стоял компьютер, старенький, но явно рабочий, и монитор, который выглядел так, будто пережил уже несколько эпох. — Рабочее место, — повторил Хосок. — Тут ты сидишь, когда тебя не гоняют по студии. Он показал рукой дальше: — Принтер вон там. Коробки с бумагами — это отчёты, трек-листы, всякая административная скукота. Если Юнги скажет что-то распечатать — просто печатай. Чимин кивнул, запоминая. — А если он скажет что-то типа «сведи вот это»? — осторожно уточнил он. Хосок сразу поднял палец: — Вот тут важный момент. Если он говорит «сведи» — ты улыбаешься, киваешь и делаешь вид, что у тебя резко пропал слух. Чимин моргнул. — Почему? — Потому что он всё равно посмотрит на это, скажет, что это не то, и переделает сам, — спокойно объяснил Хосок. — А ты потом будешь сидеть и думать, зачем тебе вообще жить. Чимин хмыкнул. — Это реально так часто происходит? — Да, — Хосок даже не задумался. — Проверено. На четырёх стажёрах. — И где они сейчас? Хосок почесал затылок, как будто вспоминал список. — Двое ушли в кино-звук, норм ребята, кстати. Один работает на радио. Ещё один… — он сделал паузу. — Сейчас таксует. — Таксует? — переспросил Чимин. — Ну да. Но не потому что всё плохо. Просто понял, что студийная жизнь — не его. Бывает. Чимин кивнул. Не выглядел ни напуганным, ни впечатлённым — скорее просто спокойно принял информацию. Хосок это заметил и чуть улыбнулся. — Ты вообще не нервничаешь, да? — Я пока не понял, стоит ли, — честно ответил Чимин. — Это хорошая позиция, — кивнул Хосок. Он обвёл комнату рукой: — Короче, план на сегодня простой. Юнги сейчас будет работать над альбомом для одной певицы. Ты просто сидишь рядом, смотришь, слушаешь, запоминаешь. — Я могу записывать что-то? — Можешь, — Хосок кивнул. — Но не обязательно. Главное — не мешать. Он поднял второй палец: — Кофе. Это твоя вторая основная задача. Следить, чтобы у него он был. Потому что без кофе он становится… менее приятным человеком. Чимин слегка усмехнулся. — Я уже понял эту систему. — Быстро учишься, — одобрил Хосок. Он указал на разобранную штуку на соседнем столе — металлический корпус, провода, мелкие детали. — И ещё. Если станет скучно — можешь помогать мне. Я тут микрофон чиню. Чимин подошёл ближе, посмотрел. — Он сломан? — Да, — Хосок пожал плечами. — Но не критично. Просто надо собрать обратно так, чтобы он снова работал. — Звучит просто. — Вот это и пугает, — хмыкнул Хосок. Он на секунду задержался, потом добавил уже спокойнее: — Слушай, не переживай насчёт Юнги. Он сложный, да. Но не токсичный в плохом смысле. Он просто… прямой и очень требовательный. Если ты норм работаешь — он это видит. Чимин кивнул. — Я понял. — И ещё, — Хосок уже открывал дверь. — Он не любит, когда его отвлекают, но если он сам начинает что-то объяснять — слушай внимательно. Это обычно важно. — Окей. Хосок вышел, но на секунду вернулся в дверях: — И да. Если он сегодня скажет тебе «это дерьмо» — не воспринимай лично. Он это всем говорит. Чимин усмехнулся. — Успокоил. — Я стараюсь, — Хосок улыбнулся и наконец ушёл. Дверь закрылась. Чимин остался один в комнате. Он медленно поставил рюкзак на пол, оглядел стол, монитор, коробки, старую технику. Снаружи через стену слышались приглушённые звуки студии — кто-то двигал стул, щёлкал мышкой, голос Юнги иногда прорывался короткими фразами, но слов было не разобрать. Чимин сел за стол. Положил руки на клавиатуру. Посмотрел на экран. И спокойно сказал сам себе почти шёпотом: — Ладно. Разберёмся.

Norah Jones — Come Away With Me

Юнги работал почти без пауз. Не болтал, не отвлекался, не зависал в телефоне. Только экран, звук и его короткие команды — чёткие, как удары. Чимин помогал подключать микрофоны. Он наклонялся за кабелем, и его футболка задиралась, открывая полоску кожи на пояснице. Юнги смотрел на это, сжимая ручку пульта так, что побелели костяшки. Чимин не замечал. — Подай тот кабель, — сказал Юнги, отводя глаза. — Красный? — Не тот. Синий. — А… этот? — Да. Пауза. Щелчки мышки. — Громче сделай. Чимин тянется к ручке. — Нет, убери. Слишком. — Запиши этот такт. Пауза. — Ещё раз. Ещё пауза. — Ещё. И потом: — Всё. Хватит. Без «спасибо». Просто следующий шаг. Сначала Чимин немного терялся. Потом начал ловить ритм. Тут не надо думать лишнего — просто быть внимательным и не тормозить. К обеду он уже автоматически подхватывал, где что лежит, какой кабель «тот самый», и когда лучше вообще не двигаться. И ещё он начал замечать детали. Юнги пил кофе маленькими глотками. Не залпом, не отвлекаясь — просто иногда подносил стакан, делал глоток и ставил обратно, не отрывая взгляда от экрана. Он не ел. Вообще. Чимин сначала подумал, что просто не хочет, но время шло, а еда так и не появлялась. Он всегда был в наушниках. Даже когда в комнате никого не было. Даже когда тишина. Как будто мир без фильтра ему не подходил. И ещё одно. Он не любил, когда кто-то был слишком близко. Чимин понял это случайно. Он подошёл чуть ближе, чтобы посмотреть на экран — буквально на шаг. Без задней мысли. И Юнги резко дёрнулся. Прямо дёрнулся, как будто его кто-то тронул. Чимин сразу отступил. — Ой, прости, я… — Не подкрадывайся, — резко сказал Юнги, даже не глядя на него. — Я не подкрадывался, — нахмурился Чимин. Пауза. — Топал, — сухо ответил Юнги. — Но я не люблю. И всё. Без объяснений. Чимин просто сделал шаг назад. С тех пор держал дистанцию. Не потому что обиделся — просто понял правило. В два часа дверь резко открылась, и в комнату влетел Хосок с коробкой пиццы. — Так, всё, стоп, — объявил он. — Перерыв. Он поставил коробку на свободный стул, открыл — запах сразу разошёлся по комнате. — Юнги, ешь. — Не хочу. — Ты всегда не хочешь. Ешь, блин. — Потом. — Потом ты забудешь и снова будешь жить на кофе, — Хосок скрестил руки. — Я не уйду, пока ты не съешь хотя бы кусок. Юнги ничего не ответил. Просто продолжил работать. Хосок постоял пару секунд, потом тяжело вздохнул: — Ладно. Я вернусь. Если пицца останется нетронутой — я тебя реально задолбаю. — Уже боюсь, — пробормотал Юнги. Хосок закатил глаза и вышел. В комнате снова стало тихо. Минут через пять. Юнги, не снимая наушников, не отрывая взгляда от монитора, протянул руку, взял кусок пиццы и начал есть. После обеда Хосок вернулся и махнул Чимину рукой: — Пошли. Поможешь. Они ушли в соседнюю комнату. — Так, смотри, — Хосок сразу включился в режим «учитель». — Тут контакт отошёл. Он показал внутренности микрофона — провода, маленькие точки пайки. — Надо припаять обратно. Умеешь? Чимин скривился. — В школе было. Но это было… давно. — Ничего, руки вспомнят, — спокойно сказал Хосок и протянул ему паяльник. Чимин сел, взял инструмент. Сначала неуверенно, потом чуть спокойнее. Провод мелкий, руки чуть дрожат, но не критично. Хосок сел рядом, закинул ногу на ногу и просто наблюдал. Не напрягал. Не комментировал каждое движение. Просто смотрел. — Ты откуда? — спросил он между делом. — Из Пусана. — О, юг, — кивнул Хосок. — Я из Кванджу. Почти соседи, можно сказать. Чимин хмыкнул. — Почти. Пару секунд тишины. — Родители гордятся? — спросил Хосок уже спокойнее. Чимин замер на секунду, не поднимая глаз. — Не особо. — Хотели чего-то другого? — Да. Бизнес. — Классика, — кивнул Хосок. — И ты такой: «не, я в музыку». — Примерно так, — Чимин аккуратно прижал провод. — Они были не в восторге. — Мягко сказано, да? — Угу. Пауза. — А ты сам? — спросил Хосок. — Не жалеешь? Чимин чуть прищурился, глядя на точку пайки. — Пока рано жалеть, — сказал он. — Второй день всего. — Здраво, — кивнул Хосок. — Это плюс. Чимин выдохнул, отложил паяльник. — Вроде всё. Хосок наклонился, взял микрофон, покрутил в руках. — Сейчас проверим. Подключил к маленькому усилителю. Щелчок. Тишина. Секунда. И потом — чистый звук. Без треска. Без шума. Просто нормальный, ровный сигнал. Хосок улыбнулся. — О, работает. Отлично сделал. Чимин невольно расплылся в улыбке. — Реально? — Да, — кивнул Хосок. — Если бы не работало, я бы уже сказал «переделывай». — Спасибо. — Не за что. Это база. Он хлопнул Чимина по плечу. — Видишь? Не такой уж ты бесполезный. — Ого, какой комплимент, — усмехнулся Чимин. — У нас тут так, — пожал плечами Хосок. — Если тебя не послали — уже хорошо. Чимин тихо засмеялся. И где-то внутри впервые за день почувствовал не просто «я стараюсь выжить», а «я вроде начинаю врубаться». И это было… чертовски приятно.

The Paper Kites — Bloom

В пять часов в студию зашёл незнакомый человек. Высокий, в очках, с растрёпанными волосами и большим бумажным пакетом в руках. — Принёс, — сказал он вместо приветствия. Юнги повернулся. — Что принёс? — То, что просил. Винил. Тот самый, немецкий. — Положи на стол. Человек положил пакет, потом заметил Чимина, сидящего на диване. — О, новый стажёр? — Он подошёл, протянул руку. — Ким Намджун. Друг детства этого ворчуна. — Пак Чимин, — сказал Чимин, пожимая ладонь. — Ассистент. — Ассистент, — повторил Намджун, усмехнувшись. — Он так называет всех, кто приносит кофе. Держись. Я тоже начинал с кофе. Юнги фыркнул. — Ты начинал с того, что пролил кофе на пульт. — И ничего, пульт до сих пор работает. — Намджун обернулся к Чимину. — Мы тут иногда собираемся по вечерам, слушаем пластинки. Если хочешь — приходи. Сегодня как раз. Чимин посмотрел на Юнги. Тот не сказал ни да, ни нет. Просто взял пакет, достал винил и начал рассматривать. — Я подумаю, — вежливо ответил Чимин. — Подумай, — кивнул Намджун. — Адрес у Хосока спросишь. Он похлопал Чимина по плечу, кивнул Юнги и вышел так же быстро, как и появился. Юнги проводил его взглядом, потом посмотрел на Чимина. — Не ходи, фламинго. — сказал он. — Почему? — Потому что они пьют до двух ночи, а завтра тебе на стажировку. К девяти. Чимин хотел спросить, откуда Юнги знает, что они пьют до двух, но не спросил. Только кивнул. — Хорошо. Не пойду. Юнги снова посмотрел на него. Взгляд задержался дольше, чем вчера. — Умный, — сказал он, и это прозвучало почти как комплимент. — Ладно. Сегодня закончили. Иди домой. Чимин встал, собрал рюкзак. — Завтра в девять? — В девять. И не опаздывай, фламинго. Юнги остался один. Он взял чашку, из которой пил Чимин, — на ободке остался след от его губ. Юнги посмотрел на него, потом резко поставил чашку в раковину и вылил остатки кофе. «Не смей, — сказал он себе. — Он стажёр. Он ребёнок». Но внутри всё равно ныло.

Iron & Wine — Naked as We Came

Дома было тихо. Тэхён сидел на кухне с ноутбуком — писал сценарий для курсовой, судя по тому, как он задумчиво грыз ручку. Чонгук, наоборот, лежал на диване в зале и смотрел в потолок. — Я вернулся, — сказал Чимин, скидывая кроссовки. — Слышали, — ответил Тэхён, не поднимая головы. Чимин прошёл на кухню, сел напротив. Вытащил из рюкзака пару мандаринов — купил по дороге в метро. Положил один Тэхёну, второй понёс Чонгуку. — Держи. Чонгук сел, принял мандарин, начал чистить. — Как прошло? — Нормально. — Чимин вернулся на кухню, сел. — Познакомился с Хосоком. Он хороший. — Тот, который нанимал? — спросил Тэхён. — Да. Он звукоинженер. Весёлый. — А хмурый твой? — Юнги? — Чимин пожал плечами. — Такой же. Кофе пьёт, молчит. — И чему ты там учишься? Молчать и пить кофе? Чимин усмехнулся. — Нет. Смотреть. Запоминать. Не подкрадываться сзади. Тэхён отложил ручку, посмотрел на Чимина. — Он тебя не гоняет? — Нет. Просто говорит, что мои тексты — сопли. И что я не умею сводить. — А ты умеешь? — Не очень, — честно признался Чимин. Тэхён кивнул. — Тогда он прав. Иди учись. Чимин взял кружку, налил воды. Сделал глоток. — Ещё Намджун какой-то приходил. Друг Юнги. Приглашал на вечеринку с пластинками. — Идёшь? — Нет. Юнги сказал не ходить, потому что завтра рано вставать. Тэхён и Чонгук переглянулись. — Он тебе запретил? — спросил Чонгук. — Не запретил. Сказал «не ходи». — А ты послушался? Чимин задумался. — Послушался. Не знаю почему. Он просто сказал, и я понял, что он прав. Чонгук дочистил мандарин, разделил на дольки, протянул половину Чимину. — Значит, он хороший, — сказал Чонгук. — Кто? — Твой хмурый. Хороший начальник, если ты ему веришь с первого дня. Чимин взял дольки, положил в рот. Сладко. — Наверное, — сказал он. Они сидели втроём, ели мандарины, и за окном темнело. Дождь кончился. Небо прояснилось, и в щель между домами было видно одну яркую звезду. Чимин смотрел на неё и думал о том, что завтра снова будет сидеть в студии, смотреть на руки Юнги, крутящие эквалайзер, и слушать его редкие, короткие замечания. И почему-то это не пугало. Наоборот — хотелось поскорее увидеть его. Он допил воду, встал. — Я в душ. Завтра рано. — Спокойной ночи, — сказали Тэхён и Чонгук почти одновременно. Чимин улыбнулся. Пошёл в ванную, закрыл дверь, встал под горячую воду. Закрыл глаза. В голове всё ещё звучали частоты и голос Юнги: «Никакой лирики». Но в заметках на телефоне, в самом дальнем файле, уже лежала одна строчка. Он написал её в метро, пока ехал домой: «Он запрещает слова. Но его молчание говорит громче, чем любой текст, который я написал за последний год» Чимин открыл глаза, выключил воду, вышел из душа. Строчку не стёр.

Sufjan Stevens — Mystery of Love

Третье утро началось максимально всрато — Чимин проспал. Не просто «ой, на пять минут», а конкретно так — в ноль. Телефон сдох ещё ночью, потому что, конечно же, зарядку он снова не воткнул. Классика. Идиот. Он проснулся от того, что его трясут. — Чимин, блять, вставай! — Тэхён уже почти кричал. — Девять скоро! — Чего?.. — Чимин открыл глаза, и мир сразу ударил по голове. — Сколько?.. — Без пятнадцати! Секунда тишины. И потом: — СУКА. Он подорвался так резко, что чуть не слетел с кровати. Голова гудит, во рту как будто кто-то насыпал пыли и оставил. Вчерашняя ночь вспомнилась кусками: ноутбук, дорожки, бесконечное «ещё чуть-чуть подправлю», потом «блин, всё херня», потом delete. Лёг в три. Гений, конечно. — Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт… Он натягивал одежду как попало — джинсы не те, свитер вообще чужой, кажется, Тэхёна. Кроссовки — не завязаны, да похер. Рюкзак схватил, даже не проверяя, что там. — Кофе возьми! — крикнул Тэхён из кухни. — Внизу возьмёшь! — АГА! Спойлер: не возьмёт. Он вылетел из квартиры, как будто за ним гнались. Лифт — долго. Лестница — быстрее. Сердце колотится, дыхание сбивается, волосы в разные стороны — идеальный вид для первой нормальной работы, ага. На улице прохладно, но он этого даже не чувствует. Только мысль в голове: «Третий. Сука. День.» Он почти бежал до студии, лавируя между людьми, чуть не врезаясь в кого-то, пару раз реально задевая плечом. — Извините — да блять — простите — И, конечно, кофе. Он вспомнил про него ровно в тот момент, когда уже был у двери студии. — Да ну нахер… Поздно. 9:14. Он влетел внутрь, тяжело дыша, как будто марафон пробежал. Рюкзак сполз с плеча, кроссовки скрипнули по полу. Юнги сидел на своём месте. Как всегда. Будто вообще не двигался с вчерашнего дня. Пульт, экран, чашка кофе рядом — наполовину пустая. И этот его вид… спокойный. Слишком спокойный. Хосока не было. И от этого стало только хуже. Как будто теперь весь удар — только на него. — Я… — начал Чимин, пытаясь хоть как-то выровнять дыхание. — Опоздал, — спокойно закончил Юнги, даже не оборачиваясь. И всё. Никакого крика. Никакого «ты охуел?». Просто факт. И от этого внутри что-то неприятно сжалось. — Простите… телефон сел, я— — Мне всё равно почему. Юнги повернулся. И вот этот взгляд — не злой, не раздражённый. Просто холодный и ровный — ударил сильнее любого мата. Чимин аж сглотнул. — Кофе купил, фламинго? Вот тут захотелось провалиться сквозь пол. Он посмотрел на свои пустые руки. — …я забыл. Тишина. Та самая, которая длится пару секунд, но ощущается как вечность. — Мда, — тихо выдохнул Юнги. Он встал. Без спешки. Взял свою чашку, сделал глоток и направился к выходу. Ни слова больше. Дверь закрылась. Чимин остался один. И вот тут его накрыло. — Ну ты и долбоёб, — пробормотал он себе под нос, проводя рукой по лицу. Он стоял посреди студии, не зная, куда себя деть. Сесть? Не сесть? Делать вид, что он занят? Сдохнуть? Он выбрал стоять и чувствовать себя максимально тупо. В голове уже крутилось: «Всё. Сейчас вернётся и скажет: спасибо, до свидания.» Пять минут тянулись как час. Дверь открылась. Юнги вернулся. В одной руке — кофе. В другой — ещё один. Чимин моргнул. Юнги подошёл ближе и протянул ему стакан. — Пей. Чимин машинально взял. Горячо. — И садись. Сегодня много работы. Вот так просто. Без лекций. Без моралей. Чимин завис на секунду. — Спасибо… — тихо сказал он. — Не за что, — отрезал Юнги, уже садясь обратно за пульт. — В следующий раз будешь покупать сам. И вовремя приходить. Это не кружок по интересам. — Понял. Чимин сел на диван, всё ещё слегка в ахуе от того, что его не выгнали. Он сделал глоток. Чёрный. Горький. Без сахара. Фу. Но он продолжил пить. Потому что это был не просто кофе. Это был типа… второй шанс. Маленький такой. С привкусом горечи и «не проебись ещё раз». Юнги уже включил проект. — Подойди, — сказал он, не глядя. — Послушаешь. Чимин встал почти сразу. Подошёл ближе, осторожно, будто боялся что-то сломать своим существованием. Музыка заиграла. И вот тут всё остальное — сон, опоздание, тупые мысли — отодвинулось. Осталась только работа. И ощущение, что если он сейчас облажается — вот тогда уже точно пиздец.

The Lumineers — Ho Hey

Они залипли на одной песне на весь день. Прямо вот с утра и до вечера. Одна медленная баллада, тянущаяся, как густой воздух перед грозой. Такая, где каждая нота должна попадать не в уши, а куда-то глубже — туда, где неприятно и честно. Вокалистка пришла в час. Дверь открылась — и будто другой вайб зашёл в студию. Ей было около сорока. Длинное пальто, идеально уложенные волосы, спокойный взгляд. От неё пахло дорогими духами — не резко, а так, что ты ловишь этот запах только когда она проходит мимо. И почему-то сразу становилось тише. — Здравствуйте, — сказала она. — Здравствуйте, — ответил Юнги. И вот тут Чимин слегка ахуел. Потому что голос Юнги стал… другим. Не то чтобы прям «сюсюканье», нет. Но мягче. Чище. Без этого привычного «режу правду и мне похуй». Просто — уважительно. Чимин молча наблюдал, как они здороваются, обсуждают трек, как Юнги коротко объясняет задачу. Без лишних слов, но с каким-то… весом. — Чимин, подключи, — бросил он. — Ага. Чимин вскочил. Быстро. Слишком быстро. Чуть не задел стойку. — Блять… — Аккуратнее, — спокойно сказал Юнги, даже не повышая голос. И вот это спокойствие опять било сильнее, чем если бы он наорал. Чимин подключал микрофон, проверял кабели, настраивал наушники. Пальцы сначала немного тряслись, но потом вошёл в ритм. Делал всё чётко, как учили. Как смотрел вчера. Как запоминал. — Удобно? — спросил он у вокалистки. — Да, спасибо, — она кивнула и чуть улыбнулась. И, чёрт, даже её «спасибо» звучало красиво. Запись началась. — Готовы? — спросил Юнги. — Да. Музыка пошла. И когда она запела… Чимин замер. У неё был низкий голос. Не «женский поп-вокал», не что-то глянцевое. А тёплый, немного хриплый, как будто в нём уже прожили пару жизней. Такой голос не старается понравиться — он просто есть. И ты слушаешь. Чимин сел в углу, почти не двигаясь. Юнги слушал, чуть наклонившись к пульту. — Чуть тише, — сказал он в микрофон. Она кивнула. Снова. — На дыхании. Ещё раз. — Хорошо. Ещё один дубль. Никаких «супер», никаких «вау». Просто работа. И она работала. И вот это было странно: с Чимином он был жёсткий, короткий, иногда почти холодный. А здесь — тот же человек, но будто с другой настройкой. Чимин это заметил. И его это… задело. Не прям сильно. Но где-то внутри неприятно щёлкнуло. «Со мной он так не разговаривает». Он откинулся на спинку дивана и уставился в потолок, слушая текст. Там не было соплей. Ни «я без тебя умру», ни «вернись, пожалуйста». Ничего такого. Просто… усталость. Про людей, которые были вместе долго. Которые вроде всё ещё рядом, но уже не там. Которые не ссорятся даже — потому что сил нет. И расходятся не потому, что разлюбили. А потому что… всё. Чимин прикрыл глаза. И почему-то это било сильнее, чем все его «мне плохо одному». Перерыв случился внезапно. — Пять минут, — сказал Юнги. Вокалистка кивнула и вышла — тихо, почти незаметно. Дверь закрылась. В студии стало как-то пусто. Юнги сделал глоток кофе, не глядя на Чимина. — Слышишь разницу? Чимин моргнул. — В чём? Юнги повернул голову. — В тексте. Пауза. — Твои — про то, как тебе хуёво одному, — сказал он спокойно. — Её — про то, как по-другому, когда двое. Чимин сжал губы. — Это взрослее. Вот тут уже задело нормально. — Я не пишу для взрослых, — отрезал Чимин. Чуть резче, чем стоило. Юнги приподнял бровь. — А для кого? — Для себя. Тишина. Такая, что слышно, как где-то гудит оборудование. Юнги посмотрел на него. Чимин сидел, поджав губы, упрямый, красивый. Юнги вдруг представил, как целует эти губы — грубо, чтобы стереть эту упрямую складку. Представил и испугался собственной мысли. — Тебе двадцать три, — сказал он наконец. — Пора начинать писать для других. И отвернулся обратно к пульту. Как будто разговор закончен. Как будто это не было чем-то важным. А для Чимина — было. Он остался сидеть. С чашкой в руках. Кофе давно остыл. Он даже не пил его. Просто держал, сжимая пальцами картон, пока тот почти не промялся. В голове крутились слова. «Писать для других». «Для других». — Да что он вообще… — тихо пробормотал Чимин, но без злости. Скорее… растерянно. Потому что, блять. Он ведь правда писал только для себя. И вдруг оказалось, что этого… недостаточно. В четыре часа вокалистка ушла. Юнги сказал, что сегодня достаточно, и отпустил Чимина пораньше. Тот собрал рюкзак, но не уходил. — Можно вопрос? — спросил он. — Задавай. — Почему ты купил мне кофе? Юнги не ответил сразу. Он снял наушники, положил их на стол, потёр переносицу. — Потому что ты опоздал не потому, что ленивый. А потому, что вчера допоздна работал над чем-то. У тебя под глазами круги. Чимин удивился. — Откуда ты знаешь? — Я тоже так выгляжу каждый день. — Юнги усмехнулся — первый раз, как Чимин его видел. Коротко, одними уголками губ. — Иди домой, Пак. Выспись. Чимин кивнул и вышел. Юнги остался. Он закрыл лицо руками и просидел так минуту. — Что ты со мной делаешь, — прошептал он в пустоту.

Hozier — Like Real People Do

На улице было холодно. Ветер срывал последние листья с деревьев, гонял их по асфальту. Чимин накинул капюшон, достал телефон. Написал Тэхёну: «Иду домой. Рано сегодня». Ответ пришёл через минуту: «У нас Чонгук суп варит. Не тормози». Чимин улыбнулся. Суп Чонгука — это было событие. Он варил его раз в месяц, по особому рецепту, который никому не рассказывал. Получалось всегда вкусно, но по-разному, и никто не мог понять, в чём секрет. Чимин сел в метро, достал наушники, включил запись сегодняшней баллады — он тайком записал её на диктофон, просто чтобы переслушать потом. Голос женщины, её низкое контральто, паузы между строчками. И где-то на заднем плане — голос Юнги: «чуть тише», «на дыхании». Он слушал и думал о том, что Юнги, оказывается, умеет быть мягким. Просто не с ним. Или пока не с ним. Как только он переступил порог квартиры, то учуял прекрасный запах. Чонгук стоял у плиты, как шеф с кулинарного шоу, только вместо пафоса — фартук с вышитым кактусом. Ярко-зелёный, максимально дурацкий и почему-то идеально ему подходящий. — Не подходить, — сказал он, даже не оборачиваясь. — Я в процессе. — Он так уже десять минут говорит, — лениво протянул Тэхён, сидя за столом. Перед ним лежала морковь, и он её резал… ну, как мог. Куски были разного размера: от «нормально» до «это вообще законно?». — Я стараюсь, между прочим, — добавил он, не отрываясь. — Помогать будешь или просто стоять красивый? — Я и то, и то могу, — сказал Чимин, скидывая куртку. — Но давай начнём с полезного. — Тогда картошка. Вон пакет. — Принял. Он вымыл руки, взял нож, сел рядом. В кухне было тепло, пахло чем-то насыщенным, домашним, и от этого сразу отпустило напряжение, которое держалось весь день. Чимин начал чистить картошку. Кожура снималась ровно, без этих «порезал половину картошки вместе с кожурой», как у Тэхёна с морковью. Он мельком глянул на его доску… и ничего не сказал. Не потому что не хотелось. А потому что не хотелось сдохнуть от летящей моркови. — Как прошло? — спросил Чонгук, помешивая суп. — Нормально, — Чимин пожал плечами. — Я сегодня опоздал. Тишина на секунду. — И? — Тэхён прищурился. — Он купил мне кофе. Тэхён завис. Реально завис, с ножом в руке. — Подожди… — он медленно повернулся. — Ты опоздал. И он… купил тебе кофе? — Ага. — Это что за педагогика такая, блять? Чонгук хмыкнул, но ничего не сказал. — Он сказал, что я не потому опоздал, что ленивый, — продолжил Чимин, не поднимая глаз от картошки. — А потому что ночью работал. Типа у меня круги под глазами. Чонгук наконец обернулся. Посмотрел внимательно. Кивнул. — Видно. — Спасибо. — Пожалуйста. Чимин усмехнулся, стряхнул кожуру в миску, взял следующую картошку. — У них сегодня певица была, — добавил он. — Взрослая. Лет сорок. Поёт… пиздец как красиво. — Мм, — протянул Тэхён. — И чему учили великого Пак Чимина? Чимин сделал паузу. — Слушать. Тэхён хмыкнул. — Это уже прогресс. — И тому, что мои тексты… — Чимин поморщился, — для подростков. — Ну-у-у… — протянул Тэхён, откладывая нож. — Он не совсем не прав. Чимин медленно поднял на него взгляд. — Ты сейчас очень аккуратно выбирай слова. — Помнишь трек про луну? — невозмутимо продолжил Тэхён. — «Моя луна, ты моя боль»? — Это был эксперимент. — Это был крик души, который никто не понял, — спокойно вставил Чонгук. И тут Чимин не выдержал. Он схватил картошку и кинул. — На! Чонгук, не глядя, поймал её одной рукой. Пауза. Положил обратно в миску. — Не порти продукты, — сказал он максимально серьёзно. — Вы невыносимы. — Зато любим, — Тэхён расплылся в широкой улыбке. И всё. Напряжение окончательно отпустило. Суп варился ещё где-то полчаса. Они болтали ни о чём, спорили, кто хуже режет овощи (спойлер: Тэхён), Чонгук два раза отгонял их от кастрюли, потому что «не лезьте, вы испортите баланс». — Какой ещё баланс? — возмущался Чимин. — Тонкий, — загадочно отвечал Чонгук. Когда наконец разлили по тарелкам, кухня стала ещё уютнее. Маленький стол, три стула, пар от горячего супа, за окном ветер гоняет листья, и где-то в трубах гудит отопление. Чимин взял ложку и попробовал. И замер. — …Боже, это вкусно. — Я знаю, — спокойно сказал Чонгук. — Что ты туда добавил? — Секрет. — Да ты заебал со своим секретом. — Умру — узнаешь. — Тогда живи вечно, — сразу отреагировал Тэхён. Чонгук кивнул, как будто это был нормальный план. Чимин усмехнулся, уткнулся в тарелку. И вдруг поймал себя на мысли. Вот это — важнее всего. Не студия. Не Юнги. Не то, что он там сказал. А это. Кухня. Шум. Дурацкие разговоры. Люди, которые знают его ещё до всех этих «я пишу музыку» и «я должен доказать». Ему повезло. Сильно повезло. После ужина всё было по правилам. Чонгук готовил — значит, он не моет. Сегодня очередь Чимина. — Я вообще-то гость, — попытался отмазаться Тэхён. — Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал Чимин, включая воду. — Детали. — Мой. — Ладно. Тэхён ушёл в комнату, бурча что-то про сценарий и дедлайны. Чонгук завалился на диван с телефоном, сразу выпал из реальности. Чимин стоял у раковины, тёплая вода, пена, тарелки. Простое действие. И почему-то успокаивает. Он не думал ни о Юнги, ни о «пиши для других». Просто мыл. Комната встретила тишиной. Чимин закрыл дверь, скинул футболку, упал на кровать. Телефон завибрировал — он даже не посмотрел. Не хотел. Ни писать заметки, ни открывать проекты, ни снова гонять в голове этот разговор. Сегодня — нет. Он натянул одеяло, уткнулся лицом в подушку. — Завтра разберусь, — пробормотал он. И закрыл глаза. Сон пришёл быстро.

Damien Rice — The Blower's Daughter

В пятницу Чимин пришёл вовремя. Даже не просто вовремя — он пришёл раньше. В 8:50 он уже стоял у студии с двумя стаканами кофе, чувствуя себя человеком, который, возможно, впервые в жизни делает всё как надо. — Ну давай, не проебись сегодня, — пробормотал он себе под нос, толкая дверь. Юнги уже был там. Конечно. Сидел за пультом, с тем же выражением лица, как будто спал здесь же между проектами. Планшет в руках, взгляд сосредоточенный, мир вокруг — вторичен. Чимин подошёл, поставил стакан рядом. — Тебе. Юнги поднял глаза. Короткий взгляд. Один кивок. — Мм. И обратно в планшет. Ни «спасибо», ни «о, кофе». Но, блять, это уже было принято. Чимин сел на диван, сделал глоток своего кофе. Сегодня внутри было по-другому. Не спокойно — нет. Но уже без этого внутреннего «сейчас меня выгонят к хуям». Скорее… рабочее напряжение. Типа: окей, давай. — Сегодня приедет гитарист, — сказал Юнги, не отрываясь от экрана. — Угу. — Будем писать живые партии. Для того альбома. — С той певицей? — С ней. Пауза. — Гитарист — мой знакомый. Сокджин. Юнги наконец оторвался от планшета, глянул на Чимина. — Не пугайся, он громкий. Чимин уже хотел спросить, что значит «громкий» — в смысле играет громко или…? Дверь студии распахнулась с таким звуком, будто её пнули. — ЮНГИ! — раздалось на всю студию. — Я ПРИНЁС ТВОЮ ЛЮБИМУЮ ГИТАРУ! НЕ БЛАГОДАРИ! Чимин вздрогнул. — …а, вот в каком смысле, — пробормотал он. В комнату вошёл мужчина с огромным чёрным кейсом. Высокий, широкоплечий, двигается уверенно, как будто ему тут всё принадлежит. Кожаная куртка, идеальная осанка, лицо — из тех, что вообще не стареют, и эта улыбка… слишком уверенная, слишком живая. — Здравствуй, Сокджин, — спокойно сказал Юнги. — Не ори. — Я не ору. — Отмахнулся тот и поставил кейс на пол. Огляделся. Заметил Чимина. Замер на секунду. — О! Новое лицо! Подошёл ближе, даже не спрашивая разрешения. — Ты кто? — Пак Чимин. Ассистент. Пауза. Сокджин медленно повторил: — Ассистент… И потом расплылся в улыбке, как будто услышал лучший анекдот в жизни. — Юнги, у тебя ассистент? Ты же говорил, что «мне никто нахуй не нужен, я сам справлюсь». — Хосок нанял, — сухо ответил Юнги. — Не я. — А-а-а, — Сокджин кивнул с видом «всё ясно». — Ну тогда всё логично. Хосок — человек разумный. Он повернулся обратно к Чимину. — Держись, парень. У него характер — как у старого кота: вроде не трогает, но может внезапно уебать. — Я уже начал догадываться, — честно сказал Чимин. Секунда. И Сокджин расхохотался. Громко. Прямо вот громко. Заливисто, с откинутой головой. Юнги поморщился. — Я же говорил, не ори. — Это смех, а не крик! — не согласился Сокджин. — Учись различать эмоции. — Я различаю. И мне не нравится ни то, ни другое. — Ой, зануда. Чимин невольно усмехнулся. Впервые за всё время в студии стало… шумно. Живо. Не напряжённо — наоборот. — Ладно, — Сокджин хлопнул в ладони и опустился на корточки, открывая кейс. — Давай работать, пока ты окончательно не испортил мне настроение своим лицом. Он открыл кейс. И Чимин реально залип. Гитара. Тёмное дерево, гладкое, почти зеркальное. Струны блестят. На корпусе — маленькая царапина, почти незаметная, но от этого она выглядела… настоящей. Не новой. Живой. Сокджин взял её в руки — и это выглядело так, будто он берёт что-то своё. Не «инструмент», а продолжение себя. — Красивая, — сказал Чимин, не сдержавшись. — Знаю, — спокойно ответил Сокджин. Ни намёка на скромность. Юнги уже работал. Подключил микрофоны, проверил уровни, быстро, чётко. Всё как всегда — без лишних движений. — Садись, — бросил он в сторону кабины. Сокджин сел, надел наушники, устроился поудобнее. Провёл пальцами по струнам. Первый звук разлился по студии. Тёплый. Глубокий. Как будто не просто звук — а ощущение. Чимин даже выпрямился. — Неплохо, да? — тихо сказал Сокджин в микрофон, глядя на Юнги. — Играй, — коротко ответил тот. Пауза. — Первый дубль. Сокджин кивнул. Закрыл глаза на секунду. И начал. Пальцы двигались легко, почти лениво, но звук… Чистый. Живой. Каждая нота ложилась точно туда, куда нужно. Без лишнего. Без показухи. Просто правильно. Чимин сидел, не двигаясь. И вдруг понял одну простую вещь. Он думал, что вчерашний вокал был про «чувства». А сейчас понял. Это — тоже. Просто по-другому. И, чёрт. Это было чертовски красиво. Чимин реально забыл, как дышать. Не в переносном смысле, а прям физически: вдох где-то застрял и всё. Он сидел, чуть подавшись вперёд, и просто… завис. Он слышал гитару тысячу раз. В наушниках, в треках, в каких-то лайвах на фоне, когда уже не вслушиваешься. Но это — совсем другое. Это когда звук не «в ухе», а в комнате. Когда он идёт через воздух. Когда ты чувствуешь его телом, а не просто слышишь. Сокджин играл — и это не было похоже на «вот аккорды, вот партия». Никакой механики. Никакого «сейчас покажу, как умею». Он играл так, будто ему вообще не надо никому ничего доказывать. Пальцы двигались легко, почти лениво. Как будто он даже не думает о том, что делает. Но в каждом звуке… Блять. Там было всё. Чуть сжался аккорд — и уже какая-то тихая грусть. Переход — и как будто воздух стал светлее. Где-то перед концом — лёгкое напряжение, почти незаметное, но ты его ловишь и ждёшь, куда он вырулит. И потом — разрешение. Чимин сжал стакан в руках сильнее, даже не заметив. Кофе давно остыл, но он держался за него, как будто это якорь. Юнги не двигался. Сидел, чуть наклонившись вперёд, взгляд в одну точку. Иногда едва заметно кивал — буквально миллиметр движения. И ни разу не остановил. Просто слушал. И это, чёрт, тоже многое значило. Когда Сокджин доиграл, звук как будто ещё секунду висел в воздухе. А потом — тишина. Та самая, тяжёлая и плотная, когда никто не хочет её ломать первым. Даже вентиляция где-то в углу будто притихла. Чимин моргнул. Один раз. Как будто вернулся. — Хорошо, — сказал Юнги. — Ещё раз. С первого такта. Сокджин кивнул и без лишних слов поправил гитару, чуть сдвинул руку на грифе. И снова. Первый аккорд. И Чимин снова провалился. Только теперь уже осознанно. Он сидел, смотрел в стекло кабины и думал: «Вот оно». Момент, когда звук рождается прямо перед тобой. Когда человек берёт инструмент — и из ничего делает что-то, от чего у тебя внутри всё сжимается. Ты понимаешь, что хочешь так же. Или хотя бы рядом стоять, когда это происходит. Чимин медленно выдохнул. Наконец. И почти неслышно пробормотал: — Вот зачем я сюда пришёл. И, блять, впервые за всё время это прозвучало не как вопрос.

The Weeknd — Blinding Lights

Запись растянулась почти на три часа — не потому что что-то шло не так, а потому что они слишком долго искали нужное звучание. Один и тот же фрагмент Сокджин переигрывал снова и снова, каждый раз меняя что-то едва уловимое: силу нажатия, длину пауз, темп, оттенок эмоции. Иногда мелодия звучала мягко и почти невесомо, иногда — глубже и плотнее, с ощутимым нажимом на нижние ноты. Чимин сначала пытался понять, в чём именно разница между дублями. Через какое-то время перестал. Музыка затягивала слишком сильно, чтобы анализировать её по кусочкам. Юнги сидел за пультом спокойно и сосредоточенно, почти не двигаясь. Его голос время от времени раздавался через микрофон студии: — Чуть тише здесь. — Угу. — И не дави на переход. Пусть звучание раскроется само. — Понял. — Хорошо, ещё раз. Сокджин иногда недовольно хмыкал или закатывал глаза, но никогда не спорил. Он возвращался к началу и играл заново, будто действительно слышал то, что пытался объяснить Юнги. В какой-то момент Юнги негромко сказал: — Ты сейчас не главный. Ты поддерживаешь чужую историю. Почувствуй разницу. Сокджин усмехнулся, качнув головой: — Да понял я, понял. Не смотри так. После этого дубль прозвучал иначе. Даже Чимин, который не разбирался в записи настолько хорошо, уловил перемену сразу. Музыка наконец задышала свободно и ровно, без лишнего напряжения. К обеду они записали всего три полноценных дубля. Сначала Чимину показалось, что это слишком мало для нескольких часов работы, но чем дольше он наблюдал за ними, тем яснее понимал, сколько внимания и терпения скрывается за этими тремя дорожками. Юнги откинулся на спинку кресла и молча просмотрел запись на экране. Он не выглядел раздражённым или уставшим, и это уже говорило о многом. — Сделаем перерыв, — сказал он наконец. — Через час продолжим. Сокджин вышел из кабины и с тихим стоном потянулся, разминая спину. — Если искусство требует жертв, то моя поясница уже принесена в дар, — заявил он и повернулся к Чимину. — Ты ел вообще? — Пока нет. — Тогда пошли, пока наш великий продюсер не передумал давать нам свободу. Чимин машинально посмотрел на Юнги. Тот даже не поднял головы от монитора. — Только вернитесь вовремя, — бросил он. Сокджин довольно ухмыльнулся: — Слышал? Нам официально угрожают. …Чимин и Сокджин вышли. Юнги остался один. Он подошёл к окну и смотрел, как Чимин идёт по улице — лёгкая походка, руки в карманах. Сокджин что-то сказал, и Чимин засмеялся, запрокинув голову. Юнги почувствовал укол ревности. Злость на себя. Он отошёл от окна и уставился в монитор, но работать не мог. На улице было сыро и прохладно. Мелкий дождь висел в воздухе почти невидимой дымкой, оседая на волосах и одежде. Чимин был уверен, что они направятся в ближайшую кофейню — что-то спокойное, тихое, подходящее для короткого перерыва между записями. Но Сокджин, даже не замедлив шаг, свернул в бар через дорогу. — Сюда, — бросил он. Чимин удивлённо посмотрел на вывеску. — Днём? — А что такого? Не переживай, спаивать тебя не собираюсь. Внутри оказалось почти пусто. У окна сидела какая-то пара, бармен за стойкой лениво протирал стаканы. Тёплый приглушённый свет отражался в бутылках за баром, тихо играла музыка. Пахло деревом, жареным мясом и чем-то пряным. Сокджин уверенно прошёл к столику у окна и кивнул Чимину: — Садись. Здесь хотя бы нормально кормят. Он даже не открыл меню. — Два сэндвича и две колы, — сказал он бармену так, будто бывал здесь каждый день. Чимин наблюдал за ним исподтишка. Вблизи Сокджин выглядел немного иначе, чем в студии: заметнее были тонкие морщинки у глаз, несколько седых волос в тёмных прядях. Но энергии в нём всё равно было столько, что возраст совершенно терял значение. — Ты давно у Юнги работаешь? — спросил Сокджин, устраиваясь поудобнее. Чимин на секунду замялся. — Третья неделя. Ложь прозвучала слишком естественно. На самом деле прошло всего четыре дня. — И как тебе? — Он строгий. — Это правда, — усмехнулся Сокджин. — Но человек нормальный. Мы с ним уже лет восемь вместе работаем. Может, девять. Я сам перестал считать. Он откинулся на спинку стула и лениво покрутил стакан в руках. — Когда познакомились, он вообще был мелким упрямцем. Невозможно было переубедить. — А сейчас? — Сейчас тоже невозможно. Просто опыта стало больше. Чимин невольно улыбнулся. — Он всегда был таким молчаливым? — Почти. Раньше хотя бы чаще улыбался. Последнюю фразу Сокджин произнёс тише, без привычной насмешки. — Работа его сильно перемолола. Бармен поставил перед ними тарелки. Чимин откусил сэндвич и удивлённо поднял брови. — Вау… это реально вкусно. — Я плохих мест не советую, — довольно заметил Сокджин. Некоторое время они ели молча. За окном люди спешили под зонтами, ветер гонял мокрые листья по тротуару, а стекло постепенно запотело от тепла внутри бара. — Ты сам откуда? — спросил Сокджин. — Из Пусана. — Море, рыба, влажность и красивые виды. Неплохо. Родители там остались? — Да. Отец занимается бизнесом. Сокджин понимающе хмыкнул. — И наверняка мечтал, чтобы сын продолжил семейное дело? Чимин усмехнулся, но без особой радости. — Скорее да. Я просто ушёл. Сокджин внимательно посмотрел на него. В этот раз без шуток и привычной лёгкости. — Смело. Он сделал паузу, а потом всё-таки добавил с кривой усмешкой: — Хотя, возможно, немного безрассудно. — Спасибо за поддержку. — Обращайся. Чимин покачал головой, улыбаясь уже искренне. — Ты всю жизнь музыкой занимаешься? Сокджин вытер руки салфеткой и кивнул. — Я вообще-то консерваторию закончил. Классическая гитара. — Серьёзно? — Ага. Некоторое время честно пытался жить этой жизнью: сцена, концерты, Бетховен, маленькие залы с идеальной акустикой. Потом понял, что не хочу играть для десяти человек, которые боятся лишний раз вдохнуть. — И ушёл? — Сначала в джаз. Потом в рок. Потом устал от всего этого цирка. — И что дальше? Сокджин спокойно сделал глоток колы. — Купил бар. Чимин даже не сразу понял, что услышал. — Подожди… этот? — Ну да. Чимин снова оглядел помещение — деревянные стены, старые фотографии в рамках, стойку, свет, атмосферу, в которой чувствовалось что-то слишком личное для случайного места. — Это всё твоё? — Ага. — Ничего себе… Сокджин довольно усмехнулся, будто реакция Чимина его откровенно забавляла. — Теперь играю только тогда, когда сам хочу. Или когда Юнги зовёт в нормальные проекты. Чимин медленно кивнул. — Здесь очень красиво. — Знаю. Самоуверенно, но без капли позёрства. И почему-то это совсем не раздражало. Когда они закончили есть, Сокджин поднялся первым и бросил деньги на стол. Чимин сразу заметил, что сумма явно больше нужного. — Тут слишком много. — Считай, что это за знакомство. — Да я сам могу заплатить. — Конечно можешь, — легко согласился Сокджин. — Когда начнёшь зарабатывать больше меня. Чимин только открыл рот, собираясь возразить, но в итоге рассмеялся и махнул рукой. — Ладно, убедил. — Вот и отлично. Сокджин хлопнул его по плечу и направился к выходу. — Пошли обратно, музыкант. А то Юнги сейчас решит, что мы сбежали, и окончательно возненавидит человечество. — Мне кажется, он и так его не особо любит. — Нет, просто отлично скрывает остатки симпатии. Чимин тихо усмехнулся и пошёл за ним обратно через дождливую улицу к студии. Юнги сидел за пультом, когда Чимин и Сокджин вернулись. Чимин был оживлённым, щёки раскраснелись на ветру. Юнги заметил, что его рукав закатан, видно тонкое запястье. Сжал зубы. — Вкусно? — спросил Юнги, когда Чимин поставил перед ним сэндвич. — Очень, — ответил Чимин. И облизнул губы. Юнги уставился в монитор, чтобы не смотреть. После обеда работа пошла заметно быстрее. Будто за первую половину дня они успели нащупать нужное звучание, а теперь только доводили его до идеала. Те же музыкальные фразы, те же переходы, но без прежних сомнений и долгих поисков. Всё становилось точнее с каждым новым дублем. Юнги спокойно слушал из-за пульта и время от времени давал короткие комментарии. Сокджин только кивал, уже без привычных шуток. Он заметно собрался, полностью уходя в музыку. Иногда играл с закрытыми глазами, иногда смотрел в одну точку перед собой, будто видел что-то далеко за пределами студии. Чимин сидел тихо, стараясь не мешать. Постепенно он начал замечать то, чего раньше не слышал: где струна звучит слишком резко, где аккорд будто не раскрывается до конца, а где всё вдруг становится идеально на свои места. К вечеру у них было ещё три хороших дубля. Юнги внимательно прослушивал запись, переключая дорожки, возвращаясь к отдельным моментам и сравнивая их между собой. На его лице почти ничего не менялось, но напряжение в комнате всё равно ощущалось. Наконец он снял наушники и коротко сказал: — Этого достаточно. Сокджин шумно выдохнул и откинул голову назад. — Отлично. Я уже начал сомневаться во всех своих жизненных выборах. — Только начал? — спокойно спросил Юнги. Сокджин фыркнул с усталой усмешкой. — Спасибо за поддержку, как всегда. Он аккуратно убрал гитару в кейс, защёлкнул замки и поднялся на ноги. — Ладно, я поехал. Постарайтесь не слишком скучать без меня. — Уже страдаем, — невозмутимо ответил Юнги. — Я так и знал. Сокджин подмигнул Чимину. — Держись тут. — Постараюсь. — Вот и молодец. Через секунду входная дверь громко хлопнула. Чимин невольно поморщился и тихо спросил: — Он специально так делает? — Да, — безразлично ответил Юнги. После ухода Сокджина студия вдруг показалась непривычно тихой. Музыка, разговоры, постоянное движение исчезли, и теперь слышался только слабый гул техники и щелчки клавиш. Юнги снова сел за пульт и открыл проект, проверяя записи. Чимин остался рядом, молча наблюдая за экраном и бегущими звуковыми дорожками. Через несколько минут Юнги, не отрывая взгляда от монитора, спросил: — Устал? Чимин не сразу понял, что вопрос адресован ему. — Нет, нормально. А ты? Только произнеся это, он осознал, насколько естественно это прозвучало. Юнги поднял взгляд. В его лице мелькнуло что-то похожее на удивление, будто о его состоянии спрашивали слишком редко. — Тоже нормально, — ответил он после короткой паузы. Несколько секунд он молчал, а потом добавил уже тише: — Спасибо, что помогал сегодня. — С чем? — С кабелями. И вообще. Чимин на мгновение завис, не ожидая услышать благодарность именно от него. — А… не за что. Юнги слегка кивнул и снова вернулся к экрану, но атмосфера в комнате всё равно изменилась. Совсем немного, почти незаметно, но Чимин это почувствовал. Он собрал рюкзак, надел куртку и уже дошёл до двери, когда внезапно остановился. — Юнги? — М? — Ты сам раньше играл? Юнги не ответил сразу. Его пальцы замерли над клавиатурой. — Играл, — сказал он наконец. — На пианино. Чимин чуть повернулся к нему. — А сейчас? Юнги ненадолго опустил взгляд обратно на монитор. — Сейчас времени почти нет. Чимин медленно кивнул. — Понятно. Он хотел спросить что-то ещё, но вовремя почувствовал, что не стоит. Поэтому просто вышел из студии, тихо прикрыв за собой дверь.

Radiohead — Creep

Вечером квартира казалась непривычно тихой. Не пустой — просто спокойной настолько, что становились слышны самые обычные звуки: гул холодильника, редкое тиканье часов в гостиной, хлопок двери где-то этажом ниже. Чимин сидел на кухне с ноутбуком перед собой. Над столом горела маленькая лампа с тёплым жёлтым светом, а рядом давно остывал чай, про который он совершенно забыл. В голове всё ещё звучал сегодняшний день — гитара Сокджина, короткие указания Юнги, щелчки клавиш, тихое «достаточно» после последнего дубля. Тэхён с Чонгуком ушли в кино ещё час назад. — Мы вообще-то тебя звали, — напомнил Тэхён, натягивая куртку у двери. — Я не хочу смотреть детектив. — Да ты просто опять угадаешь убийцу в первые пять минут, — фыркнул Чонгук. — Или просто хочу посидеть дома. Тэхён закатил глаза. — Какой же ты дед. После этого они ушли, оставив квартиру в непривычной тишине. Чимин медленно открыл ноутбук. На экране появился файл без названия — обычный текстовый документ, который он никогда никому не показывал. Там были обрывки мыслей, случайные фразы, вещи, которые он не говорил вслух. Некоторое время он просто смотрел на пустую строку, а потом начал печатать. «Он сказал спасибо. Два раза». Чимин остановился и перечитал написанное. Курсор мигал в конце предложения, будто терпеливо ждал продолжения. Пальцы снова легли на клавиатуру. «Первый раз за кофе. Второй — за кабели. Не знаю, почему я вообще это запомнил. Но запомнил». Он задумался на пару секунд и дописал: «У него почти не меняется лицо, когда он говорит. Но сегодня глаза были другими». Чимин перечитал текст ещё раз, медленно и внимательно, будто проверял, насколько странно это выглядит со стороны. Но слова не казались глупыми. Только слишком честными. Он устало откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. — И зачем я вообще это записываю?.. — пробормотал он себе под нос. Но файл всё равно не закрыл. Палец замер над клавишей delete, однако нажать он так и не смог. Вместо этого Чимин просто захлопнул ноутбук и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как снова возвращается тишина. Потом поднялся, выключил свет на кухне и остался стоять в полумраке, освещённом только огнями с улицы. Завтра был долгожданный выходной. Ещё неделю назад он бы радовался ему без раздумий, но сейчас почему-то не чувствовал почти ничего, кроме странной тяжести где-то под рёбрами.

Arcade Fire — The Suburbs

Суббота началась слишком рано для выходного дня. Чимин проснулся около семи без будильника и ещё несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок. За окном было серо, и слабый утренний свет едва пробивался сквозь занавески. Он всё-таки поднялся, умылся и пошёл на кухню. Тэхён и Чонгук ещё спали. Квартира оставалась тихой и сонной — только холодильник негромко гудел, а где-то на лестничной клетке коротко залаяла собака. Чимин поставил турку на плиту. Старую, немного кривую, купленную Тэхёном на каком-то блошином рынке. Кофе в ней получался откровенно посредственный, но за последние месяцы они к этому привыкли. Он налил напиток в кружку и устроился у окна. Ноябрьский Сеул выглядел почти бесцветным. Низкое небо, мокрый асфальт, голые деревья вдоль улицы и люди, торопливо проходящие мимо с поднятыми воротниками пальто. Чимин задумчиво смотрел на город и неожиданно поймал себя на мысли о студии. Обычно мысль о понедельнике вызывала усталость ещё до начала недели. Но сейчас всё было наоборот. Ему хотелось вернуться туда как можно скорее. Он достал телефон и открыл заметки. Последняя запись осталась со вчерашнего вечера. «Он сказал спасибо. Два раза». Чимин тихо усмехнулся и, немного подумав, начал печатать дальше. «Сегодня выходной, а я не понимаю, что делать со свободным временем. Раньше я ходил в кино, встречался с друзьями, сидел в кафе. А теперь думаю о том, как человек настраивает эквалайзер». Он остановился, перечитал написанное и добавил ещё одну строку: «Наверное, это уже ненормально». Несколько секунд Чимин смотрел на экран, а потом всё-таки дописал: «И, кажется, мне это нравится». Около половины десятого из комнаты вышел Чонгук — сонный, в пижаме с оленями и с совершенно отсутствующим выражением лица. Он молча кивнул Чимину, выпил стакан воды и сразу ушёл в душ. Тэхён появился чуть позже — взъерошенный, с ещё заметными следами сна на лице, но уже с привычной улыбкой. — Какие планы? — спросил он, тяжело опускаясь на стул. — Пока никаких. Может, выбраться куда-нибудь? — На улицу? Там холодно. — Тогда в кино. — Там тоже холодно по дороге до кинотеатра, — серьёзно заявил Тэхён, после чего лениво потянулся. — Давай лучше останемся дома. Закажем пиццу, включим фильм. Чимин фыркнул. — Ты всегда предлагаешь пиццу. — Потому что это универсальное решение большинства проблем. Из ванной вышел Чонгук с полотенцем на плечах. — Я поддерживаю пиццу, — сказал он. Тэхён довольно указал на него рукой. — Видишь? Демократия победила. Чимин обречённо вздохнул, хотя всё равно улыбнулся. — Ладно. Заказывайте. Через полчаса они уже сидели в гостиной с коробками пиццы и включённым фильмом. Чонгук разливал чай, Тэхён спорил с интерфейсом ноутбука, пытаясь настроить звук, а Чимин устроился на диване, поджав ноги под себя. На экране шёл какой-то детектив про полицейского в маленьком городе, но Чимин почти не следил за сюжетом. Мысли снова и снова ускользали в студию: к мигающим дорожкам на мониторе, звуку гитары и рукам Юнги, спокойно двигающим фейдеры на пульте. — Чимин, — позвал Тэхён. — М? — Ты нас вообще слышишь? — Слышу. — Тогда почему выглядишь так, будто мысленно уже где-то в другом месте? Чимин немного помолчал. — Просто думаю о работе. Тэхён и Чонгук переглянулись. — Думать о работе утром в субботу — это уже тревожный симптом, — заметил Чонгук. — Это называется ответственность, — возразил Чимин. — Нет, это называется «человек слишком глубоко ушёл в стажировку», — заявил Тэхён. — Сегодня выходной. Расслабься хоть немного. Чимин послушно перевёл взгляд обратно на фильм и даже попытался сосредоточиться. Его хватило минут на двадцать. Потом он всё-таки поднялся с дивана. — Я пойду немного пройдусь. Тэхён сразу нахмурился. — Там холодно. — Я ненадолго. Он быстро натянул куртку и кроссовки, сунул телефон в карман и вышел из квартиры, наконец оказавшись в прохладном ноябрьском воздухе. Город в субботнее утро казался непривычно медленным. Магазины уже открылись, но улицы всё ещё были полупустыми: кто-то отсыпался после рабочей недели, кто-то уехал за город, а кто-то просто не спешил выходить из дома в холодный ноябрьский день. Чимин шёл без конкретной цели. Засунув руки в карманы куртки, он сворачивал на случайные улицы, почти не замечая дороги. Мысли всё равно крутились вокруг студии, и в какой-то момент он понял, что ноги сами привели его туда. Серое здание выглядело тихим и закрытым. В узких окнах не горел свет. Чимин остановился напротив входа и несколько секунд просто смотрел на знакомую дверь. Выходной. Юнги наверняка сейчас дома. Возможно, вообще спит. Или работает — с ним никогда нельзя было быть уверенным. Чимин тихо выдохнул и уже собирался уходить, когда внезапно вспомнил о рабочем контакте, который ему когда-то скинул Хосок. «Min Prod.» Он достал телефон, открыл переписку и несколько секунд смотрел на пустое поле сообщения. Потом всё-таки начал печатать. «Юнги, извини, что пишу в выходной. Я сегодня думал о проекте, который ты сводил в среду. Можно я попробую сделать свою версию сведения? Просто для практики. Мне интересно понять, как ты выстраиваешь звук». Чимин перечитал текст раза три, прежде чем нажать отправить. И почти сразу пожалел об этом. Серьёзно, что он вообще делает? Кто пишет владельцу студии в субботу утром ради какого-то сведения? Юнги либо проигнорирует сообщение, либо ответит так сухо, что Чимин потом ещё неделю будет вспоминать это с ужасом. Он быстро убрал телефон обратно в карман и пошёл домой, стараясь больше об этом не думать. Когда Чимин вернулся, пиццу уже привезли. Тэхён и Чонгук сидели за столом в гостиной и даже не начинали есть. — О, вернулся наконец, — сказал Тэхён. — Нагулялся? — Типа того. Чимин сел за стол, взял первый попавшийся кусок пиццы и только собирался откусить, как телефон завибрировал в кармане. Сердце почему-то дёрнулось быстрее. Он достал телефон и замер. Сообщение было от Юнги. «Приходи в студию через час. Проект сам не трогай. Покажу, как с этим работать». Чимин несколько секунд просто смотрел в экран, будто перечитывал что-то нереальное. — Что случилось? — спросил Чонгук, заметив его лицо. Чимин медленно поднял взгляд. — Мне нужно уйти. — Куда? — возмутился Тэхён. — Мы вообще-то только сели есть. — В студию. — Сейчас? — Юнги написал. Тэхён с Чонгуком синхронно переглянулись. — В субботу? — уточнил Тэхён. — В субботу. — И ты реально пойдёшь? Чимин уже поднимался из-за стола. — Конечно пойду. Он быстро допил воду, натянул куртку и схватил рюкзак. — Вы ешьте без меня. Тэхён тяжело вздохнул и покачал головой: — Мы уже поняли, что проиграли эту битву. Чонгук хмыкнул: — Скажи хотя бы спасибо, что он тебя не в три ночи вызвал. — Не сглазь, — бросил Чимин на ходу. И почти сразу выскочил за дверь, пытаясь не улыбаться слишком заметно.

Kodaline — All I Want

В студии горел свет. Чимин заметил это ещё с улицы, когда подошёл к зданию. В узких окнах второго этажа отражался тусклый вечерний город, а за стеклом тянулось знакомое тёплое освещение аппаратной. Он толкнул дверь, быстро поднялся по лестнице и, оказавшись внутри, сразу увидел Юнги. Тот сидел за пультом в своей привычной позе — немного сгорбившись, сосредоточенно глядя в монитор. Но сегодня на нём был чёрный свитер вместо обычной растянутой футболки, а влажные волосы явно говорили о том, что он совсем недавно вышел из душа. — Пришёл, — сказал Юнги, даже не оборачиваясь. — Быстро. — Я был рядом. — Садись, фламинго. Чимин опустился на диван и только тогда понял, как сильно у него колотится сердце. Даже в первый день стажировки он нервничал меньше. Юнги открыл проект и вывел на экран знакомую сессию — ту самую песню, над которой они работали на прошлой неделе. Потом наконец повернулся к Чимину. — Ты хочешь научиться сводить. Это прозвучало не как вопрос, а как простой факт. — Да. Юнги кивнул и ненадолго задумался, будто подбирая слова. — Технику можно выучить быстро. Любой человек за пару месяцев поймёт, куда нажимать и что крутить. Но сведение вообще не про это. Он нажал клавишу пробела, и комнату заполнила музыка. Без вокала — только инструментал. Тёплое пианино, струнные где-то в глубине, мягкий бас и едва заметный шум, напоминающий дождь. — Слушай внимательно, — сказал Юнги, включая трек. Он чувствовал тепло тела Чимина рядом, его дыхание. Это отвлекало. — И говори, что чувствуешь. Чимин закрыл глаза, слушая. Юнги смотрел на его лицо — расслабленное, беззащитное. Ресницы дрожали. Губы чуть приоткрыты. Юнги захотелось наклониться и поцеловать его. Прямо здесь, прямо сейчас. Он сжал подлокотник кресла, перевёл взгляд на монитор. Несколько секунд Чимин просто слушал, стараясь не анализировать слишком быстро. — Пианино звучит слишком отдельно, — сказал он наконец. — Будто оно не внутри песни, а поверх неё. — И что бы ты изменил? Чимин нахмурился, пытаясь подобрать правильные слова. — Сделал бы его ближе. Теплее. Как будто человек играет в одной комнате с тобой. Юнги ничего не ответил. Только потянулся к пульту, немного убрал верхние частоты и добавил реверберацию. — Теперь? Чимин снова прислушался. — Лучше. Намного. Юнги коротко кивнул. — Дальше. Музыка продолжала играть. — Бас слишком мягкий, — сказал Чимин через некоторое время. — Он красивый, но из-за этого всё будто расплывается. — Мягкий? — Не знаю, как объяснить… ему не хватает глубины. Юнги несколько секунд смотрел на него, а потом снова начал менять настройки. — Слушай разницу. И Чимин слушал. Так прошли почти три часа. Иногда Юнги соглашался сразу, иногда качал головой и говорил, что проблема совсем в другом. Но ни разу не отмахнулся и не сказал, что Чимин говорит ерунду. Он показывал, объяснял, заставлял переслушивать один и тот же кусок по десять раз, пока разница наконец не становилась очевидной. В какой-то момент Чимин перестал замечать время. Когда Юнги наконец выключил мониторы, в студии вдруг стало непривычно тихо. — На сегодня хватит, — сказал он. — Иначе голова перестанет слышать нормально. Чимин моргнул, будто только сейчас вернулся в реальность. — Спасибо, — тихо сказал он. — Ты не обязан был приезжать сюда в выходной. — Я приехал не из-за обязанности. Юнги поднялся с кресла и потянулся. Где-то в спине тихо хрустнуло. — Ты сказал, что хочешь учиться. Значит, будем учиться. Чимин невольно улыбнулся. — Ты сегодня без кофе. — После двух не пью. — Почему? — Потом невозможно уснуть. Чимин посмотрел на него с сомнением. — А ты вообще спишь? Юнги перевёл взгляд на него. Впервые за вечер в его глазах появилась не усталость от работы, а что-то более живое. — Иногда, — ответил он спокойно. — Всё, иди домой, фламинго. В понедельник снова работать. Чимин поднялся, закинул рюкзак на плечо и уже подошёл к двери, когда внезапно остановился. — Юнги? — М? — Ты говорил, что раньше играл на пианино. У тебя дома есть инструмент? Юнги помолчал несколько секунд. — Есть. — И ты совсем не играешь? Он отвёл взгляд к монитору. — Играть одному скучно. Чимин хотел возразить почти сразу. Сказать, что музыка не становится хуже только потому, что рядом никого нет. Что иногда играть одному даже проще. Но слова так и не прозвучали. Потому что он вдруг понял: Юнги сейчас говорил совсем не о пианино. — До понедельника, — тихо сказал Чимин. — До понедельника. Юнги не двинулся с места. Он сидел и смотрел на пустое кресло рядом. Потом медленно поднял руку и провёл по тому месту, где только что были пальцы Чимина. Воздух ещё хранил его запах. «Ты больной идиот, Юнги. Ты вляпался», — сказал он себе. — «Вляпался по-крупному». Чимин вышел из студии с хорошим настроением. На улице уже стемнело. Вдоль дорог загорелись фонари, влажный воздух пах холодом и мокрым асфальтом. Чимин шёл к метро и чувствовал странное, почти непривычное тепло внутри. Не потому что произошло что-то особенное. Просто рядом с Юнги ему впервые за долгое время было по-настоящему интересно жить моментом. Когда он вернулся домой, Тэхён и Чонгук доедали остатки пиццы. Для него на столе оставили два куска. — Ну что? — сразу спросил Тэхён. — Великий продюсер открыл тебе тайны вселенной? Чимин поставил рюкзак у стены и уселся за стол. — Не тайны. Просто учил слушать. — И как успехи? Чимин задумался на секунду. — Пока я слышу далеко не всё. Но уже больше, чем раньше. Чонгук молча подвинул к нему чашку чая. Сладкого, с мёдом — как Чимин любил. — Спасибо, — тихо сказал он. Поздно ночью, уже лёжа в темноте, Чимин снова открыл заметки на телефоне. Несколько секунд смотрел на пустой экран, а потом написал: «Он приехал в студию в выходной ради меня. Не знаю, что это значит. Но для меня это почему-то важно». На этот раз он не стал ничего стирать. Телефон так и остался в руке, когда Чимин уснул.

Bastille — Pompeii

В понедельник Чимин пришёл в студию раньше обычного — минут за пятнадцать до начала работы. По дороге он купил два кофе и только у самой двери понял, что впервые сделал это не потому, что его попросили. Внутри было тихо. Даже слишком тихо для утра. Юнги сидел за пультом и смотрел куда-то мимо мониторов, будто давно перестал видеть экран перед собой. Рядом стояла пустая чашка из-под кофе. Чимин поставил новый стаканчик возле него. — Доброе утро. Юнги моргнул и поднял взгляд, словно только сейчас заметил, что в комнате появился кто-то ещё. — Доброе. Он сделал глоток кофе и коротко кивнул. — Сегодня без записей. Будем разбирать склад. — Склад? — Хосок обещал заняться этим ещё месяц назад. В итоге, как обычно, ничего не сделал. Чимин невольно усмехнулся. — И вы решили отправить туда меня? — Не только тебя, — спокойно ответил Юнги. — Я тоже поработаю. Это прозвучало неожиданно. За всё время стажировки Чимин привык видеть Юнги только за пультом: сосредоточенного, почти неподвижного, окружённого мониторами и проводами. Мысль о том, что они будут вместе таскать коробки в пыльной подсобке, почему-то казалась странно… личной. Они прошли через маленькую комнату с оборудованием, где Чимин когда-то чинил микрофон вместе с Хосоком, и открыли ещё одну дверь. Помещение за ней выглядело так, будто туда годами складывали всё ненужное: старые колонки, сломанные стойки, коробки с кабелями, которые давно никто не подписывал. В воздухе пахло пылью, пластиком и старой техникой. Чимин огляделся. — Здесь реально никто не убирался? — Года три, наверное. — Три года?! Юнги пожал плечами. — Были дела важнее. Они начали разбирать коробки. Чимин сортировал вещи по кучам — нужное, мусор, «непонятно что это вообще такое». Юнги периодически просматривал находки и решал, что оставить. Работали они почти молча, но тишина больше не казалась неловкой. Чимин постепенно заметил, что вне студии Юнги ведёт себя совсем иначе. Более расслабленно. Без привычного напряжения в плечах, без того пристального взгляда, которым он обычно смотрел на звуковые дорожки. Он двигался спокойно и уверенно, словно здесь ему не нужно было всё контролировать каждую секунду. В одной из коробок Чимин наткнулся на старую фотографию. Трое парней стояли возле какой-то сцены. Молодой Сокджин с длинными волосами, незнакомый парень с широкой улыбкой и Юнги — совсем другой, худой, в огромной чёрной толстовке и с почти непривычно открытым взглядом. — Ого, — тихо сказал Чимин. Юнги сразу посмотрел на фотографию в его руках. — Старые времена. — А кто третий? На секунду в его лице мелькнуло что-то странное — слишком быстро, чтобы Чимин успел понять. — Басист. Потом уехал. Ответ прозвучал коротко и явно не предполагал продолжения разговора. Юнги спокойно забрал фотографию и убрал в карман. Чимин протянул фото Юнги. Их пальцы встретились. Юнги забрал фотографию, но задержал руку Чимина на секунду дольше, чем нужно. Посмотрел на его пальцы — длинные, тонкие, без колец. Потом отпустил Чимин не стал расспрашивать. К обеду они успели разобрать почти половину комнаты. В этот момент в студию ворвался Хосок — шумный, как всегда, с пакетами еды в руках. — Да вы издеваетесь! — возмутился он, оглядывая чистое пространство. — Я же говорил, что помогу! — Месяц назад, — напомнил Юнги. — У меня была насыщенная жизнь! — Настолько насыщенная, что ты не мог открыть дверь склада? — Именно. Хосок повернулся к Чимину. — Ты жив вообще? — Пока да. — Он отлично справляется, — неожиданно сказал Юнги. Чимин чуть не уронил коробку, которую держал в руках. Хосок тоже заметно удивился, но быстро спрятал улыбку. — Ого. Ты это слышал? Это почти похвала. — Не преувеличивай, — сухо бросил Юнги. Они устроили импровизированный обед прямо в разобранной комнате. Хосок принёс пиццу, и теперь все трое сидели на коробках, ели руками и обсуждали всё подряд. В какой-то момент Хосок хитро посмотрел на Чимина. — А ты знаешь, что Юнги в твоём возрасте пытался выступать? — Хён. — Что? Это правда! Чимин удивлённо повернулся к Юнги. — Серьёзно? Юнги тяжело вздохнул. — Один раз было. — И потом он решил, что сцена его не заслуживает, — драматично добавил Хосок. — Нет. Я просто понял, что не умею выступать. Он спокойно доел кусок пиццы и вытер руки салфеткой. — Я умею делать музыку. А быть лицом этой музыки — совсем другое. Чимин задумался над этими словами. Ему казалось, что он понимает, о чём речь. Сам он тоже никогда не любил внимание к себе. Но при этом хотел, чтобы его песни кто-то слышал. — А если бы твои песни пел кто-то другой? — спросил он. Юнги посмотрел на него чуть внимательнее. — В каком смысле? — Ну… твоя музыка, твои тексты. Но чужой голос. На несколько секунд Юнги задумался. Он посмотрел на Чимина долгим взглядом. Чимин сидел напротив, в свете лампы его розовые волосы отливали персиком. Юнги подумал: «Твой голос. Только твой». — Не знаю, — ответил он честно. — Я никогда серьёзно об этом не думал. Хосок переводил взгляд с одного на другого с таким выражением лица, будто смотрел особенно напряжённый матч. — Вы вообще умеете разговаривать как нормальные люди? — наконец спросил он. — У вас обед, а не философский подкаст. Чимин рассмеялся. Юнги тихо фыркнул, качнув головой, но раздражения в этом звуке уже почти не было.

Imagine Dragons — Whatever It Takes

После обеда они снова вернулись к складу. Работа шла уже быстрее — коробок становилось меньше, свободного пространства больше. Чимин сортировал кабели, протирал полки от пыли, складывал оборудование так аккуратно, будто от этого действительно что-то зависело. К четырём часам комната наконец приобрела человеческий вид. На полках ровными рядами стояли подписанные коробки, старые стойки убрали к стене, а пол впервые за долгое время оказался виден полностью. Юнги остановился посреди комнаты и медленно оглядел результат. Чимин украдкой посмотрел на него и неожиданно заметил на его лице лёгкое удовлетворение — почти незаметное, но настоящее. — Неплохо получилось, — сказал Юнги. — Намного лучше, чем было. — Это точно. Он сунул руки в карманы и перевёл взгляд на Чимина. — Спасибо, фламинго. Без тебя я бы здесь ещё месяц копался. Чимин усмехнулся. — Вы бы всё равно справились. Просто позже. — Возможно. Юнги ненадолго замолчал, будто обдумывая что-то. — Ты завтра после стажировки свободен? Вопрос прозвучал неожиданно. — После обеда — да. — Тогда приходи пораньше. Часа в два. Чимин удивлённо поднял брови. — Зачем? — Хосока не будет. Мне понадобится помощь с одним проектом. — Какая именно помощь? Юнги посмотрел на него спокойно. — Нормальная. Не кофе таскать. Чимин почувствовал, как внутри что-то предательски дёрнулось. — В смысле… за пультом? — Посидишь рядом. Послушаешь. Может, что-то полезное услышишь. Он сказал это так буднично, словно речь шла о самой обычной вещи в мире. Но для Чимина эти слова почему-то прозвучали слишком важно. Он быстро кивнул, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Хорошо. Я приду. Юнги коротко кивнул в ответ и вышел обратно в главную студию, оставив Чимина одного в почти пустой комнате. Несколько секунд тот просто стоял на месте, а потом медленно подошёл к окну. В тёмном стекле отражалось его собственное лицо — растрёпанные волосы, усталый взгляд и слишком заметный румянец на щеках. Чимин тихо выдохнул и провёл ладонью по затылку. Он совершенно не понимал, почему реагирует на обычное приглашение так, будто произошло что-то огромное. Но остановить это чувство тоже не получалось. Через пару минут он собрал рюкзак, попрощался с Юнги и вышел из студии в холодный вечерний воздух. Юнги остался в студии один. Он не мог уйти. Сел за пульт, включил чистый лист проекта. Пальцы замерли над клавишами. Он написал несколько аккордов — грустных, тягучих. Потом стёр. Лёг на диван, где сегодня сидел Чимин. Уткнулся лицом в подушку — пахло его шампунем, сладким, цветочным. Юнги закрыл глаза и пролежал так до полуночи. «Господи», — сказал он себе. — «Он даже не знает».

Foster the People — Pumped Up Kicks

Дома было пусто. Тэхён и Чонгук ещё не вернулись: у Чонгука была тренировка до восьми, а Тэхён задерживался в библиотеке. Квартира звучала привычной тишиной — холодильник, редкие шаги соседей за стеной, приглушённый шум города за окном. Чимин сварил себе рисовую кашу — максимально безопасный вариант, который он освоил ещё в студенческие времена. Поел прямо у плиты, не садясь за стол. Потом ушёл в комнату и открыл ноутбук. На экране был старый трек — тот самый, который он пытался свести в первую неделю стажировки. Тогда всё казалось хаотичным и непонятным, сейчас — просто сырым. Он включил воспроизведение. Теперь он слышал иначе. Бас терялся, будто прятался под остальными слоями. Высокие частоты были слишком резкими, вокал стоял выше, чем должен был. Всё вместе звучало не как песня, а как набор элементов, которые ещё не договорились друг с другом. Чимин остановил воспроизведение и открыл эквалайзер. Он начал крутить настройки, вспоминая, как Юнги говорил: «Слушай разницу, не цифры». Прошёл час. Звук стал ровнее. Не идеальным — но уже цельным. Таким, где всё хотя бы находилось на своём месте. Чимин сохранил файл отдельно и назвал папку коротко: «для показа». Когда он закрыл ноутбук, в дверь уже вставлялись ключи. Тэхён и Чонгук вернулись почти одновременно, уставшие и голодные. — Есть что-нибудь съедобное? — первым делом спросил Тэхён, снимая куртку. — Каша. — Опять твоя кулинарная классика. — Могу сделать ещё. — Не надо, — отмахнулся Тэхён. — Закажем что-нибудь нормальное. Через полчаса на кухне уже пахло жареной курицей и специями. Они сидели втроём за столом, ели прямо из коробок и обсуждали что-то совершенно не важное — день, тренировки, университетские мелочи. Тэхён вдруг прищурился, глядя на Чимина. — У тебя лицо странное. — Какое? — Счастливое. Чимин спокойно жевал и пожал плечами. — Обычное лицо. — Нет, ты именно… как будто внутри что-то происходит. Чонгук посмотрел на него внимательнее и кивнул. — Ему нравится работа. — А раньше не нравилась? — спросил Тэхён. — Раньше он не понимал, что ему вообще может нравиться, — спокойно ответил Чонгук. Чимин не стал спорить. Потому что это было слишком близко к правде. Он доел курицу, вытер руки и встал из-за стола. — Я спать. Завтра рано. — Ты же всегда рано встаёшь, — удивился Тэхён. — Завтра после обеда ещё в студию. Юнги позвал. Тэхён и Чонгук переглянулись. — Позвал? — переспросил Тэхён. — Не «приходи на стажировку», а отдельно? — Отдельно. Помогать с проектом. Тишина повисла на секунду дольше обычного. Чонгук чуть наклонил голову. — Ты понимаешь, что это значит? — Что я буду помогать? — Нет, — сказал Чонгук спокойно. — Что ты ему важен. Не как стажёр. Чимин почувствовал, как тепло снова поднимается к щекам. — Он просто… работает со мной. Всё. — Конечно, — протянул Тэхён с улыбкой, в которой читалось слишком много понимания. — Спокойной ночи, — быстро сказал Чимин и ушёл в комнату. Он лёг на кровать и долго смотрел в потолок. В голове снова и снова звучал один и тот же момент: «Ты завтра свободен?» Не приказ. Не требование. Вопрос. Как будто это действительно имело значение. Чимин взял телефон и открыл заметки. Пальцы задержались над экраном всего на секунду. «Он спросил, свободен ли я. Не как работника. Как будто у меня есть выбор. И я сказал «да». Я свободен. И почему-то это ощущается иначе, когда это связано с ним». Он перечитал. Слишком прямо. Слишком честно. Но удалять не стал. Просто выключил экран, положил телефон рядом и закрыл глаза.

Florence + The Machine — Shake It Out

Во вторник после обеда Чимин пришёл в студию ровно к двум. Он даже немного опередил время — не из-за дисциплины, а потому что всё утро ловил себя на мысли, что будет странно опоздать именно сегодня. Юнги уже был на месте. Он сидел за пультом в чёрном свитере — том самом, который Чимин уже начал воспринимать как отдельный рабочий инструмент студии. Волосы были растрёпаны, будто он либо только проснулся, либо не видел расчёски принципиально. — Раздевайся, фламинго. — сказал Юнги, не оборачиваясь. — Садись. Чимин повесил куртку и привычно направился к дивану, но остановился. Рядом с пультом стояло второе кресло. Раньше его здесь не было. Юнги коротко кивнул на него. — Сюда. Ближе. Чимин сел. Слишком близко, чтобы это можно было назвать просто «рабочим местом». Полуметр расстояния, максимум. Он сразу почувствовал запах кофе и чего-то тёплого, почти домашнего, что никак не вязалось с холодной аппаратной техникой. Он отвёл взгляд на мониторы, пытаясь не думать об этом слишком долго. — Слушай, — сказал Юнги и запустил трек. Музыка заполнила комнату сразу — тяжёлый электронный бит, холодный вокал, обработанный до почти неузнаваемости. Всё звучало резко, отчуждённо, будто песня держала дистанцию сама от себя. Чимин поморщился, даже не успев подумать. — Что думаешь? — спросил Юнги. — Честно? — Желательно. — Это… как будто не человек поёт. Даже не робот. Скорее программа, которая пытается понять, что такое эмоции, но не очень успешно. Юнги чуть повернул голову. Вблизи его взгляд казался ещё внимательнее, чем обычно, будто он считывал не только слова, но и паузы между ними. — Это и есть идея, — спокойно сказал он. — Заказчик хотел холод. — Тогда зачем ты спрашиваешь моё мнение? Юнги откинулся на спинку кресла. — Потому что у меня уже есть своё. Мне интересно твоё. Чимин на секунду замолчал. Вопрос оказался проще, чем реакция внутри него. Никто раньше так не делал. Не спрашивал, не ждал ответа, не оставлял пространство для «как ты это слышишь». Обычно всё сводилось к «правильно» или «неправильно». — Даже если это робот, — начал он осторожно, — внутри всё равно должна быть хоть какая-то трещина. Иначе это не музыка, а просто звук. Пустой. Юнги кивнул. — Я думаю примерно так же. Просто не всегда могу себе позволить это реализовать. Он выключил трек и открыл другой проект. — Это уже моё, — сказал он. — Не под заказ. Чимин наклонился чуть ближе. — Ты вообще пишешь для себя? — Иногда, — ответил Юнги и запустил воспроизведение. — Когда голова забита. Музыка была совсем другой. Пианино, мягкие струнные, гитара. Медленная, почти неподвижная композиция, в которой не было давления — только движение вперёд, спокойное и упрямое. Она не давила грустью, не пыталась убедить в чём-то. Просто существовала. И этого оказалось достаточно. Чимин закрыл глаза, не заметив, когда именно перестал смотреть на экран. Внутри музыка разливалась медленно, как тёплая вода, и почему-то от этого становилось одновременно спокойно и чуть больно. Когда трек закончился, он не сразу открыл глаза. А когда открыл, в них стояли слёзы. Не настоящие, а так — влажный блеск. Юнги смотрел на него. Не на монитор. Не на пульт. На него. — Нравится? — спросил Юнги. — Очень, — ответил Чимин и сам удивился, как тихо прозвучал его голос. — Это как… не знаю. Как будто ты стоишь где-то и смотришь на город, который уже был важен, но теперь немного чужой. И тебе не больно, но и не легко. Просто… честно. Юнги молчал несколько секунд дольше, чем обычно. Он слушал его голос, смотрел, как шевелятся его губы. И вдруг понял: он хочет не просто переспать с ним. Он хочет его всего. Каждое утро, каждую ночь, каждую глупую ссору. Он испугался этой мысли. — Я написал это после того, как уехал басист с той фотографии. Чимин чуть выпрямился. — Ты скучаешь по нему? — Нет, — сказал Юнги сразу. — По нему — нет. По времени — да. Тогда всё казалось проще. Он перевёл взгляд на экран, будто там можно было найти ответ. — Мы думали, что музыка может что-то изменить. Сейчас я просто делаю свою работу. Мир не становится лучше от треков. Но иногда становится чуть тише внутри у людей. Чимин кивнул, не сразу находя, что сказать. — Это уже много, — тихо сказал он. Юнги пожал плечами, как будто не считал это чем-то особенным. — Может быть. Чимин помолчал, а потом осторожно добавил: — Можно я буду слушать это ещё? Иногда? Дома. Он тут же пожалел, что сказал это так прямо. Юнги повернулся. — Нет. — Он хотел сказать «да». Хотел дать ему всё, что тот попросит. Но испугался, что это будет слишком. Чимин чуть кивнул, слишком быстро. — А, понял, ничего— — Но можешь приходить, — перебил Юнги. — Когда хочешь. Послушать. С кофе. Чимин замер. — Когда захочу? — Когда захочешь. Пауза. — Только не мешай, — добавил Юнги и снова уткнулся в монитор, как будто разговор уже закончился. Но Чимин остался сидеть ещё несколько секунд, не двигаясь. Потому что «когда захочешь» почему-то звучало громче любого «приходи». Он откинулся на спинку кресла, обхватил остывший стакан кофе и впервые за день позволил себе улыбнуться — спокойно, без причины, почти незаметно. Юнги отвернулся к монитору, чтобы не видеть эту улыбку. Потому что от неё у него перехватывало дыхание. Но спустя пару секунд угол его губ всё же чуть дрогнул. «Ты влюблен, идиот. И это произошло так быстро, что даже не успел придумать оправдание, почему это вообще случилось.»

Selena Gomez — Lose You To Love Me

Они работали до шести. Юнги показывал панораму — как раскидывать звук по левому и правому каналу, чтобы всё не слипалось в одну кашу. — Смотри, фламинго. — сказал он, крутя ручку. — Если всё по центру — это мёртво. Нужно пространство. Чимин слушал. Сначала просто кивал. Потом начал ловить разницу. — Вот здесь слышишь? — Угу… гитара ушла влево. — Да. И сразу место появилось. — А если наоборот? — Пробуй. Чимин осторожно потянул ручку. Звук сдвинулся. — О, — он чуть удивился. — Реально по-другому. — Конечно по-другому, — спокойно сказал Юнги. Чимин усмехнулся. — А почему не использовать плагины? — спросил он. — Там же есть автоматическая панорама. Юнги даже не посмотрел на него. — Потому что плагины делают скучно. — В смысле? — Они всё выравнивают. Делают красиво, но одинаково. Он снова покрутил ручку. — А руками можно сделать неровно. И это будет интереснее. Чимин кивнул. — Типа живее? — Типа живее, фламинго. Он замолчал, смотря, как Юнги работает. Пальцы двигались быстро и точно. Длинные, аккуратные. Никаких лишних движений. Чимин поймал себя на том, что залип. — Ты когда-нибудь жалел? — спросил он вдруг. — О чём? — Что стал продюсером, а не… музыкантом. Юнги остановился и слегка откинулся на спинку кресла, переводя взгляд на потолок. Пауза затянулась. — Жалел, — сказал он. — Первые лет пять. Чимин не перебивал. — Потом привык. А сейчас… — Юнги чуть пожал плечами. — Сейчас не знаю. Музыкант зависит от публики. Продюсер — от заказчика. В любом случае ты зависишь. Просто от разных людей. Чимин тихо выдохнул. — А я хочу быть музыкантом. — Я знаю. Юнги повернулся к нему. Смотрел спокойно. — Но ты ещё молодой. Успеешь передумать. — Не передумаю. Юнги усмехнулся — одними уголками губ, но Чимин заметил. — Посмотрим, — сказал Юнги. — Ладно, на сегодня хватит. Иди домой. Чимин встал, потянулся. Хрустнули плечи. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что учишь меня. И за песню. Ту, для себя. Юнги кивнул, не глядя на него. — Приходи в четверг. В два. Будем работать над аранжировкой. — А завтра? — Завтра у меня встреча с заказчиком. Ты не нужен. Отдыхай. Чимин надел куртку, взял рюкзак. На пороге обернулся. — Юнги? — М? — Та песня, которую ты показал… у неё есть название? Юнги помолчал. — «Чужой», — сказал он. — Я назвал её «Чужой». Чимин кивнул и вышел.

Sia — Chandelier

Вечером Чимин сидел на кухне, пока за окном медленно сгущался привычный городской сумрак. В квартире было тихо: Тэхён всё ещё не вернулся из университета, Чонгук был на тренировке, и это редкое одиночество ощущалось не пустым, а скорее собранным, как пауза перед чем-то важным. Он переписывался с Тэхёном, отвечая на короткие сообщения между глотками остывшего чая, но внимание всё равно постепенно уходило в сторону ноутбука, который стоял рядом, раскрытый на чистом проекте. Экран светился мягко, почти домашне, и в этом свете Чимин будто снова возвращался к дневной студии, к ручкам, проводам и голосу Юнги, который объяснял, что звук должен занимать пространство. Пальцы сами нашли клавиши. Сначала это было что-то почти случайное, пробное, но очень быстро из этого начала складываться мелодия — не точная копия того, что он слышал днём, а скорее отражение ощущения, которое осталось внутри. Чимин не пытался повторить Юнги, он скорее пытался догнать собственное впечатление от того, как музыка может дышать. Он добавил простой ритм, потом бас, и постепенно из разрозненных звуков вырос короткий трек, чуть меньше двух минут, без слов, без идеи, которая могла бы быть сформулирована в тексте, но с ясным внутренним состоянием. Когда он закончил, Чимин откинулся на спинку стула и послушал всё сначала. Это не было чем-то большим или идеальным. Но в этом было что-то честное, как первый шаг, который ещё не уверен в направлении, но уже сделан. Он сохранил файл под названием «Чужой_ответ», задержался на нём взглядом, а потом усмехнулся и переименовал в «Мой город», будто тем самым поставил музыку на своё место, отделив её от исходного впечатления. Около десяти вернулся Чонгук. Он вошёл шумно, как всегда после тренировок: уставший, с влажными волосами, с рюкзаком, из которого торчала форма для тхэквондо. Скинув кроссовки у входа, он сразу заглянул на кухню. — Тэхён где? — спросил он, открывая холодильник. — В универе. Сказал, скоро будет. — А ты чего не спишь? — Сочинял. Чонгук коротко кивнул, как будто это объяснение закрывало все вопросы, и только потом заметил ноутбук. — Покажешь? Чимин не стал отвечать словами, просто развернул экран и включил трек. Музыка заполнила кухню тихо, без давления, как будто не пыталась занять пространство, а аккуратно вписывалась в него. Чонгук слушал неподвижно, опершись о стол, и не отвлекался до самого конца. Когда трек закончился, он не сразу что-то сказал, словно подбирал правильную форму для реакции. — Это про что? — наконец спросил он. — Про город, наверное. Про одиночество. — А почему не грустно? Чимин на секунду задумался, глядя в темный экран ноутбука. — Потому что даже одному можно быть в порядке. Чонгук кивнул так, будто принял этот ответ без спора. — Хорошо, — сказал он. — Мне нравится. Это было сказано спокойно, без лишних эмоций, но в его случае это звучало почти как высокая оценка, и Чимин это понял. Он закрыл ноутбук. — Спасибо. — Не за что, — ответил Чонгук и налил себе воды. — Ты сегодня с Юнги был? — Да. Чонгук замер на секунду, прежде чем сделать глоток. — И как? — Нормально. Он показал свою песню. Для себя. Стакан в его руке задержался в воздухе чуть дольше обычного. — Показал? — переспросил он. — Да. И сказал, что я могу приходить слушать, если захочу. Чонгук медленно поставил бутылку на стол и сел напротив, уже без привычной рассеянности. — Чимин, ты понимаешь, что это странно? — Что именно? — Он никого не подпускает. И вдруг показывает тебе личную музыку и говорит приходить. Это не про обычную работу. Чимин почувствовал, как внутри поднимается что-то неясное, не тревога и не радость, а скорее напряжённое ожидание смысла, который пока не оформился. — А про что тогда? — спросил он тише, чем хотел. Чонгук пожал плечами. — Не знаю. Но ты, похоже, узнаешь. Он допил воду, встал и ушёл в ванную, оставив после себя короткий след движения и звука воды в коридоре. Чимин остался один. Кухня снова стала тихой, но уже иначе — не просто спокойной, а более плотной, как будто в ней осталось что-то недосказанное. Он посмотрел на закрытый ноутбук, на свои руки, на телефон, лежащий рядом. Потом открыл заметки и написал: «Он показал мне свою музыку. Не для работы. Я не знаю, почему. Но я хочу приходить». Он долго смотрел на последнее предложение, затем убрал телефон и выключил свет. В темноте город за окном продолжал жить своей обычной жизнью, но Чимину казалось, что внутри него самого появилось новое движение — тихое, упорное, которое уже не собиралось исчезать.

Rachel Platten — Fight Song

Утро четверга началось не так, как обычно. Чимин пришёл в студию в девять, как всегда, с двумя кофе по привычке, которая уже успела стать маленьким ритуалом. Он ожидал увидеть Хосока за компьютером и привычный рабочий шум, но в комнате был только Юнги. И выглядел он иначе — собранный, но напряжённый, будто ночь у него была короткой и беспокойной. Хосока не было. Юнги даже не повернулся сразу, когда Чимин вошёл. Он продолжал смотреть в экран, пока не произнёс коротко, без привычного вступления: — Хосок заболел. Температура, не приедет. Чимин поставил кофе на стол, чуть замешкавшись. — Плохо… что-то серьёзное? — Грипп. Полежит пару дней. — Юнги потёр переносицу, словно пытаясь удержать концентрацию. — Проблема в другом. Сегодня вечером нужно сдать сведение заказчику. Хосок должен был помочь. Теперь я один. Эти слова повисли в воздухе не как жалоба, а как факт, который нужно быстро превратить в решение. — А я чем могу помочь? — спросил Чимин почти сразу. Юнги посмотрел на него внимательно, оценивающе, как будто мысленно проверял, выдержит ли он темп. — Ты умеешь работать в программе? — Немного. Сводил свои треки. Юнги кивнул, не выражая ни одобрения, ни сомнения в чистом виде. — Этого недостаточно. Но выбора нет. Садись рядом. Будешь делать простое: громкость, тишина, базовые правки. Справишься? — Попробую. — Попробуй, фламинго. Они начали работать почти сразу, без перехода в разъяснения и долгие инструкции. Проект оказался сложнее всего, с чем Чимин сталкивался раньше: множество дорожек, плотная аранжировка, постоянные изменения, которые нужно было вносить на лету. Юнги работал быстро и уверенно, словно не анализировал каждое действие, а просто вытаскивал нужный звук из уже знакомой ему структуры. Команды звучали коротко и чётко: — Этот такт убери. — Нет, не этот, третий. — Да, теперь верно. — Подними вокал на два децибела. — Убери шум между вторым и третьим куплетом. Чимин старался не отставать. В какой-то момент он перестал думать о том, что делает, и начал просто следовать за ритмом работы. Руки иногда подрагивали от напряжения, но он исправлял ошибки и двигался дальше. Юнги почти не комментировал, только кивал, когда всё было правильно, и молча возвращал к шагу назад, если нет. К обеду они прошли примерно половину. В студии стало теплее от техники и долгой концентрации, и даже воздух будто стал плотнее. Юнги откинулся на кресле, на секунду закрыв глаза, и впервые за утро позволил себе паузу. — Передохни, — сказал он. — Закажу еду. — Я могу сходить, — предложил Чимин. — Не надо. Так быстрее. Он заказал еду прямо с телефона, не вставая с места. Через двадцать минут привезли суп и рис, и они ели прямо в студии, не отходя от рабочего места, потому что возвращаться к потоку было проще, чем заново в него входить. — Как думаешь, успеем? — спросил Чимин, не поднимая взгляда от тарелки. — Должны, — ответил Юнги спокойно. — Если ты не устал. — Не устал. — Врёшь. Чимин посмотрел на свои руки и только тогда заметил, как они слегка дрожат, выдавая накопившееся напряжение. — Я просто волнуюсь, — признался он. — Не хочу ошибиться. Юнги отложил ложку и посмотрел на него так, как смотрят не на результат, а на процесс. — Ошибаться можно. Важно вовремя это увидеть и исправить. Я рядом. Эти слова прозвучали просто, без акцента, как часть рабочего разговора, но Чимин почувствовал, что они ложатся глубже, чем должны были. Он на секунду отвёл взгляд, будто пытаясь вернуть себе обычное дыхание. — Спасибо, — тихо сказал он. — Ешь. Работы ещё много. И они вернулись к проекту так же легко, как будто ничего не прерывалось, но внутри у Чимина уже осталось ощущение, что этот день движется в сторону чего-то, что он пока не умеет назвать. К шести часам они закончили. Юнги переслушал весь трек два раза, кивнул, отправил заказчику. — Готово, — сказал он и впервые за день улыбнулся — коротко, но тепло. — Ты молодец, Пак. Без тебя я бы не успел. — Спасибо, — ответил Чимин. Юнги встал, потянулся. Хрустнула спина, шея. — Я сегодня не ел нормально. Только этот суп. — И я. — Сокджин звал в бар уже несколько раз. Говорит, я слишком много работаю и мало общаюсь. Чимин не понял, к чему это он, и промолчал. — Пойдём, — сказал Юнги. — Выпьем по одной. Заодно познакомишься с баром. Чимин удивился. — Ты приглашаешь меня в бар? — Приглашаю. Отказаться можно. — Я не отказываюсь. — Тогда собирайся. Они вышли на улицу вместе, и холодный воздух сразу обхватил лицо, заставляя немного по-другому ощущать усталость дня. Было уже темно, фонари разливали по мокрому асфальту жёлтый свет, а мелкий дождь не падал, а скорее висел в воздухе, делая всё вокруг чуть размытым, мягким, почти кинематографичным. Бар Сокджина находился прямо через дорогу. Сквозь стеклянную дверь было видно тёплое освещение, свечи на столиках и тихое движение внутри, где люди разговаривали вполголоса, не нарушая общего спокойствия. Когда они вошли, Сокджин сразу поднял взгляд от стойки и расплылся в широкой улыбке, как будто ждал их именно сегодня. — Юнги! Живой всё-таки. И ты… Чимин, да? Пришли вдвоём? Неожиданно. — Заткнись, — спокойно сказал Юнги, снимая куртку и садясь за стойку. — Два виски. И что-нибудь закусить. — Конечно, — отозвался Сокджин с таким видом, будто подобные приказы его только развлекают. Он перевёл взгляд на Чимина. — Он всегда такой, не принимай близко к сердцу. — Я уже привык, — ответил Чимин, устраиваясь рядом с Юнги. Через несколько минут перед ними появились два стакана с тёплым янтарным светом внутри и тарелка с сыром и виноградом. Атмосфера стала ещё мягче, будто бар аккуратно приглушал всё лишнее — усталость, шум дня, напряжение. Сокджин опёрся локтями о стойку и посмотрел на них с любопытством. — Ну и что, за что пьём? — За то, что закрыли проект, — сказал Юнги. — О, дедлайн выжили? — Сокджин перевёл взгляд на Чимина. — Ты помогал? — Немного, — ответил Чимин. — Не врёт, — добавил Юнги. — Помогал нормально. Это прозвучало просто, почти буднично, но Чимин всё равно на секунду отвёл взгляд, как будто не до конца привык к тому, что его вклад называют вслух. Они сделали по глотку. Алкоголь оказался мягким, с тёплым послевкусием, которое медленно разливалось внутри, убирая остатки напряжения после долгого дня. Юнги сидел рядом ближе, чем обычно. Это было не резкое приближение, а естественное сокращение расстояния, которое произошло само собой и не требовало объяснений. Их плечи почти не касались, но колени время от времени соприкасались под стойкой, и Юнги не двигался, будто не считал это чем-то, что нужно исправлять. Чимин заметил это сразу, но не стал заострять внимание, списав всё на усталость и алкоголь, который постепенно делал движения медленнее, а границы менее чёткими. — Ты устал? — спросил он наконец. — Я всегда устал, — ответил Юнги, делая ещё один глоток. — Это просто базовое состояние. — Тогда зачем ты так работаешь? Можно же остановиться. Юнги повернулся к нему. Взгляд был тягучим, пьяным, но не мутным — сосредоточенным. Он смотрел на губы Чимина, потом в глаза. — А что мне ещё делать? — сказал он спокойно. — Дома сидеть? Тогда я думаю о работе ещё больше. Получается одно и то же, просто в разных местах. Он немного помолчал, потом добавил так же ровно: — Так хотя бы есть смысл, что я что-то делаю. Чимин задумался. Он понимал это чувство — когда не можешь остановиться, потому что боишься, что остановка будет вечной. — Юнги, ты когда-нибудь брал отпуск? — спросил он. — Давно. — Юнги отпил ещё. — Пять лет назад. Ездил на море. Один. Было скучно. — А с кем-то не пробовал? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Некого было звать, — сказал он. — А теперь не хочется. Сокджин, который делал вид, что не слушает, кашлянул. — Юнги, — сказал он, — ты слишком мрачный для первого совместного похода в бар. Чимин, расскажи что-нибудь весёлое. Чимин растерялся. — Я не умею рассказывать весёлое. — Ну, хоть что-нибудь. Откуда ты? Чем занимаешься кроме стажировки? — Из Пусана. Я не учусь, отчислился из университета. Живу с двумя друзьями. — С девушками? — подмигнул Сокджин. — С парнями. Мы вместе снимаем квартиру. — А, студенческая жизнь, — Сокджин мечтательно вздохнул. — Помню, как мы с Юнги снимали подвал. Там было холодно, темно, и крысы бегали. Но мы были счастливы. — Ты был счастлив, — поправил Юнги. — Я мёрз. — Ты всегда мёрзнешь. Даже летом. Чимин улыбнулся. Ему нравилось слушать их перепалку — живая, тёплая, без настоящей злости. — А вы давно знакомы? — спросил он. — Лет десять, — ответил Сокджин. — Я его нашёл в одной забегаловке. Он сидел с ноутбуком и делал аранжировку на салфетке. Я подошёл, спросил, не хочет ли он записаться. Он сказал «нет». Я сказал «приходи, когда захочешь». Он пришёл через год. — Через полгода, — поправил Юнги. — Через полгода. И с тех пор мы вместе. Не вместе-вместе, а по работе. — Сокджин подмигнул. — Хотя он красивый, я не спорю. Юнги закатил глаза. — Ты дурак. — А ты нет? — Сокджин рассмеялся и отошёл к другому посетителю. Чимин допил виски. В голове чуть шумело. — Тебе идёт, когда ты не на работе, — сказал он. Юнги поднял бровь. — В каком смысле? — Ты спокойнее. И говоришь больше. — Я всегда говорю столько, сколько нужно. — Нужно для чего? — Чтобы меня поняли. Чимин посмотрел на него. — А я понимаю? Юнги помолчал. — Иногда, — сказал он. — Ты пытаешься. Это уже много. Они сидели молча. Дождь за окном усилился, барабанил по карнизу. Сокджин принёс ещё по одной — без напоминания. — За знакомство, — сказал он, поднимая стакан. — И за то, чтобы Юнги почаще выходил из студии. Чимин поднял свой стакан, чокнулся с ним и с Юнги. Юнги вздохнул, но тоже чокнулся. — Я пью только потому, что заслужил, — сказал он. — Конечно, заслужил, — улыбнулся Сокджин. — Ты всегда заслуживаешь. Они выпили ещё по одной. Чимин чувствовал, как виски разливается по телу теплом, как привычная скованность уходит. Юнги вдруг положил руку ему на колено — не специально, как будто случайно, но не убирал. Чимин замер на секунду, потом расслабился. — Ты говорил, что тебе некого было звать на море, — сказал Чимин. — А сейчас? Юнги посмотрел на него. В свете фонарей его лицо казалось мягче. Пальцы на колене Чимина чуть сжались. — Сейчас ещё рано говорить, — сказал он. Рука ушла, но Юнги продолжал смотреть. Чимин кивнул. Его сердце колотилось. Он не понял, было ли это случайное прикосновение или что-то большее. Но внутри стало горячо. Они вышли из бара. Ночь ударила в лицо холодом, но внутри всё горело — виски разливался по венам тягучей истомой, стирая привычные запреты. Чимин шёл, иногда задевая плечом плечо Юнги, и не отстранялся. Юнги тоже не отодвигался. Молчали. Только дыхание белыми клубами вырывалось в темноту. В студии Юнги включил не верхний свет, а только настольную лампу — жёлтый, вязкий полумрак. Чимин прислонился к стене, наблюдая, как Юнги возится с кабелями, хотя никакие кабели не нуждались в его внимании. Просто он не знал, куда деть руки. — Ты пьян, — сказал Чимин. Голос звучал хрипло, с запинкой. — А ты нет? — Юнги повернулся. В полутьме его глаза блестели, и он смотрел на Чимина так, как никогда не смотрел днём. Откровенно. Раздевая взглядом. И внутри у него всё сжалось: он знал, что переступает черту, но не мог остановиться. Не хотел. Чимин подошёл первым. Не помня, как решился. Просто шагнул и оказался вплотную. Юнги пах кофе, виски и чем-то своим — чужим, манящим, отчего у Чимина закружилась голова. «Он сейчас оттолкнёт», — мелькнуло у Чимина. — «Скажет, что я перепил. Пошлёт домой». Но Юнги не оттолкнул. Чимин поднял на него глаза. В полутьме его собственный взгляд блестел, как у кошки. Он облизал внезапно пересохшие губы — алкоголь сделал их сухими и горячими. Юнги поднял руку и провёл пальцами по розовым волосам Чимина — мягко, почти невесомо. Чимин закрыл глаза. Рука Юнги скользнула на затылок, пальцы запутались в волосах. — Такая дурацкая сахарная вата, — сказал Юнги тихо. — Идёт тебе. Чимин открыл глаза. В полумраке лицо Юнги было совсем близко. Он смотрел серьёзно, без обычной своей хмурости. — Поцелуй меня, — сказал Чимин. Это не было просьбой. Это был вызов. Шёпот, полный дерзкой уверенности, который сорвал все предохранители. «Плевать», — подумал Юнги. — «Плевать на последствия». Он накрыл его собой. Это был не нежный поцелуй. Это был захват. Грубый, влажный, голодный. Его губы жадно прижались к губам Чимина, язык тут же потребовал входа, завоёвывая, исследуя, заявляя права. Юнги чувствовал, как Чимин дрожит — или он сам дрожит? — и это только подстёгивало. Чимин ответил с таким же пылом, впиваясь пальцами в чёрную футболку Юнги, слыша, как его собственное сердце колотится в такт какому-то потерянному биту. Вкус кофе, ментола от жвачки, виски и чего-то неуловимого, чисто юнгиевского, свёл его с ума. «Он целуется так, будто ненавидит», — подумал Чимин. — «Или так, будто боится, что я исчезну». Он запустил пальцы в волосы Юнги, сжал, притягивая ближе. Юнги отстранился на секунду, тяжело дыша. Посмотрел на Чимина — в полумраке его лицо было растерянным, но не испуганным. — Ты этого хотел? — спросил Юнги, и в голосе сквозила усмешка, за которой пряталась неуверенность. — А ты? — ответил Чимин, не отводя глаз. Вместо ответа Юнги схватил его за бёдра и рывком притянул к себе, заставляя почувствовать, как возбуждён. Чимин охнул, уперевшись ладонями в его грудь. «Так вот оно что», — пронеслось у Чимина. — «Не только я сходил с ума». — Ты даже не представляешь, как долго я смотрел на твою шею, — прохрипел Юнги, наклоняясь и впиваясь зубами в место под ухом. Чимин зашипел от боли, но не отстранился. Юнги тут же провёл языком по укусу — нежно, почти ласково. «Зачем?» — подумал Чимин. — «Зачем ты делаешь это, если тебе всё равно?» — Когда ты сидишь за пультом и наклоняешь голову… сводишь с ума. Чимин хотел ответить, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как руки Юнги сжимают его талию, как дрожат от сдерживаемого желания. «Он тоже боится», — понял Чимин. — «Может быть, даже больше, чем я». — Только физически? — выдохнул Чимин, сам не зная, зачем спрашивает. Ему нужно было знать. Хотя бы что-то. Юнги поднял голову, посмотрел ему в глаза. В темноте его зрачки расширились, дыхание сбилось. Он хотел сказать: «Нет. Не только». Но испугался. — А какая тебе разница? — ответил он вопросом на вопрос. — Ты здесь. Я здесь. Этого недостаточно? Чимин не знал, что ответить. «Недостаточно, — подумал он. — Но я возьму, что дают. Хотя бы сегодня.» Со стоном, отрываясь от его губ, Чимин сполз на колени. Колени мягко уперлись в ковёр перед диваном. Он посмотрел снизу вверх. Юнги сидел, развалившись, его глаза в полутьме горели чёрным огнём. Рука автоматически потянулась к розовым волосам, но Чимин перехватил её и прижал к своей щеке. Потом опустил вниз, к ширинке джинсов. — Быстрее, — коротко бросил Юнги. Не просьба. Приказ. Но голос дрогнул, и он сам это ненавидел. Молча, не отрывая взгляда, Чимин расстегнул пуговицу, медленно оттянул молнию. Оголил чёрные боксеры, уже мокрые от выделений. Запах — мускусный, чисто мужской, смешанный с дорогим мылом и виски — ударил в нос, заставив закружиться голову. Чимин прижался лицом к ткани, вдыхая его. — Чимин… — его имя на устах Юнги прозвучало как стон. Он смотрел на розовую макушку, на тонкие пальцы, расстёгивающие его джинсы, и чувствовал, как всё внутри переворачивается. «Что ты со мной делаешь», — подумал он. Пальцы в волосах сжались. Он зацепил пальцами за резинку и стянул боксеры вниз вместе с джинсами. Член Юнги, тяжёлый и напряжённый, выпрыгнул наружу. Чимин прикрыл глаза на секунду, а затем обхватил основание ладонью и провёл языком от самого низа до кончика. Глухой стон потряс грудь Юнги. Его пальцы снова впились в розовые волосы — на этот раз крепко, почти до боли. Чимин застонал от этого, но не остановился. «Ему нравится, когда больно», — понял Юнги. — «Или он просто терпит?» Он взял его в рот. Медленно, чувствуя, как член касается нёба. Он работал губами и языком, то ускоряя, то замедляя темп, слушая прерывистое дыхание над собой, смачные ругательства, которые Юнги шептал сквозь стиснутые зубы. — Чёрт… так… Юнги резко потянул его за волосы, заставляя поднять голову. У него темнело в глазах, и он знал, что если не остановится сейчас, то кончит ему в рот, а этого он не хотел. Не сегодня. — Нет, хватит. Достаточно, — его голос сел. — Встань. Чимин отпустил его, вытер тыльной стороной ладони мокрый подбородок и поднялся. Его собственные джинсы стали невыносимо тесны. Юнги развернул его, прижал грудью к спинке дивана. — Не двигайся, — приказал он. Чимин услышал, как он встаёт, шаги к столу, шуршание в ящике. — Где же эта… А, вот. Чимин обернулся через плечо. В руке у Юнги был тюбик с милым дизайном. Крем для рук. — Серьёзно? — Чимин фыркнул. — Заткнись, — отозвался Юнги, щёлкая крышкой. Он выдавил крем на пальцы. — Расслабься. Будет больно. — Ты мог бы быть нежнее, — тихо сказал Чимин, не оборачиваясь. «Почему я это сказал? — подумал он тут же. — Зачем?» Юнги на секунду замер. Потом его ладонь легла на поясницу Чимина. И Чимин почувствовал, как большой палец поглаживает кожу у позвоночника. Круговое, успокаивающее движение. — Терпи, — сказал Юнги. Но голос был мягче. «Нежен? С ним? — подумал Юнги. — Какой же ты идиот». Но руку не убрал. Холодок крема коснулся его входа, и Чимин вздрогнул. Палец Юнги, круговыми движениями смазывал, массировал. Потом вошёл внутрь — сначала один, медленно. Чимин застонал, опустив голову. — Ещё, — прошептал он. — Не торопись, — ответил Юнги. Но добавил второй палец. Чимин вскрикнул, впиваясь ногтями в обивку дивана. Юнги наклонился, поцеловал его между лопаток — коротко, почти невесомо. «Что это?» — снова подумал Чимин. — «Жалость? Забота?» Он не знал. Но от этого поцелуя у него перехватило дыхание. — Готов? — спросил Юнги, убирая пальцы. — Да, — выдохнул Чимин. Он услышал шуршание одежды, звук молнии, затем Юнги прижался к нему всем телом — голым, горячим. Его член упёрся в подготовленное место. Рука Юнги легла на затылок Чимина, пальцы запутались в розовых волосах, сжались. — Не кричи, — сказал Юнги. И вошёл. Одним толчком. Глубоко, грубо, заполняя его до предела. Чимин закусил губу, чтобы не закричать. Глаза защипало от боли и чего-то ещё. «Больно», — подумал он. — «Но почему-то хорошо. Почему?» Юнги замер, давая привыкнуть, тяжело дыша ему в затылок. Он чувствовал, как Чимин сжимается вокруг него, как дрожит. И внутри у него всё переворачивалось от нежности — той самой, которую он запрещал себе. — Терпишь? — спросил он. — А у меня есть выбор? — хрипло ответил Чимин. — Нет, — сказал Юнги. И начал двигаться. Сначала медленно, но с каждым толчком быстрее, жёстче. Он вгонял в него себя с такой силой, что диван скрипел, а Чимин вжимался лицом в спинку. Юнги одной рукой держал его за бедро, поднимая выше, меняя угол, а другой сжимал его волосы, иногда оттягивая, иногда просто поглаживая. «Как же приятно», — думал Юнги, теряя остатки контроля. — «Как же я этого хотел». — Так хорошо? — спросил Юнги, и в его голосе слышалась усмешка. — Да… чёрт… да, — выдохнул Чимин. Он чувствовал каждое движение, каждое касание. И в какой-то момент перестал думать, просто чувствовал. Юнги наклонился, укусил его за плечо — сильно, до крови. Чимин вскрикнул. И тут же почувковал, как язык Юнги проводит по укусу, зализывая. А потом губы касаются его уха. — Твоя шея… эти дурацкие розовые волосы… — прошептал Юнги, и его голос вдруг стал каким-то потерянным. — Я хотел тебя с первого дня. Сердце Чимина пропустило удар. «Что?» — он не поверил своим ушам. — Что? — переспросил он. — Ничего, — Юнги выпрямился и задвигался быстрее, жёстче, не давая говорить. — Не отвлекайся. «Он сказал это, — думал Чимин сквозь стоны. — Сказал нарочно или сорвалось?» Но спрашивать было некогда — волна накрывала его с головой. Юнги рукой обхватил его член, несколько резких движений — и Чимин кончил с надрывным криком, судорожно сжимаясь вокруг Юнги. Чувство, как он сжимается, стало последней каплей. Юнги выдержал ещё несколько толчков и замер, изливаясь внутрь с низким, протяжным стоном. Они стояли так, тяжело дыша. Юнги уткнулся лицом в шею Чимина, и Чимин почувствовал, как его губы шевелятся — будто он хочет что-то сказать, но не решается. — Юнги? — позвал Чимин. «Скажи ещё что-нибудь. Пожалуйста». — Молчи, — ответил Юнги и вышел из него. Он отошёл к столу, взял салфетки, бросил одну Чимину. Сел на диван, откинулся на спинку, закрыл глаза. Он не мог смотреть на Чимина. Потому что если посмотрит — скажет что-то, о чём пожалеет. Или сделает. Чимин вытерся, кое-как застегнул джинсы и сел рядом. Не близко. На расстоянии. — Ты сказал, что хотел меня с первого дня, — тихо сказал Чимин. Он смотрел на профиль Юнги — жёсткий, непроницаемый. — Я был пьян, — не открывая глаз, ответил Юнги. — Ты и сейчас пьян. — Вот именно. Чимин помолчал. Больно. Очень больно. Но он не покажет. — Это что-то значит? — спросил он. Юнги открыл глаза. Посмотрел на него. Взгляд был усталым, непроницаемым. «Да, — хотел сказать он. — Это значит, что я люблю тебя. Что я хочу просыпаться рядом. Что я боюсь это признать». — Это значит, что мы переспали. Ничего больше. Чимин почувствовал, как внутри всё оборвалось. Конечно, — подумал он. — Чего я ожидал? Он же Юнги. Он никого не подпускает. — Понятно, — сказал он, вставая. — Мне пора. — Чимин, — окликнул Юнги. Он обернулся. — Что? Юнги молчал долго. Потом сказал: — Завтра не опаздывай. Чимин кивнул и вышел. На лестнице он прислонился к стене, закрыл глаза. Внутри болело — не только там, где его только что имели. А там, где он надеялся на что-то большее. «Дурак», — прошептал он себе. — «Какой же ты дурак, Чимин». А Юнги остался сидеть на диване, уставившись в одну точку. Он слышал шаги Чимина за дверью, потом тишину. «Ты трус, — сказал он себе. — Ты получил, что хотел, и испугался. Как всегда». Он закрыл лицо руками и долго сидел так, в темноте, пока за окном не начало светать. Они оба не спали эту ночь. Каждый в своей постели, каждый думал о другом. И каждый боялся сделать первый шаг.

You broke my heart — kobzx2z

Чимин проснулся от того, что в голове били отбойные молотки. Тело ломило так, будто его переехал грузовик, а потом грузовик сдал назад и переехал ещё раз. Он попытался сесть — и застонал. Запястья ныли. Бёдра горели. Поясница отказывалась гнуться. А про задницу он вообще молчал. Там было такое ощущение, будто кто-то решил проверить, насколько глубоко может засунуть швабру. Он кое-как сполз с кровати, нашарил ногами тапки и, ковыляя, побрёл на кухню. Каждый шаг отдавался прострелом в пояснице. В зеркале в коридоре он мельком увидел своё отражение — растрёпанные розовые волосы, припухшие губы, на шее какие-то тёмные пятна. Он махнул рукой и пошёл дальше. На кухне пахло жареным луком и ещё чем-то вкусным. Чонгук стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, а Тэхён сидел за столом, уткнувшись в телефон, и ждал обеда. Оба повернулись на звук шагов. И выпали в осадок. — Чимин, — голос Тэхёна сорвался на петушиный визг. — Это что, блять, такое? Тебя били? Изнасиловали? Хотели убить?! Чимин закатил глаза. Осторожно, потому что голова трещала. — Тш-ш-ш, — сказал он, прикладывая палец к губам. — Не ори, у меня башка раскалывается. Но Тэхёна уже понесло. Он вскочил, отшвырнув телефон, и подлетел к Чимину. — Посмотри на себя! Ты на кого похож? У тебя руки в синяках! Шея — ты видел свою шею? Чимин не видел, но чувствовал. И по тому, как расширились глаза Тэхёна, догадывался, что зрелище то ещё. Чонгук отложил половник и подошёл ближе. Его лицо было спокойным — слишком спокойным. Это было страшнее, чем Тэхёновские крики. — Говори, Чимин-а, — сказал Чонгук тихо, с той стальной ноткой в голосе, от которой у нормальных людей подкашивались колени. — Скажи мне имена. Я их всех убью. — Всех? — переспросил Чимин. — Там один человек был, Чонгук. Один. Тэхён схватил его за плечи и тряхнул. Чимин застонал — плечи тоже болели. — Скажи хоть что-нибудь! Кто это? Где? Когда? — Тэхён, — простонал Чимин, — если ты меня ещё раз тряхнёшь, я вырву прямо на тебя. Отпусти. Тэхён отпустил. Но смотрел так, будто готов был бежать покупать лопату. Чонгук внимательно осматривал Чимина — запястья, шею, ключицы. На губах Чимина — обычно пухлых и розовых — сегодня были красные, припухшие, как будто их целовали часов пять подряд. Ну, или кусали. — Чимин, — сказал Чонгук, — ты в курсе, что твои губы выглядят так, будто ты отсосал у пылесоса? — Спасибо, Чонгук, очень поддерживаешь, — ответил Чимин, проходя к столу и осторожно опускаясь на стул. Стул оказался неожиданно твёрдым. Чимин скривился. — Да что с тобой? — не выдержал Тэхён. — Ты садишься как старик с геморроем. — Примерно так и чувствую себя, — признался Чимин. Он обвёл кухню мутным взглядом. — Сделайте мне чай, кто-нибудь. Нет, лучше рассол. Огуречный, дайте мне рассол. Чонгук молча открыл холодильник, достал банку с огурцами, слил рассол в кружку и поставил перед Чимином. Тот схватил кружку обеими руками и жадно припал к ней. Синяки на запястьях стали видны особенно отчётливо. Тэхён закаменел. Чимин выпил почти всю кружку за раз. Поставил, перевёл дыхание, облизал губы. Потом допил остатки. — Спасибо, — сказал он, ставя пустую кружку на стол. — Чимин, — голос Чонгука был ровным, как лезвие. — Ты собираешься объяснять или нам самим догадываться? Чимин вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на друзей. Тэхён — на грани истерики. Чонгук — на грани убийства. Оба смотрят на него так, будто он сейчас умрёт у них на глазах. — Я потрахался с Юнги, — сказал Чимин. Тишина. Она длилась секунды три. Может, пять. А потом Тэхён и Чонгук заорали в унисон: — ЧТО, БЛЯТЬ?! Чимин поморщился и зажал уши ладонями — и тут же отдёрнул, потому что запястья заныли. — Тише вы, у меня голова трещит. — Как? — Тэхён схватился за голову. — С кем? С твоим хмурым начальником? С этим… Мин Юнги? — С ним, — подтвердил Чимин. — Когда? — Чонгук подался вперёд. — Вчера. Ну, сегодня ночью. После того как из бара ушли. Тэхён открыл рот, закрыл, снова открыл. — Так вы… в баре? Потом в студию? А как вы… — Тэхён, — перебил Чонгук, — дай ему сказать. Все трое замолчали. Чимин вздохнул, потёр шею — на пальцах осталось ощущение следов от зубов. — Мы много выпили, — начал он. — Я — точно. Он — тоже. И он… ну, начал меня трогать. Под столом. И смотреть так, что я понял: сейчас что-то будет. Мы пошли в студию. И там… ну, вы поняли. — Ничего мы не поняли! — взвился Тэхён. — Ты сидишь с синяками на руках, с засосами на шее, с красными губами, пьёшь рассол как реаниматор, и говоришь «потрахался». Это не объяснение! Чимин устало посмотрел на него. — А что ты хочешь? Детальный отчёт с картинками? — Я хочу знать, в порядке ли ты! — почти выкрикнул Тэхён. Чимин замер. Потом его лицо смягчилось. — В порядке, — сказал он тише. — Правда. Я сам этого хотел. Я начал. Я сказал «поцелуй меня». Я расстегнул ему ширинку. Я встал на колени. Тэхён сел на стул. У него подкосились ноги. — Ты… сделал это? — Сделал, — Чимин кивнул. Чонгук, до этого стоявший, тоже сел. — И как? — спросил он. — Тебе какой раздел интересен? Технический или эмоциональный? — Оба, блин! — простонал Тэхён. Чимин откинулся на спинку стула, поморщился от боли в пояснице, потом выпрямился. — Ладно. Технически: он большой. Мне было больно. Но потом нормально. Он был грубым, но иногда — нежным. Эмоционально: он сказал, что хотел меня с первого дня. А утром сделал вид, что ничего не было. Сказал: «Мы просто переспали. Ничего больше». — И ты поверил? — спросил Чонгук. — Не знаю. Но я ушёл. — И он не остановил тебя? — спросил Тэхён. — Нет. — Мразь, — выдохнул Тэхён. — Не называй его так, — Чимин посмотрел на друга. — Он не мразь. Он просто… не умеет. Не умеет говорить о чувствах. Не умеет быть мягким. Я знал это, когда ложился с ним. — Знал — и всё равно полез? — спросил Чонгук. — Ага, — Чимин вздохнул. — Глупый. Я же говорю: много выпили. Если бы мы были трезвые, я бы не решился. Я слишком стеснительный. А он бы не решился, потому что он — он. Но так сложилось. — И что теперь? — спросил Тэхён. — Завтра на работу. Как ни в чём не бывало. — А сможешь? — Придётся. Чимин взял со стола оставшийся кусок хлеба, откусил. Прожевал. — Слушайте, — сказал он, жуя, — не таращитесь на меня так, будто я при смерти. У меня похмелье, жопа болит, и я немного… не в себе. Но я не умер, меня не изнасиловали, меня не били. Я сам виноват. — В чём виноват? — спросил Чонгук. — В том, что тебе понравился человек? — В том, что полез к нему, не зная, что у него в голове. — А он знает, что у тебя в голове? — спросил Чонгук. Чимин замолчал. — Не знаю, — сказал он. — Наверное, нет. — Тогда, может, вам просто поговорить? — предложил Тэхён. — И что скажу? «Спасибо за ночь, было круто, приходи ещё»? — Чимин скривился. — Не могу. Я не знаю, чего хочу. С одной стороны, хочу его увидеть. С другой — боюсь, что он опять сделает вид, что ничего нет. Тэхён вздохнул. — Можно сказать по-другому. — Можно, — согласился Чимин. — Но я не умею. Я не умею говорить о таких вещах. Как и он. — Идеальная пара, — буркнул Чонгук. Чимин усмехнулся, но улыбка вышла грустной. Чонгук встал, налил в кружку горячий чай из заварника, поставил перед Чимином. — Пей, — сказал он. — У тебя руки холодные. Чимин обхватил кружку, согревая пальцы. Синяки на запястьях проступили ярко-фиолетовыми пятнами на бледной коже. — Больно? — спросил Тэхён, кивнув на них. — Терпимо, — ответил Чимин. — Но выглядит жёстко, да. — Как будто тебя держали за руки, когда ты отбивался, — сказал Чонгук. — Я не отбивался, — тихо сказал Чимин. — Знаю, — кивнул Чонгук. — Поэтому и страшно. Они замолчали. Чимин пил чай, смотрел в окно. За окном было пасмурно, но дождь не шёл. — Ты его любишь? — вдруг спросил Тэхён. — Не знаю, — ответил Чимин. — Но он мне не безразличен. И я хочу его увидеть. Даже после того, что он сказал. — Мазохист, — вздохнул Тэхён. — Знаю. Чонгук встал, подошёл к плите, помешал суп. — Бульон готов, — сказал он. — Будешь? — Нет, — ответил Чимин. — Рассол ещё остался? Чонгук достал банку, налил рассол в кружку. Чимин выпил залпом, крякнул и утёрся. — Вот теперь легче. — Тебе надо поесть, — сказал Тэхён. — Знаю. Но не сейчас. Сейчас я просто посижу. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Тэхён и Чонгук переглянулись. — Мы с тобой, — тихо сказал Тэхён. — Что бы ни случилось. — Знаю, — не открывая глаз, ответил Чимин. — Спасибо. — И если этот мудак ещё раз посмеет… — Тэхён, — перебил Чимин, — не называй его мудаком. Он просто… сложный. — Сложный, — пародировал его голос Тэхён. — Он оставил на тебе следы, как клеймо. Чимин не ответил. Потому что в глубине души — в той самой тёмной и постыдной глубине — ему нравилось, что Юнги оставил следы. Нравилось, что он будет смотреть на них и вспоминать. Нравилось, что они есть. Но об этом он не сказал даже Тэхёну и Чонгуку. Не сегодня.

Lady Gaga — Shallow (feat. Bradley Cooper)

Воскресенье прошло медленно и спокойно. Чимин сходил в магазин, купил продукты на неделю. Встретил в коридоре соседку с пятого этажа — тётушку Пак, которая всегда угощала его домашним кимчи. Сегодня тоже угостила. Чимин поблагодарил, отнёс банку домой. Днём они с Тэхёном пытались приготовить суп по рецепту Чонгука, но получилось невкусно. Чонгук пришёл с тренировки, попробовал, поморщился. — Воды много, — сказал он. — И соли мало. — Мы старались, — виновато сказал Тэхён. — В следующий раз зовите меня. Он добавил соли, выпарил лишнюю воду, и суп стал почти съедобным. Чимин сидел на подоконнике, смотрел в окно. На улице было серо, моросил дождь. Похоже на тот день, когда он впервые пришёл в студию. Кажется, это было давно. Хотя прошло всего восемь дней. — Чимин, — позвал Тэхён. — Ты где витаешь? — Здесь. — Нет, ты мысленно не здесь. У тебя такое лицо… будто ты ждёшь чего-то. — Завтра на работу, — ответил Чимин. — Волнуюсь. — Ты всегда волнуешься. Даже когда не надо. Чимин не стал спорить. Потому что Тэхён был прав. Он волновался не из-за работы. Он волновался из-за человека, с которым работал. Вечером он лёг рано. Уснул быстро, но среди ночи проснулся от того, что приснился сон. Он не запомнил деталей — только серые глаза и голос: «Приходи, когда захочешь». Чимин перевернулся на другой бок, укрылся одеялом и пролежал так до утра, глядя в темноту.

A Great Big World — Say Something

В понедельник он пришёл в студию без пятнадцати девять. Юнги уже был на месте — сидел за пультом, пил кофе. В комнате пахло свежей выпечкой — на столе стоял бумажный пакет из пекарни. — Доброе утро, — сказал Чимин, ставя свой кофе рядом с пакетом. — Доброе. — Юнги кивнул на пакет. — Это тебе. Сокджин передал. Сказал, что ты понравился ему. Чимин заглянул в пакет. Там были два круассана — один с шоколадом, другой с миндалём. — Спасибо, — сказал он. — А почему два? — Один тебе, один мне. Сокджин знает, что я не ем сладкое утром, но всё равно передаёт. Чимин достал круассан с шоколадом, откусил. Тёплый, хрустящий. — Вкусно, — сказал он. — Передашь ему спасибо при встрече. — Юнги допил кофе, поставил чашку. — Сегодня Хосок выходит. Но с утра у него дела, будет после обеда. Так что до обеда работаем вдвоём. — Над чем? — Над новым проектом. Песня для рекламы. Заказчик хочет что-то весёлое, энергичное. Я не умею весёлое. — Почему? — Потому что я не весёлый человек. Чимин усмехнулся. — А я весёлый. Может, я помогу? Юнги посмотрел на него. — Посмотрим, — сказал он. — Садись. Начнём с того, что послушаем, что прислал заказчик. Они прослушали несколько треков — примеры того, что нравится клиенту. Громкая поп-музыка с синтезаторами и простыми текстами. Чимин слушал и думал: «Это не моё». Но Юнги нужна была помощь, и он хотел помочь. — Можем сделать бит проще, — предложил Чимин. — Но добавить живой ударник. Будет звучать не так искусственно. — Живой ударник дорого, — сказал Юнги. — Можно сэмплы. Хорошие сэмплы. — Найдёшь? — Попробую. Они проработали до обеда. Чимин нашёл несколько подходящих сэмплов, Юнги наложил их на основу. Получилось лучше, чем ожидал Чимин. Юнги тоже, кажется, был доволен — хмурился меньше обычного. В час пришёл Хосок. Бледный, с красными глазами, но улыбающийся. — Я вернулся! — объявил он, разводя руки. — Не хлопайте, я знаю. — Выглядишь ужасно, — сказал Юнги. — Зато живой. — Хосок посмотрел на Чимина. — Спасибо тебе, парень. Что выручил. — Не за что, — ответил Чимин. Хосок сел на своё место, включил компьютер. — Рассказывайте, что делали без меня. Юнги коротко пересказал: срочный проект, правки, бар с Сокджином. Хосок слушал, кивал, иногда поглядывал на Чимина с каким-то странным выражением. — А вы, я смотрю, подружились, — сказал он наконец. — Работаем, — поправил Юнги. — Ничего личного. — Конечно, — улыбнулся Хосок. — Ничего личного. Чимин почувствовал, что краснеет. Отвернулся к монитору. После обеда работали втроём. Хосок оказался громким и энергичным, даже больным — постоянно шутил, комментировал, советовал. Юнги шипел на него, но беззлобно. Чимин смотрел на них и думал: «Хорошо, что я здесь». В шесть часов Юнги отпустил всех. — Завтра в девять, — сказал он. — Хосок, поправляйся. Чимин, молодец. Чимин собрал рюкзак, надел куртку. — Мин Юнги-сси? — Что? — Спасибо за круассан. — Сокджину спасибо. — Вам спасибо, что передали. Юнги кивнул, не глядя. Чимин вышел на улицу. Дождь кончился, небо очистилось, и в просветах между тучами было видно бледное солнце. Он достал телефон, открыл заметки. Написал: «Сегодня мы работали над весёлой песней. Юнги сказал, что он не весёлый. Но когда я на него смотрю, мне весело. Не потому, что он смешной. А потому, что он рядом. Я не знаю, как это объяснить. Может, не надо объяснять» Чимин убрал телефон, пошёл к метро. Солнце светило в лицо, и это было приятно.

Christina Perri — A Thousand Years

Месяц. Юнги не считал дни, но они считались сами. С того утра, когда в студию впервые вошёл парень с двумя стаканчиками кофе и неуверенной улыбкой, прошёл месяц. Или уже тридцать одно утро? Он сбился. Потому что теперь он не просто замечал Чимина. Он ждал его. Каждое утро, за десять минут до прихода, Юнги ловил себя на том, что прислушивается к шагам на лестнице. И когда дверь открывалась, его сердце делало лишний удар. Он ненавидел себя за это. Но ничего не мог с собой поделать. После той ночи они не говорили. Ни о ней, ни о себе. Просто работали. Юнги запретил себе даже думать о том, как Чимин стонал под ним, как его пальцы впивались в спину, как он шептал «я хочу тебя». Но запреты не работали. Особенно по ночам. Чимин тоже изменился. Он больше не садился на диван — всегда рядом, за пультом. Их локти касались, и оба делали вид, что это случайность. Чимин перестал писать заметки на общем компьютере — или научился их прятать. Но Юнги замечал, как иногда Чимин смотрит на него — долго, изучающе. И отводит взгляд первым. Между ними висело что-то невысказанное. Тяжёлое, как влажный воздух перед грозой. Они оба знали, что это — влечение, страх, надежда, что однажды кто-то скажет первым. Но никто не говорил. Сегодня Чимин пришёл не один. Юнги услышал чужие шаги — тяжёлые, уверенные. Поднял голову от монитора. В дверях стоял мужчина лет пятидесяти, в дорогом пальто, с жёстким лицом человека, который привык, что его слушаются. За его спиной маячил Чимин — бледный, сжатый, как пружина. Юнги сразу понял, кто это. Ещё до того, как Чимин открыл рот. — Юнги, это мой отец. Пак Джинхо. Чимин выглядел напряжённым. Не испуганным — собранным, как перед экзаменом, который решает всё. Юнги заметил, как его пальцы сжались в кулаки, и вспомнил, как эти же пальцы гладили его спину. Он отогнал воспоминание. Отец кивнул, осмотрел студию быстрым цепким взглядом. Задержался на золотых дисках, потом перевёл взгляд на Юнги — оценивающе, с лёгким презрением. — Так вот где ты пропадаешь, — сказал он. Голос без интонации, но Юнги услышал в нём привычку командовать. — Работаю, — ответил Чимин. Спокойно, но Юнги почувствовал, как дрожит его голос. Отец перевёл взгляд на Юнги. — Вы его наниматель? — Да, — сказал Юнги. — Мин Юнги, владелец студии. — Пак Джинхо, — представился отец, но руки не протянул. — Я хотел бы поговорить о моём сыне. Наедине. Чимин открыл рот, но Юнги опередил: — Всё, что касается работы, можно говорить при нём. Он не ребёнок. Отец посмотрел на него с любопытством. И с лёгким раздражением. — Хорошо. — Он сел на диван, положил портфель рядом, как оружие. — Чимин говорит, что хочет заниматься музыкой. Я считаю, что это несерьёзно. Но он упрямый, как его мать. Я приехал посмотреть, где он работает. И с кем. — Посмотрели, — сказал Юнги. — Что дальше? — Дальше я хочу понять, есть ли у него будущее здесь. Или это очередная блажь. Юнги мог бы сказать, что Чимин талантлив. Что за месяц он научился сводить, починил монитор, помогал со срочными проектами, вёл себя как профессионал. Мог бы перечислить всё, что Чимин сделал. Но вместо этого он сказал: — Будущее зависит не от меня и не от студии. Он сам его строит. Пока что он строит хорошо. Отец прищурился. — Вы не похожи на человека, который разбрасывается комплиментами. — Я и не разбрасываюсь. Я говорю то, что вижу. Чимин стоял у окна, заложив руки за спину. Юнги заметил, как его пальцы сжались в замок — там, где месяц назад оставались синяки. Синяки давно прошли, но память осталась. — Я не заберу его, — сказал отец неожиданно. — Пока. Но я хочу, чтобы вы знали: если через год он не добьётся ничего — я предложу ему другое будущее. И он согласится. — Не соглашусь, — тихо сказал Чимин. Отец не обернулся к нему. Смотрел на Юнги. — Вы умный человек, — сказал отец. — Убедите его, что музыка — это не путь. Или помогите добиться успеха. Мне всё равно, как. Но результат мне нужен. Юнги хотел ответить, что ему плевать на результаты, нужные отцу. Что Чимин — не его собственность. Но сдержался. Потому что в груди клокотала ревность — к прошлому Чимина, к его семье, к тому, что этот человек считает себя вправе распоряжаться жизнью того, кого Юнги боялся даже назвать своим. — Мы работаем, — сказал он ровно. — Результаты будут. Отец кивнул, встал, взял портфель. На пороге обернулся к Чимину. — Мать передавала привет. И сказала, чтобы ты не забывал есть горячее. Чимин не ответил. Отец вышел. Дверь закрылась, и тишина стала тяжёлой, как мокрое одеяло. Юнги смотрел на Чимина — тот стоял у окна, глядя на улицу. Плечи напряжены, голова опущена. — Ты в порядке? — спросил Юнги. — Да, — ответил Чимин. Помолчал. — Нет. Но это пройдёт. — Он всегда такой? — Всегда. Он не злой. Просто… он не умеет по-другому. Ему кажется, что он заботится. — Может быть, так и есть, — сказал Юнги. — Но ты сам решаешь. Чимин повернулся. Улыбнулся — той улыбкой, которую Юнги уже выучил за месяц: не яркой, а скорее благодарной. Но в глазах стояло что-то ещё. Боль? Надежда? Юнги не умел читать чужие чувства. — Спасибо, — сказал Чимин. — Что не сказал того, что он хотел услышать. — А что он хотел услышать? — Что я бездарность и что ему стоит забрать меня домой. — Ты не бездарность, — сказал Юнги. — Это факт, а не комплимент. Он хотел добавить: «Ты мне нужен». Или: «Не уходи». Или: «Та ночь была не ошибкой». Но слова застряли в горле. Он не умел говорить такие вещи. Вместо этого он отвернулся к монитору и открыл новый проект. Они работали до обеда. Чимин был молчаливее обычного, но не замкнутым — просто сосредоточенным. Юнги не лез с разговорами. Он понимал, что иногда лучшее, что можно сделать, — это просто быть рядом. Но он заметил, как Чимин иногда бросал на него взгляды — быстрые, украдкой. И когда их взгляды встречались, оба отводили глаза. Как подростки. Юнги ненавидел себя за это — в тридцать два года вести себя как школьник. Но ничего не мог с собой поделать. После обеда пришёл Хосок с новостью: — Нам нужно ехать в Кванджу. Заказчик хочет живую запись. Свою студию не предоставляет. Поедем завтра утром, вернёмся послезавтра. — Кто едет? — спросил Юнги. — Ты, я и Чимин. Справка: нужны руки. Юнги посмотрел на Чимина. Тот кивнул. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, не радость, скорее вызов. — Поеду, — сказал он. Юнги почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Он обрадовался? Да. И тут же испугался своей радости. Они выехали в семь утра. Хосок за рулём, Юнги на пассажирском, Чимин сзади с оборудованием. Дорога заняла три часа. За окном тянулись серые поля, голые деревья, редкие деревни. Юнги смотрел в боковое зеркало и видел отражение Чимина — тот сидел в наушниках, закрыв глаза. Его розовые волосы отросли, корни были его родного черного цвета, видимо, еще не успел покрасить. Пряди падали на лоб, и Юнги вдруг захотелось убрать их. Провести пальцами по его щеке. По губам. Он зажмурился и отвернулся к окну. В Кванджу их встретил заказчик — мужчина лет сорока, с быстрыми глазами и нервными жестами. Звали его Кан Джин. Он вёл небольшую студию на окраине города, записывал местные группы. — У меня проблема, — сказал он вместо приветствия. — Жёсткий диск с проектами вылетел. За три года. Я не делал бэкап. Юнги почувствовал, как внутри всё похолодело. Он знал это чувство — когда данные, которые стоят месяцев работы, исчезают в секунду. — Есть резервная копия? — спросил он. — Нет. — Кан Джин провёл рукой по лицу. — Я дурак. Я знаю. Но может быть, вы сможете восстановить? — Я не специалист по данным, — сказал Юнги. — Я могу попробовать, — сказал Чимин. Все повернулись к нему. Юнги заметил, как Чимин поправил ворот толстовки — там, где месяц назад были следы. Теперь их не было, но привычка осталась. — Ты умеешь восстанавливать жёсткие диски? — спросил Хосок. — Не умею. Но я разбирался в этом, когда учился. И у меня есть знакомый, который занимается восстановлением. Я могу позвонить ему, он подскажет. — Это займёт время, — сказал Кан Джин. — А у меня запись сегодня. — Тогда работаем с тем, что есть, — сказал Юнги. — Чимин, займись диском параллельно. Если получится восстановить — хорошо. Нет — будем думать. Они начали запись. Певица оказалась молодой девушкой с сильным, но необученным голосом. Юнги пришлось переписывать каждую партию по пять-шесть раз. Чимин сидел в углу с ноутбуком, подключённым к жёсткому диску, что-то колдовал, звонил кому-то по телефону, переписывался. Юнги старался не смотреть на него. Но иногда его взгляд сам скользил в угол, где Чимин сосредоточенно хмурился, покусывая губу — привычка, которую Юнги запомнил ещё с первой недели. Тогда он заставлял себя отворачиваться. Теперь он позволял себе смотреть дольше. До тех пор, пока Чимин не поднимал глаза. Тогда Юнги делал вид, что проверяет уровни на пульте. К вечеру Чимин подошёл к Юнги. Они стояли близко — так близко, что Юнги чувствовал его запах. Сладкий шампунь, кофе, что-то ещё. — Есть шанс, — сказал Чимин. — Мой знакомый сказал, что нужно запустить специальную программу. Она работает часов шесть. Если диск физически цел, данные восстановятся. — Запускай, — сказал Юнги. И не отодвинулся. Чимин тоже не отодвинулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Юнги видел, как бьётся жилка на его шее. Хотел коснуться губами. — Запущу, — сказал Чимин и шагнул назад. Юнги выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Они работали до ночи. Записали три песни — черновики, которые потом нужно будет переделывать. Юнги устал, но не показывал. В гостинице оказалось три номера. Хосок сразу ушёл к себе, сказал, что валится с ног. Юнги сидел в своём номере, смотрел в потолок. В дверь постучали. — Открыто. Вошел Чимин. В руках — две кружки с чаем. — Не спится? — спросил он. — Нет. Чимин сел в кресло напротив, протянул одну кружку. — Программа работает. Утром посмотрим. — Спасибо, — сказал Юнги. — Что ты делал там? С диском. — Вспоминал то, чему меня учили на первом курсе. Думал, что никогда не пригодится. — Ошибался. — Бывает. — Чимин отпил чай. — А ты сегодня хорошо работал. С той девушкой. Она боялась, но ты её расслабил. — Я ничего не делал. — Ты просто молчал. И она перестала бояться. Твоё молчание… оно действует по-разному. На одних — пугает. На других — успокаивает. Юнги посмотрел на него. — А на тебя как действует? Чимин не отвёл взгляд. В полумраке номера его глаза блестели. — Успокаивает, — сказал он. — С первого дня. Юнги знал, что сейчас или никогда. Что он должен что-то сказать. Что-то простое, вроде «я тоже» или «прости меня». Но язык не поворачивался. Он боялся. Боялся, что если начнёт, то не сможет остановиться. — Ты должен знать, — начал Юнги и замолчал. — Что? — Ничего. Иди спать. Завтра рано. Чимин встал, поставил пустую кружку на стол. На пороге обернулся. — Спокойной ночи, Юнги. — Спокойной ночи, фламинго. Чимин усмехнулся — коротко, одними уголками губ. И вышел. Юнги остался один. Он думал о том, что хотел сказать. О том, что Чимин изменил его. Не студию, не работу — его. Он заставил Юнги чувствовать то, что он похоронил годы назад. Желание. Ревность. Страх потерять. «Я не умею на это отвечать», — подумал Юнги. Он лёг, но уснул не сразу. Ворочался, смотрел в потолок, прислушивался к звукам за стеной. Там, в соседнем номере, жил Чимин. И Юнги хотел быть там. Не чтобы трахаться — просто чтобы лежать рядом, чувствовать его тепло, дышать одним воздухом. Он уснул под утро, когда за окном начало светать. И ему снился Чимин. Они шли по пустынной улице, держась за руки, и никто не смотрел на них. Никто не осуждал. И Юнги не боялся. Но утром он проснулся один. Взял телефон, открыл чат с Чимином. Написал: «Как спалось?» — и стёр. Написал: «Ты мне снился» — и стёр. Написал: «Я люблю тебя» — и долго смотрел на эти слова. Потом удалил и их. Он не был готов. Может быть, не будет готов никогда. Но Чимин всё ещё был рядом. И это было важнее слов.

OneRepublic — I Lived

Утром программа восстановила почти все данные. Кан Джин чуть не плакал от радости. Он обнимал Чимина, тряс его руку, предлагал деньги — столько, что Чимин мог бы не работать месяц. Но Чимин отказался. Спокойно, без ложной скромности, просто сказал: — Мы просто делали свою работу. Юнги смотрел на них — как Кан Джин трясёт руку Чимина, как Чимин мягко отстраняется, улыбаясь. И почувствовал знакомый укол. Он видел этого заказчика первый раз в жизни, но всё равно хотелось сказать ему: «Убери руки». Глупо. По-детски. Юнги заставил себя отвернуться к окну. «Он вырос, — подумал Юнги. — За месяц. Из мальчика, который боялся прикоснуться к пульту, в человека, который восстанавливает чужие данные и не берёт за это плату». И эта мысль была горькой. Потому что чем больше Чимин рос, тем дальше он становился. И тем больше людей вокруг него появлялось. Каких-то заказчиков, старых друзей, будущих коллег. Юнги их не знал, но уже ненавидел. За то, что они видели улыбку Чимина. За то, что он тратил своё тепло на них. За то, что они могли получить то, чего Юнги боялся просить. Они вернулись в Сеул к вечеру. Хосок высадил их у студии, сказал, что поедет домой — устал. Чимин и Юнги зашли внутрь, чтобы разобрать оборудование. — Ты иди, — сказал Юнги. — Я сам. — Помогу, — ответил Чимин. Коротко, без возможности отказа. Они разобрали аппаратуру, расставили кабели, проверили, всё ли на месте. Чимин наклонялся, и его футболка задиралась, открывая полоску кожи на пояснице. Юнги смотрел и сжимал в руке кабель так, что побелели костяшки. Он вспомнил, как его пальцы лежали на этой пояснице. Как гладили, сжимали, заставляли Чимина выгибаться навстречу. Отвёл взгляд. Сделал вид, что проверяет разъёмы. В студии было тихо, только вентиляция гудела. — Чимин, — сказал Юнги. Он не планировал говорить. Слова вырвались сами. — Да? Чимин повернулся к нему. В полумраке студии его розовые волосы отливали персиком. Губы — чуть припухшие, как всегда после долгого дня. Юнги смотрел на них и вспоминал их вкус. Алкоголь и сладость Чимина. Он хотел забыть. Не мог. — Ты хорошо работал в эти дни. Не только в Кванджу. Весь месяц. Это было слишком мало. Он хотел сказать: «Ты стал моей причиной вставать по утрам». Или: «Я считаю минуты до твоего прихода». Или: «Мне страшно без тебя». Вместо этого — «хорошо работал». Чимин улыбнулся. Улыбка была тёплой, но в глазах — что-то другое. Боль? Надежда? Юнги не умел читать чужие чувства. Он едва справлялся со своими. — Спасибо, — сказал Чимин. — Я не говорю это просто так. Я вообще не говорю просто так. — Я знаю. Юнги помолчал. Внутри всё клокотало — ревность, страх, желание. Он вспомнил, как сегодня утром Чимин смеялся с Хосоком. Как Хосок положил руку ему на плечо, когда они грузили оборудование. Как Чимин не отстранился. Юнги тогда отвернулся, сделал вид, что проверяет ремни. Но видел. И ненавидел Хосока за это. И себя — за то, что не может так же просто положить руку. Не может. Потому что если он прикоснётся, то не сможет остановиться. Или Чимин отшатнётся. Он посмотрел на Чимина и подумал: «Если бы ты знал, что я говорю тебе мысленно каждую ночь. Если бы знал, как я скучаю по выходным. Если бы знал, что готов отдать всё, лишь бы ты не ушёл к кому-то другому». — Если твой отец приедет ещё раз, скажи ему, что у тебя есть будущее. Не потому, что я так сказал. А потому, что это правда. Юнги думал об его отце. О том, что этот человек может в любой момент забрать Чимина. И Чимин послушается — потому что он хороший сын. Потому что он не сможет отказать. Юнги завидовал мистеру Паку. Завидовал тому, что он имеет право требовать. Что он может позвонить в любое время и Чимин ответит. Что между ними — кровь, которую Юнги никогда не заменит. Чимин смотрел на него. Долго. Так долго, что Юнги захотелось отвернуться. — Ты правда так думаешь? — спросил Чимин тихо. — Я не умею врать, — ответил Юнги. И подумал: «Кроме одного. Я вру каждый день, когда делаю вид, что ты мне безразличен». Он хотел сказать: «Останься. Не уходи. Не сейчас, не завтра, никогда». Вместо этого: — Иди домой. Завтра выходной. Отдыхай. — А ты? — Я поработаю. Немного. Чимин надел куртку, взял рюкзак. На пороге обернулся. Секунду они смотрели друг на друга. Юнги видел, как бьётся жилка на его шее. Как он хочет что-то сказать. Как боится. — Юнги? — Что? — Ты вчера не договорил. В гостинице. Что ты хотел сказать? Юнги замер. Внутри всё оборвалось. Он мог сейчас. Один шаг. Три слова. «Я люблю тебя». Или хотя бы: «Ты мне нужен». Но язык не повернулся. Потому что если он скажет, то больше не сможет прятаться. А если Чимин не ответит? Если он скажет: «Ты мне нравишься, но как друг»? Если он испугается и уйдёт? — Ничего важного, — сказал Юнги. — Иди. Чимин кивнул. Юнги увидел, как потухли его глаза. Как он сжал губы — те самые губы, которые Юнги целовал. И вышел. Дверь закрылась. Юнги остался один. Он посидел в тишине, сжимая в руке пустую кружку из-под кофе. Потом открыл ящик стола, достал флешку со старыми записями. Вставил в компьютер, надел наушники. Включил ту песню. Голос молодого Юнги пел о том, как страшно остаться одному. «Страшно не остаться, — подумал Юнги. — Страшно привыкнуть и потерять». Он снял наушники. Встал, погасил свет. Запер студию. На улице шёл снег. Крупный, мокрый, таял на лице. Юнги поднял воротник и пошёл домой. Внутри было пусто. Он знал, что сегодня не уснёт. Будет лежать, смотреть в потолок и вспоминать, как Чимин смотрел на него перед уходом. Как надеялся услышать то, что Юнги не смог сказать. «Трус, — сказал он себе. — Ты трус, Мин Юнги». Он достал телефон, открыл чат с Чимином. Написал: «Прости». Посмотрел на слово. Слишком мало. Слишком поздно. Он стёр. Написал: «Ты мне нужен». Сердце колотилось. Он смотрел на экран минуту, другую. Потом стёр и это. Убрал телефон в карман. Снег падал на лицо, таял, смешивался с тем, что он не позволял себе показывать. Дома он не включил свет. Прошёл на кухню, сел в темноте. Достал телефон, открыл заметки. Написал одну строчку: «Он ушёл, а я не сказал. Опять. Когда я научусь?» Посмотрел на текст, подумал и не стёр. Просто закрыл заметки и положил телефон на стол. Лёг в двенадцатом часу. Уснул только под утро, когда за окном начало светать. Ему снился Чимин. Они сидели в студии, и Чимин смеялся — громко, запрокинув голову. Юнги смотрел на него и не мог надышаться. Во сне он не боялся. А Чимин в это время сидел на кухне с Тэхёном и Чонгуком. Пил чай, смотрел в окно. На его запястьях больше не было синяков, но внутри всё ещё ныло. — Он опять ничего не сказал? — спросил Тэхён. — Нет, — ответил Чимин. — Сказал: «Ничего важного». — Идиот, — буркнул Чонгук. — Не идиот, — тихо сказал Чимин. — Просто… не умеет выражать свои чувства. — А ты умеешь? — спросил Тэхён. Чимин промолчал. Он не умел тоже.

Edward Sharpe & The Magnetic Zeros — Home

Суббота началась для Юнги с того, что он не смог встать с дивана. Тело ломило, голова была тяжёлой, а градусник показывал 37,5 — не смертельно, но достаточно, чтобы чувствовать себя разбитым. Он выпил лекарство, укрылся пледом и уставился в потолок. Телефон лежал рядом, экран темный. Он смотрел на него и ждал. Знал, что Чимин напишет. Всегда писал по выходным, даже если просто «как дела?». Юнги ловил себя на том, что уже привык к этим сообщениям. Что без них суббота казалась пустой. Это пугало. Он не хотел зависеть от чужого внимания. Но уже зависел. В три часа пришло сообщение: «Как дела? В студию не идёшь?» Юнги прочитал несколько раз. Пальцы замерли над клавиатурой. Он хотел написать: «Плохо. Приезжай». Но набрал: «Неважно. Температура. Буду дома». И замер в ожидании. А если он не приедет? Если у него свои дела? Если он с кем-то другим? Юнги представил Чимина в кафе с Тэхёном и Чонгуком. Или хуже — с каким-нибудь новым знакомым. Юнги сжал телефон. Через сорок минут в дверь позвонили. Он открыл. На пороге стоял Чимин — раскрасневшийся от мороза, в своей бежевой куртке, с пакетом из аптеки в одной руке и термосом в другой. Его розовые волосы выбивались из-под шапки, и Юнги с трудом удержался, чтобы не убрать их. — Ты один? — спросил Чимин, заходя без приглашения. — А кто мне нужен? — Я принёс лекарства и суп. Тэхён сварил. Говорит, его суп лечит всё, включая разбитое сердце. Юнги усмехнулся — слабо, через силу. «Разбитое сердце, — подумал он. — Если бы Тэхён знал, кто его разбил». — Заходи, — сказал он. Чимин прошёл на кухню, поставил термос на стол. Начал доставать коробки с лекарствами — жаропонижающее, витамины, что-то от кашля. Юнги заметил, что всё это куплено не в одной аптеке: ценники с разных сетей. Чимин ездил по городу, чтобы собрать всё. Ради него. — Ты ел сегодня? — спросил Чимин. — Ел, — соврал Юнги. Он не ел со вчерашнего дня. — Врёшь, — сказал Чимин, не глядя. — Сначала суп. Потом лекарства. Он разлил суп по тарелкам, поставил перед Юнги. Сам сел напротив. — Ты не обязан это делать, — сказал Юнги. — Знаю. — Чимин взял ложку. — Я хочу. Юнги смотрел на него. Чимин ел спокойно, не торопясь, как будто это было обычное дело — прийти к начальнику домой, накормить его, дать лекарства. Как будто между ними ничего не было. Как будто они не трахались в студии, а потом делали вид, что всё нормально. — Твой отец не одобрил бы, — сказал Юнги. — Мой отец не одобряет многое. Это не значит, что я должен делать так, как он хочет. Юнги подумал об мистере Пак. О том, как тот смотрел на него — оценивающе, с презрением. Как будто Юнги был недостаточно хорош для его сына. Как будто он был кем-то, кого нужно терпеть. Юнги ревновал к этому человеку. К его праву называть Чимина сыном. К его праву требовать, чтобы Чимин вернулся. К его голосу, который Чимин слышал с детства. Они поели. Чимин вымыл тарелки, поставил чайник. Вёл себя как дома. Юнги смотрел, как он двигается по кухне — уверенно, без лишней осторожности. Когда он успел изучить, где у Юнги что лежит? Когда он стал своим? — Ложись, — сказал Чимин. — Я посижу, пока не уснёшь. — Я не ребёнок, — сказал Юнги. — Я знаю. Но ты не умеешь отдыхать. Значит, нужен кто-то, кто заставит. Юнги не нашёлся, что ответить. Он лёг на диван, укрылся пледом. Чимин сел в кресло, взял с полки книгу — какую-то старую, на корейском, которую Юнги не открывал годами. — Ты читаешь? — спросил Юнги. — Жду, пока ты уснёшь. Можно читать. Юнги закрыл глаза. В комнате было тихо, только шелестели страницы. Он чувствовал присутствие Чимина — тёплое, спокойное. Не давящее. И думал о том, что Хосок, наверное, тоже знает, где живёт Чимин. И Тэхён. И Чонгук. Юнги ненавидел их всех в эту минуту. За то, что они видят Чимина чаще. За то, что они могут обнимать его без страха. За то, что они не должны притворяться. Он уснул под звук переворачиваемых страниц. Проснулся через час. Чимин сидел в том же кресле, книга лежала на коленях, закрытая. Он смотрел в окно — на снег, который падал крупными хлопьями. Его профиль был спокойным, почти безмятежным. Юнги залюбовался. И тут же одёрнул себя. — Ты ещё здесь, — сказал он. — Я сказал, что посижу, пока не уснёшь. Ты уснул. Но я подумал, что лучше дождаться, когда проснёшься. Юнги сел. Голова была яснее, температура, кажется, спала. Он чувствовал себя разбитым, но внутри — тепло. Не от лекарств. От того, что Чимин был рядом. — Спасибо, — сказал он. — Иди домой. Уже поздно. — Ты будешь есть? — Завтра. Чимин встал, поправил плед на плечах Юнги — естественно, без неловкости. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. Юнги почувствовал тепло даже через ткань. Хотел перехватить его руку. Задержать. Сказать: «Останься». Но не сказал. — Тогда до понедельника, — сказал Чимин. — До понедельника. Чимин ушёл. Юнги остался один. Он сидел на диване, смотрел на пустое кресло, где только что сидел Чимин. На столе стояла кружка с остывшим чаем. Рядом — нетронутая пачка лекарств, которую Чимин купил. Юнги взял её в руки, погладил пальцами. Чимин выбрал самые дорогие. Не пожалел денег. «Он пришёл, потому что я заболел, — подумал Юнги. — Он принёс суп. Он читал книгу. Он ждал, пока я проснусь. Никто никогда не делал этого для меня». Юнги не знал, как назвать то, что он чувствовал. Это не было похоже на благодарность. Или на дружбу. Или на то, что он читал в книгах. Это было просто — тёплое, тянущее где-то в груди. Чувство, которое он давно забыл. Он вспомнил, как Чимин смотрел на него перед уходом. Как его глаза блестели. Как он хотел что-то сказать, но не сказал. Юнги знал это чувство. Оно жило в нём самом каждый день. Он достал телефон, открыл чат с Чимином. Написал: «Спасибо за суп». Отправил. Через минуту пришёл ответ: «Пожалуйста. Выздоравливай». Коротко. Официально. «Выздоравливай». Юнги смотрел на экран и чувствовал, как что-то сжимается внутри. Он хотел большего, но не знал, как просить. Он лёг обратно, укрылся пледом. За окном всё шёл снег. Белый, чистый, как лист бумаги. И Юнги вдруг подумал: «Может быть, я смогу. Может быть, однажды я соберусь с духом и скажу. Не сейчас. Но скоро. Вдруг, он останется.». И не стал спорить с этой мыслью. А Чимин в это время ехал в метро, сжимая в руке телефон. Он прочитал сообщение Юнги пять раз. «Спасибо за суп». Три слова. Без смайликов. Без намёка на что-то большее. Чимин быстро напечатал ответ: «Пожалуйста. Выздоравливай». И ненавидел себя за это. Он вышел из метро, побрёл к дому. Снег падал на лицо, таял. Внутри было пусто. Потому что он сделал первый шаг — приехал, накормил, ухаживал. А Юнги даже не спросил, как он сам. Не спросил, не замёрз ли. Не спросил, почему он приехал. Но Чимин знал почему. Потому что не мог иначе. Потому что даже после всего — после «ничего не было», после «ничего личного» — он всё ещё хотел быть рядом. Потому что любил. И не умел не любить. Он зашёл в подъезд, поднялся на свой этаж. Из квартиры пахло ужином — Чонгук опять готовил. Чимин улыбнулся. Хотя бы дома его ждали. Хотя бы здесь он был нужен. Но Юнги тоже был нужен. И это было больнее всего.

John Legend — All of Me

Юнги вышел на работу в понедельник. Температура спала ещё в воскресенье, но слабость осталась — ломило спину, перед глазами иногда плыло. Он выпил кофе, съел таблетку и пошёл пешком, чтобы проветрить голову. На улице было холодно, снег лежал на крышах, но на асфальте растаял. Небо висело низкое, серое, тяжёлое. Он думал о Чимине. О том, как тот приехал в субботу, ухаживал, читал книгу. О том, как его пальцы поправили плед. О том, как он хотел взять его за руку, но не взял. Юнги ревновал Чимина ко всем, кто видел его чаще, чем он. К Тэхёну, с которым Чимин жил. К Чонгуку, которому Чимин доверял. К Сокджину, с которым Чимин легко смеялся. Даже к Хосоку, который мог подойти и положить руку на плечо, не боясь последствий. Юнги не мог. Он боялся, что если прикоснётся, то не сможет остановиться. Или что Чимин отшатнётся. В студии горел свет. Юнги удивился — он пришёл позже всех. Только открыл дверь, услышал голоса. Из контрольной комнаты доносился говор. Юнги заглянул — там сидел Чимин с ноутбуком на коленях и Сокджин, который пил кофе и что-то рассказывал, размахивая руками. Чимин был в тёмно-синем свитере. Юнги заметил, что этот цвет ему идёт — делает глаза глубже, кожу светлее. Он смотрел на него несколько секунд, пока Чимин не поднял голову. Их взгляды встретились, и Юнги первым отвернулся. — О, явился, — сказал Сокджин. — Живой? Мы слышали, ты заболел. — Уже здоров, — ответил Юнги, проходя к своему месту. Чимин поднял голову от ноутбука. — Ты рано. — Как и ты. — Я хотел разобрать старые файлы, пока никого нет. Не получилось — Сокджин пришёл. — Я принёс новую гитару! — гордо объявил Сокджин, указывая на кейс у стены. — Хочу, чтобы ты послушал. И заодно проведать. Юнги сел за пульт, потёр переносицу. Глаза слезились от слабости. Он чувствовал на себе взгляд Чимина — внимательный, изучающий. — Ты бледный, — заметил Чимин. — Ел сегодня? — Пил кофе. — Это не еда. Чимин встал, вышел и через минуту вернулся с пакетом из пекарни — тем самым, через дорогу. Достал тёплый круассан и протянул Юнги. — Ешь. Юнги хотел сказать, что не голоден, но передумал. Взял круассан, откусил. Миндальный, сладкий. Чимин смотрел, как он ест, и только потом сел обратно. Юнги заметил, как его взгляд задержался на его губах. Или ему показалось? — Ты сегодня как ребёнок, — сказал Сокджин. — Чимин за тобой ухаживает, а ты упираешься. — Я не упираюсь, — сказал Юнги с набитым ртом. — Я ем. — Чудо. Сокджин переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах мелькнуло что-то — понимание? Юнги сделал вид, что не заметил. Они позавтракали втроём. Сокджин рассказывал про свой бар — про нового бармена, который перепутал заказы. Юнги слушал вполуха, жевал круассан и украдкой смотрел на Чимина. Тот сидел спокойно, иногда вставлял короткие реплики. Но Юнги видел, как он иногда касался пальцами своей шеи — там, где месяц назад были следы. Юнги оставил их. Он помнил, как впивался зубами, как хотел, чтобы Чимин не забыл. Чтобы помнил, чей он. Даже если сам Юнги не мог этого сказать. После завтрака Сокджин сыграл на новой гитаре. Акустика звучала тепло, бархатно. Юнги кивнул: — Хорошая. Бери, если хочешь записаться. — Запишем в четверг, — сказал Сокджин. — Ладно, мне пора. Бар открывается через час. Чимин, заходи в гости, я тебе кофе налью за так. — Спасибо, — улыбнулся Чимин. — Обязательно. Юнги почувствовал укол ревности. Сокджин приглашает Чимина в бар, а он — нет. Сокджин может быть открытым, весёлым, беззаботным. А Юнги только и умеет, что молчать и делать вид. Он ненавидел себя за это. Сокджин ушёл. В студии остались только они двое. Тишина стала другой — не рабочей, а напряжённой, как перед грозой. — Как самочувствие? — спросил Чимин, когда дверь закрылась. — Нормально. Рабочее. — Ты в субботу выглядел плохо. Я волновался. Юнги повернулся к нему. Что-то в голосе Чимина заставило его замереть. — Не надо волноваться. Это просто простуда. — Я не только поэтому волновался, — сказал Чимин и замолчал, будто передумал продолжать. Юнги ждал. Сердце билось где-то в горле. — Ты тогда в гостинице, в Кванджу, не договорил. И когда я спросил в пятницу, ты сказал «ничего важного». — Чимин смотрел прямо. — Но я думаю, это было важно. Иначе ты бы не начал. Юнги долго молчал. В голове крутились слова, которые он не хотел произносить. Слишком честные, слишком личные. Он думал о том, как Чимин встал на колени в студии. Как смотрел снизу вверх. Как шептал: «Я хочу тебя». Юнги хотел его до сих пор. Каждую минуту. И боялся этого желания. — Я хотел сказать, — начал Юнги медленно, — что за месяц ты стал… частью студии. Не просто работником. Я привык, что ты рядом. И это пугает. — Пугает? — переспросил Чимин. — Потому что все, к кому я привыкал, уходили. Или я их отталкивал. Не знаю, кто из нас кого. Но в итоге оставался один. Юнги думал о том басисте, Хёнджуне, который уехал. О других стажёрах, которые не выдерживали его характера. О том, что Чимин — единственный, кто остался. И это было страшно. Потому что если и он уйдёт, Юнги не простит себе. — Я не уйду, — сказал Чимин. — Ты не знаешь. — Знаю. Я не ушёл, когда отец приезжал. Не ушёл, когда ты болел. Я здесь. — Он помолчал. — И мне здесь хорошо. Юнги смотрел на него. Внутри что-то сжалось, потом отпустило. Он хотел верить. Хотел, чтобы Чимин остался. Не только в студии — в его жизни. — Спасибо, — сказал он. И добавил: — Покажи мне свой трек. Тот, который ты делал дома. Чимин удивился. — Правда? — Правда. Чимин достал флешку, вставил в компьютер. Открыл файл. Нажал воспроизведение. Из мониторов полилась музыка. Простая, немного сырая, но честная. Пианино, лёгкий бит, голос Чимина — тихий, почти шёпот. Юнги закрыл глаза. Он слышал ошибки в сведении, неровности в ритме, иногда фальшивые ноты. Но за всем этим было что-то живое, настоящее. То, что не купишь за деньги и не выучишь по учебникам. Он думал о том, как Чимин писал этот трек. Наверное, ночами, когда Тэхён и Чонгук спали. Когда никто не мешал. Юнги хотел быть там. Сидеть рядом, слушать, как рождается музыка. Но он не мог. Потому что у него не было права. Когда трек закончился, Чимин спросил: — Ну как? Юнги повернулся к нему. Чимин сидел, вцепившись в подлокотник кресла. Его пальцы дрожали. — Сведение плохое. Бас провален. Вокал местами фальшивит. Чимин опустил взгляд. Юнги увидел, как его губы сжались. Ему захотелось коснуться их. Успокоить. Но он сдержался. — Но, — продолжил Юнги, — это лучшая песня, которую я слышал за последние полгода. Чимин поднял глаза. В них был удивление и надежда. — Правда? — Я не умею врать. — Юнги встал, подошёл к стойке с наушниками. — Давай переделаем сведение. Вместе. Я покажу, как надо. А текст и мелодию не трогай. Они уже правильные. Чимин кивнул. Юнги заметил, что его пальцы перестали дрожать. — Ты чего? — спросил Юнги. — Ничего. — Чимин улыбнулся. — Просто ты первый человек, который сказал, что моя музыка чего-то стоит. Даже отец не говорил. Юнги хотел сказать: «Твой отец слепой». Или: «Ты гений». Но промолчал. Вместо этого сел за пульт, открыл проект Чимина и начал показывать, как править ошибки. Они работали до вечера. Чимин слушал, запоминал, иногда спорил. Юнги позволял себе уступать в мелочах — потому что Чимин иногда оказывался прав. Это было новое чувство: не единолично решать, а делить ответственность с кем-то, кому доверяешь. Юнги думал о том, что, возможно, он доверяет Чимину больше, чем кому-либо. И это было страшно. Потому что доверие — это уязвимость. А он не привык быть уязвимым. К шести часам трек звучал иначе. Лучше. Чище. — Теперь можно отправлять? — спросил Чимин. — Куда? — На конкурс молодых авторов. Я слышал, приём заявок до конца месяца. Юнги посмотрел на него. Конкурс. Там будут другие авторы. Другие люди, которые увидят Чимина. Которые будут с ним общаться, смеяться, может быть, даже флиртовать. Юнги почувствовал знакомый укол ревности. — Ты хочешь участвовать? — Хочу. Но боялся, что не готов. — Теперь готов, — сказал Юнги. — Отправляй. Чимин собрал файлы, заполнил заявку на сайте. Юнги сидел рядом, смотрел, как он печатает. Пальцы бегали по клавишам быстро, уверенно. Юнги подумал о том, что эти пальцы касались его тела. Что они гладили его спину, сжимали плечи. Он отогнал воспоминание. — Готово, — сказал Чимин, нажимая «отправить». — Спасибо. — За что? — За то, что поверил. И за то, что научил. Юнги усмехнулся. — Ты сам научился. Я только показал, куда смотреть. Они помолчали. В студии стало темнеть, за окном зажглись фонари. Снег падал крупными хлопьями. — Иди домой, — сказал Юнги. — Выспись. Завтра будем работать над заказом. — А ты? — Я ещё немного посижу. Доделаю вчерашнее. Чимин встал, надел куртку. На пороге обернулся. Юнги заметил, как он колеблется. — Юнги. — Да. — Ты говорил, что у тебя есть старая флешка с твоей музыкой. Помнишь? — Помню. — Тот «другой раз»… он уже наступил? Юнги посмотрел на него. Чимин стоял в дверях, и в его глазах было не любопытство — что-то другое, более тёплое. Желание понять. Принять. — Наступил, — сказал Юнги. Он открыл ящик стола, достал чёрную флешку. Подержал её в руке. Там была его старая музыка — юношеская, наивная, полная надежд, которые не сбылись. Он никогда никому её не давал. Но Чимин был другим. — Возьми. Послушай дома. Не здесь. Чимин взял флешку, сжал в ладони. Его пальцы дрожали. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Иди. Чимин кивнул и вышел. Юнги остался один. Он сидел в тишине, смотрел на пульт, на мониторы, на стул, где только что сидел Чимин. Думал о том, что отдал ему часть себя. Свою старую музыку, свои старые слова. Это было страшно — открываться так, без защиты. Но почему-то не хотелось забирать обратно. Он выключил свет, вышел из студии. На улице снова шёл снег — крупный, пушистый. Юнги поднял лицо, и снежинки таяли на щеках. Он шёл к метро и думал о том, что Чимин сейчас, наверное, сидит в своей комнате, слушает его песни. Что он узнаёт его таким, каким Юнги был когда-то. До того, как научился прятать чувства. «Может, он поймёт, — подумал Юнги. — Может, не испугается». Дома он сварил рамён, съел, лёг на диван. Включил телевизор, но не смотрел. Вспоминал, как Чимин сказал: «Ты первый человек, который сказал, что моя музыка чего-то стоит. Даже отец не говорил». «А мне никто не говорил, — подумал Юнги. — Никогда». Он закрыл глаза и уснул под тихий шум за окном. Ему снился Чимин. Они сидели в студии, и Чимин слушал его старые песни. И улыбался. Во сне Юнги не боялся. Во сне он мог сказать всё, что молчал наяву. Но это был только сон.

Whitney Houston — I Will Always Love You

Через две недели после того, как Чимин отправил заявку, Юнги заметил, что тот стал нервным. Не сильно — просто чаще смотрел в телефон, иногда вздыхал ни с того ни с сего, и пару раз Юнги ловил его на том, что он сидит и смотрит в одну точку, не работая. Юнги сам нервничал. Не показывал, конечно. Но внутри всё кипело. Конкурс — это другие люди. Другие авторы, продюсеры, зрители. Все они будут смотреть на Чимина. Слушать его. Возможно, кто-то захочет с ним работать, заберёт его. Юнги боялся этого. Боялся, что Чимина заметят, и он уйдёт. Не из студии — из его жизни. — Что с тобой? — спросил Юнги в четверг утром, когда Чимин в пятый раз за час проверил почту. — Ничего. Жду ответа с конкурса. — Сказали, когда будет? — До конца недели. — Тогда расслабься. От тебя не зависит. Чимин отложил телефон, но расслабиться не получилось. Он крутил ручки на пульте, хотя проект, над которым они работали, уже был готов. Юнги смотрел на его пальцы. Те же пальцы, которые гладили его спину. Которые он хотел чувствовать каждую ночь. — Хочешь, съездим куда-нибудь? — спросил Юнги. Чимин поднял голову. — Куда? — Не знаю. За город. Подышим воздухом. Ты когда последний раз был за городом? — Давно. Ещё с родителями. — Тогда поехали в субботу. Я знаю одно место. Тишина. Лес. Чимин посмотрел на него с удивлением. Юнги редко предлагал что-то вне работы. Это был риск. Слишком личное. Но он хотел побыть с Чимином наедине. Без студии, без пульта, без Хосока и Сокджина. Только вдвоём. — Ты приглашаешь меня за город? — переспросил Чимин. — Приглашаю. Отказаться можно. — Я не отказываюсь. — Чимин улыбнулся впервые за день. — Поехали. В субботу утром Юнги заехал за Чимином на своей старой машине. Чимин вышел из подъезда в тёплой куртке и пёстром шарфе. — Это тебе Тэхён подарил? — спросил Юнги, когда Чимин сел в машину. — Чонгук связал. Сказал, что я мёрзну. Юнги усмехнулся, но внутри кольнуло. Чонгук связал ему шарф. Чонгук заботится. А Юнги только и умеет, что возить за город. Он завёл двигатель. Дорога заняла час. Они выехали за город, миновали деревни, и наконец Юнги свернул на просёлочную дорогу. Машину трясло, Чимин держался за ручку, но не жаловался. Остановились на поляне. Сосны, снег, тишина. Юнги вышел, закурил. Чимин отошёл немного, вдохнул. — Я сюда иногда приезжаю, когда совсем плохо, — сказал Юнги. — Никто не звонит, не пишет. Только лес. — Почему ты никому не говорил про это место? — Не хотел, чтобы его засоряли. — А мне сказал. — Ты не засоряешь. Они пошли по тропинке. Снег скрипел. Чимин шёл впереди, иногда оглядывался. Юнги смотрел на его спину, на шарф, на розовые волосы, выбивающиеся из-под шапки. Думал о том, что скоро Чимин будет на сцене. На него будут смотреть сотни людей. Юнги ревновал уже сейчас. К этим незнакомцам, которые увидят Чимина таким, каким его видит только он. — А ты сюда один приезжаешь? — спросил Чимин. — Один. — Не скучно? — Скучно. Но лучше одному, чем с кем попало. Чимин остановился, повернулся. — А со мной не скучно? — Нет, — сказал Юнги. — С тобой не скучно. Они сели на камень у ручья. Вода текла быстро, тёмная. Чимин попросил рассказать о себе. Юнги долго молчал. Потом сказал про пианино, про сцену. Про то, что не любит, когда на него смотрят. — А я люблю, — сказал Чимин. — Когда смотрят. Но только если те, кто мне нравится. — А те, кто не нравится? — Тех я просто не замечаю. Юнги подумал: «А меня ты замечаешь? Или я для тебя просто начальник?» Они сидели молча. Чимин спросил про женитьбу. Юнги ответил, что не было вариантов. — А сейчас? Юнги посмотрел на него. Сейчас есть работа. И ты. Этого достаточно, чтобы не чувствовать себя одиноким. Он не сказал «ты мне нужен». Сказал «этого достаточно». Чимин протянул руку и убрал снежинку с его волос. Просто, без стеснения. — Ты не один, — сказал он. Юнги не ответил. Внутри стало тепло. Но страх никуда не делся. Они вернулись в город к вечеру. Чимин попросил высадить у студии — проверить почту. На мониторе горело письмо. Чимин открыл, прочитал и замер. — Что там? — спросил Юнги. Чимин повернулся. Лицо белое. — Прошёл. Во второй тур. Юнги подошёл, посмотрел. Сердце ёкнуло. Он обрадовался. И тут же испугался. Второй тур — это ещё больше людей. Ещё больше шансов, что Чимина заметят. Что его заберут. — Это же хорошо, — сказал он. — Я не знаю, — Чимин сел на диван. — Я не готов. — А ты — тот, кто написал лучшую песню за последний год, — сказал Юнги. — Не ной. Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что я рядом. Чимин поднял глаза. — Ты поедешь со мной? — Поеду. Если хочешь. — Хочу. Юнги кивнул. И подумал: «Поеду. Буду стоять за кулисами. Смотреть, как ты сияешь. И бояться, что после этого я тебе больше не буду нужен». Они репетировали каждый день. Чимин пел, Юнги слушал, поправлял. Иногда спорили. Чимин злился, но потом соглашался. Юнги замечал, как Чимин волнуется. Как его голос иногда срывается. Как он сжимает кулаки, когда не получается. И каждый раз хотел обнять его. Сказать: «Всё будет хорошо. Я с тобой». Но вместо этого говорил: «Давай ещё раз. Со второго такта». В пятницу перед конкурсом Чимин не спал всю ночь. Юнги узнал об этом от Тэхёна — тот написал: «Он в порядке, но не спал. Ты бы ему написал». Юнги написал: «Завтра в девять у входа. Не опаздывай». Чимин ответил: «Спокойной ночи». Юнги смотрел на экран и думал: «Я люблю тебя». Не написал. Юнги встретил его у входа в концертный зал. Чимин был бледным, но собранным. — Ты рано, — сказал Чимин. — Я всегда рано. Они зашли внутрь. Участники — молодые, красивые, уверенные. Юнги смотрел на них и ревновал. К парню с гитарой, который улыбнулся Чимину. К девушке с планшетом, которая спросила, откуда он. К каждому, кто смотрел на Чимина дольше секунды. — Не сравнивай, — сказал Юнги. — Ты не они. Чимина вызвали третьим. Он вышел на сцену. Юнги встал у стены, скрестил руки. Смотрел, как Чимин берёт микрофон. Как закрывает глаза. Как поёт. Песня была о нём. О Чимине. О том, как он ищет своё место. О том, что даже когда страшно, нужно идти. Юнги слушал и чувствовал, как к горлу подступает комок. Он не плакал. Не здесь. Когда Чимин закончил, в зале повисла тишина. А потом аплодисменты. Юнги улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не скрывая. Чимин спустился со сцены, подошёл к нему. — Как я? — Ты был лучшим, — сказал Юнги. — Я не вру. Чимин обнял его. Крепко, дольше, чем нужно. Юнги не отстранялся. Стоял, чувствуя тепло его тела через пальто. И думал: «Не уходи. Не сейчас. Никогда». — Пойдём, — сказал он, когда Чимин отпустил. — Замёрзнешь. — Ты тоже замёрз. — Я всегда мёрзну. В студии Чимин сварил кофе. Они сели в темноте. Юнги открыл ноутбук, запустил проект. Аранжировка, которую он делал тайком. «Чужой», но теперь с голосом Чимина. — Это я? — спросил Чимин. — Ты. Украл твою демку. — Позаимствовал. Чимин слушал. Юнги смотрел на него — на его лицо, освещённое экраном. На губы, которые шептали слова их общей песни. На глаза, которые блестели. — Это наша песня, — сказал Чимин. — Наша, — согласился Юнги. Чимин положил голову ему на плечо. Юнги не отодвинулся. — Не усни, — сказал он. — Не усну. Я хочу запомнить этот момент. — Запомни. Они сидели так до утра. Юнги смотрел, как за окном светает. Слушал дыхание Чимина. И думал о том, что, возможно, это и есть счастье. Не громкое, не яркое. Тихое. Когда ты не один. Утром Чимин встал, потянулся. — Мне пора. — Завтра работа, — напомнил Юнги. — А после работы? — После работы будем записывать твою песню. — Мою? — Нашу, — поправил Юнги. Чимин улыбнулся. На пороге обернулся. — Юнги. — М? — Ты не один. — Я знаю. — Повтори. Юнги встал, подошёл к нему. Взял за руку. Пальцы Чимина были холодными. — Я не один. Ты рядом. Чимин кивнул и вышел. Юнги остался один. Включил их песню. Послушал. Потом выключил свет, закрыл студию и пошёл домой. Снег всё падал. Белый, чистый. Юнги подумал: «Может быть, однажды я скажу. Может быть, сегодня. Или завтра. Или никогда». Он не знал. Но внутри было тепло. Потому что Чимин был рядом. И это было главное.

James Bay — Let It Go

Письмо пришло во вторник утром. Чимин сидел в студии, пил остывший кофе и смотрел на экран ноутбука, не решаясь нажать на письмо с темой «Конкурс молодых авторов — результаты второго тура». Он смотрел на него уже пять минут. Может, десять. Юнги работал за пультом, но краем глаза следил за Чимином. Он уже знал, что там. Знал, что Чимин прошёл. Но не торопил. Потому что тоже боялся. Не за Чимина — за себя. Если Чимин поедет в Пусан, то там будет его семья. Его прошлое. Люди, которые имеют на него право. Юнги не имел никакого права. Только то, что Чимин давал ему сам. — Ты так и будешь на него смотреть? — спросил Юнги, не оборачиваясь. — Боюсь. — Чего? — Что там «нет». — Тогда там будет «нет». Ты не станешь другим от того, что откроешь письмо или не откроешь. Чимин знал, что он прав. Это злило. Он глубоко вдохнул, нажал. «Уважаемый Пак Чимин, поздравляем! Вы прошли в финал конкурса молодых авторов…» Он не дочитал. Откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. Юнги наблюдал за ним. Видел, как дрожат его пальцы. И внутри у него всё сжалось. Он прошёл. Теперь он поедет в Пусан. Увидит родителей. А они увидят его. И, может быть, захотят забрать. Или он сам захочет остаться. — Прошёл? — спросил Юнги, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прошёл. — Я знал. Чимин убрал руки. Смотрел в потолок. Внутри было странное чувство — не радость, не облегчение. Что-то тяжёлое, вязкое. Потому что финал был в Пусане. Дома. Там, где родители, которые не верят в него. Где улицы, по которым он ходил ребёнком. Где он впервые написал песню, которую никто не услышал. — Финал в Пусане, — сказал он. Юнги повернулся. — Это твой город. — Поэтому и страшно. Юнги не стал говорить «не бойся». Вместо этого он встал, подошёл, сел на край стола напротив Чимина. Близко. Так, что их колени почти касались. Чимин не отодвинулся. Юнги заметил это и почувствовал, как внутри разливается тепло. Он боялся этого тепла. Оно делало его уязвимым. — Расскажи, — сказал он. — Что? — Почему страшно. Чимин помолчал. Смотрел на свои руки. На запястья — там, где синяки давно прошли, но Юнги помнил их. И знал, что Чимин тоже помнит. — Потому что я не хочу, чтобы они видели, как я проваливаюсь. А если не провалюсь — не хочу, чтобы они думали, что это просто так. Я хочу, чтобы они поняли. Но боюсь, что даже если я выиграю, они не поймут. Юнги слушал и думал о том, что он, в отличие от родителей, понял. Понял с первого дня. Понял, когда читал заметки Чимина на общем компьютере. Понял, когда увидел, как он работает. Понял, когда впервые поцеловал его в студии. Но он не умел говорить такие вещи. Вместо этого сказал: — Ты не можешь заставить их понять. Ты можешь только сделать то, что должен. Остальное — не твоя ответственность. Чимин поднял голову. Посмотрел на Юнги. Его глаза были влажными, но он не плакал. — А ты понял? Юнги не отвел взгляд. Он мог бы сказать «да». Мог бы сказать «я понял, что ты — лучшее, что случилось со мной». Но сказал: — Я понял в первый день, когда услышал твои заметки. Чимин замер. — Какие заметки? — Ты забыл закрыть файл на общем компьютере. В первую неделю. Чимин почувствовал, как кровь прилила к щекам. Юнги смотрел на его покрасневшие щёки и думал: «Какой же ты красивый, когда смущаешься. Жаль, что я не могу говорить тебе это каждый день». — Ты читал? — Случайно. — И не сказал? — А что я должен был сказать? «Ты пишешь обо мне стихи»? Чимин закрыл лицо руками. Юнги видел, как его уши покраснели. Ему захотелось коснуться их. Поцеловать. Но он сдержался. — Я теперь никогда не смогу на тебя смотреть, — пробормотал Чимин из-под ладоней. — Смотри, — ответил Юнги. — Я не против. Чимин убрал руки. Юнги сидел на столе, спокойный, как всегда. Но в уголках его глаз Чимин заметил что-то новое. Мягкость. Или нет — не мягкость. Внимание. Как будто он действительно смотрел на Чимина, а не сквозь. Юнги заметил, как Чимин изучает его лицо. И испугался, что тот прочитает его мысли. Отвернулся к монитору. — Ладно, — сказал Чимин, чтобы сменить тему. — Мне нужно готовиться. Песня есть. Но одного голоса мало. — Что ты хочешь? — Я хочу танец. Полноценный номер. С танцорами. Юнги поднял бровь. Танцоры. Другие парни, которые будут двигаться вокруг Чимина. Касаться его. Смотреть на него. Юнги почувствовал, как внутри поднимается ревность. Он не имел права запрещать. Не имел права говорить: «Я не хочу, чтобы другие к тебе прикасались». Потому что он не был никем. Просто начальником. Просто тем, с кем Чимин переспал однажды. И с тех пор они делали вид, что ничего не было. — Ты не танцор, — сказал он. — Научусь. — За месяц? — За месяц. Юнги смотрел на него долго. На его решительное лицо, на сжатые губы. Подумал: «Если он захочет, он научится. Он упрямый. Как я. Может, поэтому он мне и нравится». — Тогда начинай, — сказал он. И отвернулся к пульту, чтобы не видеть, как Чимин улыбается. Потому что от этой улыбки у него перехватывало дыхание. И он боялся, что однажды Чимин подарит её кому-то другому. Тому, кто не будет бояться. Тому, кто скажет: «Я люблю тебя». А Юнги будет стоять в стороне и смотреть. Он не знал, что Чимин в этот момент тоже смотрел на него. И думал: «Почему ты молчишь? Почему не скажешь, что я тебе нужен? Почему я сам не могу сказать?» Они оба молчали. И это молчание было громче любых слов.

Sam Smith — Too Good at Goodbyes

Чимин позвонил отцу на следующий день. Сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел на серое небо и слушал гудки. Тэхён и Чонгук были на кухне — специально оставили его одного. — Алло? — голос отца был ровным, без интонации. — Пап, привет. — Чимин сжал край подоконника. — Мне нужна твоя помощь. Отец молчал. Чимин знал это молчание — оно означало «говори дальше, я слушаю, но ничего не обещаю». Он выдохнул и выложил всё. Конкурс, финал в Пусане, песня, которую он написал. И то, что ему нужна команда танцоров — десять человек. Назвал сумму. Большую. Такую, что самому стало неловко. — Ты уверен, что это нужно? — спросил отец после долгой паузы. — Уверен. — Почему десять? — Потому что песня требует масштаба, — сказал он. — Это не просто выступление. Это спектакль. История, которую я хочу рассказать. И она не терпит полумер. Отец молчал так долго, что Чимин услышал, как на кухне Тэхён что-то уронил. Чонгук выругался шёпотом. Быт. Жизнь. Которая шла своим чередом, пока Чимин решал, быть ему или не быть. — Я переведу деньги, — сказал отец наконец. — Но, Чимин… — Что? — Если ты проиграешь — не бросай музыку. Просто… будь готов, что это не твоё. Чимин закрыл глаза. Внутри поднялось что-то тёплое и горькое одновременно. Отец сказал «не бросай». Это уже было много. Он не сказал «ты справишься», но сказал «не бросай». Чимин знал, что для отца это почти признание. — Это моё, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я знаю. Отец не ответил. Положил трубку. Чимин смотрел на экран телефона, где высветилось уведомление о переводе. Деньги пришли через час. Он не стал никому рассказывать об этом разговоре. Только вечером, когда Тэхён спросил, всё ли в порядке, Чимин кивнул и сказал: — Отец согласился. Не полностью, но согласился. Тэхён хотел что-то добавить, но передумал. Просто положил руку на плечо Чимина и сжал. Чонгук молча поставил перед ним чашку с горячим чаем.

Lewis Capaldi — Someone You Loved

Хореографа звали Хе Джин. Она работала с несколькими известными группами, была требовательной и резкой. Чимин пришёл к ней в зал, показал песню, объяснил идею: ложь, самообман, разрыв с прошлым, освобождение. — Ты когда-нибудь танцевал? — спросила она. — Нет. — Совсем? — Совсем. Хе Джин посмотрела на него с сомнением. — У тебя месяц. Если через неделю я не увижу прогресс — мы сократим номер. — Я сделаю, — сказал Чимин. — Мне нужно. Первые три дня были адом. Чимин не мог повторить ни одной связки. Ноги путались, руки жили своей жизнью, он постоянно смотрел под ноги, сбивался с ритма, падал. Танцоры — профессионалы, десять человек, которые двигались как единый организм — смотрели на него с жалостью. — Ты слишком напряжён, — говорила Хе Джин. — Танец — это не про контроль. Это про то, чтобы отпустить. — Я не умею отпускать. — Научись. На четвёртый день Чимин пришёл в зал и увидел Юнги. Тот сидел на скамейке у стены с термосом. — Ты зачем? — спросил Чимин. — Смотреть. — Тебе не скучно? — Нет. Чимин репетировал. Юнги сидел молча, не мешал, не комментировал. Просто присутствовал. И Чимин вдруг почувствовал, что стало легче. Не потому, что Юнги что-то делал. А потому, что он был здесь. На седьмой день Чимин поймал ритм. Он не понял, как это произошло. Просто в какой-то момент перестал думать. Тело двигалось само — руки плавно перетекали из одного жеста в другой, ноги скользили по полу, голова поворачивалась ровно в нужный момент. Он поймал своё отражение в зеркале и не узнал себя. Он был гибким. Тягучим. Красивым. — О, — сказала Хе Джин, останавливая музыку. — Это мне уже нравится. Чимин стоял, тяжело дыша, и смотрел на своё отражение. Потом перевёл взгляд на Юнги. Тот сидел на скамейке, не двигаясь. Но Чимин заметил, как его пальцы сжались на коленях. — Ты смотрел? — спросил Чимин. — Смотрел, — ответил Юнги. — И как? Юнги помолчал. — Ты похож на воду. Чимин не знал, что это значит, но внутри стало тепло.

Halsey — Without Me

Следующие две недели Чимин жил в режиме «студия — танцевальный зал — дом — сон четыре часа». Он репетировал с утра до вечера, потом ехал в студию помогать Юнги с заказами, потом возвращался в зал и репетировал до полуночи. Юнги не уговаривал его отдыхать. Вместо этого он начал приезжать на каждую репетицию. Садился на скамейку у стены, ставил перед собой термос и просто смотрел. Иногда Чимин ловил его взгляд в зеркале. Он не отводил глаза. Однажды после репетиции Чимин сел рядом с ним на скамейку. Пил воду, тяжело дышал. — Ты каждый день приезжаешь, — сказал он. — Да. — Почему? Юнги повернулся к нему. В полумраке зала его лицо казалось другим — мягче, открытее. — Потому что ты стараешься. Потому что я вижу, как это важно для тебя. Потому что… — Он замолчал. — Что? — Ничего. Потому что я хочу быть здесь. Чимин смотрел на него. Хотел спросить, что это значит, но не спросил. Боялся ответа. Или боялся, что ответа не будет. За три дня до отъезда они собрались на кухне у Чимина. Тэхён, Чонгук, Юнги. Чимин сидел на подоконнике, сжимая кружку с чаем. — Вы едете со мной? — спросил он. — Мы? — переспросил Тэхён. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Я хочу, чтобы вы были рядом. — Тогда едем, — сказал Чонгук. — Кто за тебя будет болеть, если не мы? Чимин посмотрел на Юнги. — Ты тоже? — Я тоже. — А Сокджин? Хосок? Намджун? Юнги усмехнулся. — Сокджин уже купил билеты. Хосок тоже. Намджун сказал, что ему нужно в Пусан по делам. Каким — не уточнил. Чимин улыбнулся. — У меня будет целая группа поддержки, — сказал он. — У тебя, — поправил Юнги. — У тебя будет группа поддержки.

Lana Del Rey — Video Games

Поезд в Пусан отправлялся рано утром. Чимин не спал всю ночь — сидел на кухне, смотрел в окно. Тэхён вышел в три, увидел свет, сел рядом. — Не можешь? — Нет. — Боишься? — Да. Не конкурса. А того, что они не придут. Тэхён взял его за руку. — Если не придут — это их потеря. Но они придут. Я чувствую. — Откуда ты знаешь? — Потому что они твои родители. Даже если они не понимают, они любят тебя. Придут. Чимин не ответил. Сидел, сжимая холодную кружку. На вокзале их встречали Юнги, Сокджин, Хосок и Намджун. Сокджин принёс пакет с едой («в поезде будет голодно»), Хосок — чемоданчик с оборудованием («на всякий случай»), Намджун — книгу, которую так и не начал читать. Юнги — ничего, кроме себя. Они сели в поезд. Сокджин сразу начал раздавать бутерброды, Хосок проверял что-то в телефоне, Намджун смотрел в окно. Тэхён и Чонгук устроились рядом, держались за руки. Чимин и Юнги сидели напротив. — Ты бледный, — сказал Юнги. — Не спал. — Поешь. — Не могу. Юнги взял бутерброд из пакета Сокджина, протянул Чимину. — Съешь хотя бы половину. Чимин взял. Откусил. Жевал без вкуса. — Помнишь, как ты опоздал в первый день? — спросил Юнги. — Помню. — Ты тогда боялся, что я тебя выгоню. — И не выгнал. — Не выгнал. — Юнги помолчал. — Знаешь почему? — Почему? — Потому что ты пришёл с кофе. И потому что ты не врал, что опоздал из-за поезда. Ты просто сказал правду. — Я всегда говорю правду. — Я знаю. Они смотрели друг на друга. Поезд стучал колёсами, за окном проплывали поля. — Юнги, — сказал Чимин. — Что? — Спасибо, что ты здесь. Юнги кивнул. Ничего не ответил. Но его пальцы, лежащие на столике, чуть сдвинулись в сторону Чимина. Не коснулись. Просто стали ближе.

The 1975 — Somebody Else

В Пусане было теплее, чем в Сеуле. Ветер пах морем и водорослями — знакомый запах, от которого у Чимина сжалось горло. Он вышел из поезда, замер на платформе. — Ты в порядке? — спросил Юнги. — Да. Просто… я дома. Они заселились в гостиницу. Чимин получил отдельный номер — организаторы оплатили участникам. Танцоры приехали отдельно, встретились у зала вечером. Зал был старым, с деревянными креслами и высокой сценой. Чимин поднялся на неё, постоял в центре. Включили свет — прожекторы ударили в лицо, ослепили. — Здесь будут сидеть люди, — сказал он. — Много людей, — ответил Юнги. Он стоял в первом ряду, закинув руки на спинки кресел. — Но ты не смотри на них. — А на кого смотреть? — На меня. Я буду за кулисами. Сразу за выходом. — Чтобы ты знал, что я рядом, — закончил Чимин. Юнги посмотрел на него. — Ты запомнил. — Я всё запоминаю, что ты говоришь. Юнги не ответил. Отвернулся к сцене. Вечером они репетировали с танцорами. Чимин прошёл номер дважды. Хе Джин осталась довольна. — Ты готов, — сказала она. — Завтра выйдешь и сделаешь это. — А если я забуду? — Не забудешь. Твоё тело помнит. Ты вложил в это слишком много, чтобы забыть. После репетиции они пошли ужинать. Сокджин заказал морепродукты — гребешки, осьминога, рисовые лепёшки. Чимин почти не ел. Сидел, крутил в руках палочки. — Ты должен поесть, — сказал Хосок. — Не лезет. — Тогда выпей воды. Чимин выпил. Тэхён сидел рядом, сжимал его руку под столом. — Завтра ты выйдешь на сцену, — сказал он. — Твои родители увидят тебя. И всё изменится. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты изменился. За эти месяцы. Ты стал другим. Они это увидят. Чимин посмотрел на Юнги. Тот пил чай, смотрел в окно. Но Чимин знал — он слушает.

Troye Sivan — Strawberries & Cigarettes

Чимин не спал. Лежал в темноте своего гостиничного номера, смотрел в потолок, считал удары собственного сердца. Они отдавались где-то в висках, в груди, в кончиках пальцев. Каждая минута тянулась час. Каждый час — вечность. За окном шумел незнакомый город — Пусан, его родной город, который сейчас казался чужим. В три ночи он сел на кровати, включил прикроватную лампу. Тёплый жёлтый свет упал на его бледное лицо, на розовые волосы, которые он машинально поправил. Он взял телефон. Нашёл контакт Юнги. Нажал вызов. — Ты спишь? — Нет, — ответил Юнги. Голос был низким, чуть хриплым, но совершенно бодрым. Как будто он тоже не смыкал глаз. — Можно я приду? Пауза. Три удара сердца. — Да. Чимин встал, натянул толстовку поверх футболки, в которой спал. Вышел в коридор. Гостиница замерла в ночной тишине — только вентиляция гудела где-то вдалеке и редкие шаги за стеной. Он прошёл до конца коридора, постучал в дверь номера Юнги. Дверь открылась почти сразу. Юнги стоял на пороге в серой футболке и мягких домашних штанах, босиком. Без своей обычной брони — чёрных футболок с длинными рукавами и настороженного взгляда. Сейчас он выглядел моложе. И очень уставшим. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, но его глаза — темно-карие, почти черные — смотрели на Чимина с такой теплотой, от которой у того перехватило дыхание. — Заходи, — сказал Юнги, отступая в сторону. Чимин шагнул внутрь. Номер был таким же, как его собственный — стандартная гостиничная комната с большой кроватью, столом у окна и запахом нейтрального освежителя воздуха. Но здесь, в присутствии Юнги, это пространство казалось другим — тёплым, почти родным. Чимин сел на край кровати. Юнги сел рядом. Расстояние между ними было минимальным — Чимин чувствовал тепло его тела, слышал его дыхание. — Не можешь уснуть? — спросил Юнги. — Нет. — Я тоже. Они помолчали. Тишина не была неловкой — скорее тяжёлой, как одеяло перед бурей. — Я боюсь, — сказал Чимин. Голос дрожал. — Я знаю. — Не конкурса. А того, что после. Что бы ни случилось — это станет реальностью. Я или победитель, или тот, кто проиграл. И то, и другое — навсегда. Юнги повернулся к нему. В полумраке номера, освещённого только уличными фонарями через неплотно зашторенное окно, его лицо казалось вырезанным из камня. Но глаза были живыми — в них Чимин видел страх, нежность и что-то ещё, чему он боялся дать имя. — Ты уже победитель, — сказал Юнги. — Не из-за конкурса. Из-за того, что ты сделал. Ты научился танцевать за месяц. Ты написал песню, от которой у меня перехватывает дыхание. Ты пришёл в студию нищим стажёром и стал… — Он замолчал. — Стал кем? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. Чимин заметил, как дёрнулся его кадык. — Стал тем, без кого я не могу работать. Чимин замер. Сердце забилось где-то в горле — тяжело, гулко, как молот. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. — Что это значит? — спросил он, почти шёпотом. — Не знаю, — ответил Юнги, и его голос дрогнул. — Я не умею называть такие вещи. Но это значит что-то. Они сидели в тишине. За окном начинало светать — небо на востоке серело, звёзды потускнели. Чимин чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. — Юнги, — сказал он. — М? — Можно я скажу? — Говори. Чимин повернулся к нему всем телом. Взял его руку — холодную, с длинными пальцами, — и сжал в своих ладонях. Посмотрел прямо в глаза. — Я тоже не умею называть такие вещи. Но я хочу, чтобы ты знал: ты первый человек, который увидел меня. Не сына своих родителей. Не студента. А просто меня. И я… — Он запнулся, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Мне не всё равно, что ты думаешь. Мне не всё равно, рядом ты или нет. И я боюсь, что после завтрашнего дня что-то изменится. Или не изменится ничего, и мы так и будем притворяться, что между нами пустота. Юнги не ответил. Он просто смотрел на Чимина — и в его взгляде не было обычной защиты, ни привычной колючей брони. Он был открытым, раненым, голодным. Чимин увидел это и понял: они оба боятся. Оба не знают, как сделать следующий шаг. Он наклонился первым. Поцелуй начался медленно — как вопрос, который боишься задать. Губы Юнги были сухими и прохладными, но через мгновение они стали горячими, влажными, жадными. Юнги притянул Чимина за затылок, пальцы запутались в розовых волосах, сжались — не больно, а крепко, собственнически. Чимин застонал ему в рот, и этот стон разбудил что-то в Юнги. Поцелуй углубился. Юнги навалился на Чимина, толкнул его на кровать, оказался сверху. Чимин чувствовал тяжесть его тела, слышал, как его сердце колотится — так же бешено, как его собственное. Юнги целовал его так, словно хотел проглотить, словно боялся, что Чимин исчезнет, если разомкнуть губы. Язык скользнул в рот Чимина, встретился с его языком — влажный, настойчивый танец, от которого у Чимина потемнело в глазах. Он провёл рукой по спине Юнги, чувствуя под тонкой тканью футболки горячую кожу, напряжённые мышцы. Юнги выдохнул ему в губы — хрипло, прерывисто — и Чимин понял, что он тоже на грани. Не от желания — от всего сразу. От страха, от нежности, от долгого молчания, которое наконец прорвалось. Они целовались, пока не закончился воздух. Чимин отстранился первым, тяжело дыша. Юнги уткнулся лицом в его шею, и Чимин почувствовал влагу — не слёзы, нет, просто горячее дыхание, от которого кожа покрывалась мурашками. — Теперь иди, — сказал Юнги, не поднимая головы. Голос его сел, стал низким, почти неузнаваемым. — Иди. Я буду за кулисами. Я всегда буду за кулисами. Чимин провёл рукой по его волосам, поцеловал в макушку. Встал. Его губы горели, сердце всё ещё колотилось, но внутри появилось что-то новое — не страх, не надежда, а странное спокойствие. Потому что теперь он знал: что бы ни случилось завтра, Юнги будет там. За кулисами. Ждать. Он вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Гостиница всё так же молчала. На улице уже серело. Чимин пошёл к своему номеру, чувствуя на губах вкус — горьковатый, тёплый, юнгиевский. Он улыбнулся. Впервые за последние сутки.

Harry Styles — Sign of the Times

Гримёрка пахла лаком для волос, пудрой и чужими духами — сладкими, приторными, которые оставила предыдущая участница. Чимин сидел перед большим зеркалом в круге ярких лампочек, и его лицо в этом холодном белом свете казалось бледным, почти прозрачным. Визажист — женщина лет сорока с быстрыми, уверенными руками — наносила тональный крем, и её пальцы скользили по его коже мягко, профессионально. Чимин смотрел на своё отражение и видел не того мальчика, который год назад уехал из Пусана с одним рюкзаком и кучей страхов. Он видел кого-то другого. Взрослее. Твёрже. Глаза стали глубже, линии скул — острее, и даже розовые волосы, которые когда-то были вызовом, теперь выглядели естественно, как часть его самого. Чимин был одет в эффектный фиолетовый костюм, состоящий из широких брюк со стрелками и высокой талией, и блуза с глубоким V-образным вырезом, обнажающим грудь. На шее висит тонкая цепочка с кулоном. На талии широкий пояс, придающий фигуре выразительность. Блуза имеет драпированные элементы и длинный пояс, свисающий сбоку. Ноги босые, что является частью выступления. Фигура подтянутая, что можно заметить по очертаниям мышц на груди. Визажист закончила, убрала кисти, похлопала его по плечу и вышла. Чимин остался один. Через минуту в дверь заглянул Тэхён. — Готов? — спросил он. — Почти, — ответил Чимин. — Родители пришли? — Ещё нет. Но мы на месте, увидим, если появятся. Чимин кивнул. Тэхён исчез. Через несколько минут дверь открылась снова — но это был не Тэхён. Юнги вошёл без стука. В чёрной рубашке, с аккуратно уложенными волосами — насколько это вообще было возможно с его непослушными прядями. Он выглядел непривычно: без привычной толстовки, без домашних шлёпанцев. Чимин подумал, что Юнги красивый. Не просто «симпатичный» — красивый, с этой своей серьёзностью, которая сегодня казалась мягче. Юнги остановился в дверях, окинул Чимина взглядом — медленным, внимательным. С головы до ног. Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Ты… — Юнги замолчал, подбирая слова. — Выглядишь потрясающе. Правда. Я не умею говорить такие вещи, но… ты просто… чёрт. Он не закончил фразу. Но Чимин и так всё понял. Он улыбнулся — мягко, немного смущённо, но внутри разлилось тепло. — Спасибо. Юнги подошёл, сел на стул рядом. Их колени почти касались. — Волнуешься? — Нет, — ответил Чимин и удивился, потому что это была правда. Страх ушёл. Осталась пустота, которую нужно было заполнить музыкой. — Ты пятый, — сказал Юнги. — Скоро твой выход. Чимин кивнул. Посмотрел на Юнги в зеркале. Тот смотрел на него — не на отражение, а прямо, повернувшись всем телом. — Поцелуй меня, — сказал Чимин. — На удачу. Юнги наклонился. Его рука легла на затылок Чимина, пальцы запутались в розовых волосах. Поцелуй начался мягко — губы на губах, медленно, пробуя вкус. Чимин прикрыл глаза, чувствуя, как Юнги углубляет поцелуй, как его язык скользит внутрь, влажный и настойчивый. Рука Юнги сжалась на затылке, притягивая Чимина ближе, а вторая легла на его талию, придерживая, не давая отстраниться. Чимин застонал — тихо, неосознанно, — и вцепился пальцами в рубашку Юнги. Поцелуй был жадным, полным всего, что не было сказано за эти месяцы: страха, надежды, желания, нежности, которую Юнги прятал за своей броней. Когда они оторвались друг от друга, в гримёрке стало тихо. Дышать было трудно. В этот момент дверь приоткрылась. Тэхён просунул голову и замер. Чонгук, стоявший за его спиной, тоже замер. Они смотрели на Чимина и Юнги, сидящих почти вплотную, на спутанные волосы Чимина, на то, как Юнги убирает руку с его затылка. Чимин заметил их. Улыбнулся — спокойно, без капли смущения. Пожал плечами, будто ничего особенного не произошло. Юнги повернулся к двери. Не извинился, не объяснил. Просто посмотрел на Тэхёна и Чонгука, а потом снова на Чимина. — Удачи, — сказал он. Чимин кивнул. Встал. Подошёл к выходу, мимоходом коснулся плеча Тэхёна. — Потом расскажу, — тихо сказал он. Тэхён всё ещё хлопал глазами. Чонгук молчал, но в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения. Чимин вышел в коридор и направился к сцене. Сердце билось ровно. Губы всё ещё горели после поцелуя, и он знал, что Юнги будет за кулисами. Ждать. Смотреть. Верить.

Shawn Mendes — In My Blood

Когда объявили его выход, Чимин шагнул на сцену. Свет ударил в лицо, ослепил на секунду. Он не закрыл глаза. Нашёл взглядом Юнги — тот стоял за левой кулисой, скрестив руки на груди. Кивнул. Один раз. Чимин кивнул в ответ. Занял свою точку. Вдохнул. Музыка заиграла. Сначала он не слышал ничего, кроме биения собственного сердца. Но потом тело включилось само. Руки поднялись, ноги сделали шаг, голова повернулась ровно в тот момент, когда нужно. Танец вёл его — не он управлял танцем. Десять танцоров двигались вокруг, как тени, как отражения его собственной души. Чимин запел. «Lie» — о том, как он врал себе и другим. О том, что его жизнь была чужой. О том, как он ушёл из дома, чтобы найти себя. И о том, что до сих пор ищет. Он пел тихо, почти шёпотом, как просил Юнги. А в последнем припеве голос сорвался — не фальшиво, от боли, которая была настоящей. Он чувствовал каждое слово. Каждое движение. Каждый взгляд, устремлённый на него из темноты зала. Когда музыка стихла, Чимин замер в финальной позе — на колене, с опущенной головой. Танцоры застыли вокруг. Тишина. Одна секунда. Две. Пять. Потом зал взорвался. Аплодисменты, крики, свист — всё смешалось в один гул. Чимин поднял голову. Свет слепил, но он всё равно смотрел в зал, пытаясь разглядеть знакомые лица. В четвёртом ряду Тэхён размахивал плакатом, Чонгук стоял рядом и хлопал. Сокджин свистел, Хосок вытирал глаза, Намджун улыбался. А в третьем ряду, у самого прохода, сидели двое. Мужчина в дорогом пальто и женщина с мокрыми от слёз щеками. Отец и мать. Они пришли. Отец не аплодировал. Он просто смотрел на сына — и в его глазах Чимин увидел то, чего никогда не видел раньше. Гордость. Признание. Любовь, которую он прятал за молчанием. Мать плакала, закрыв лицо руками. Чимин не выдержал. Сделал шаг к краю сцены, потом другой. Танцоры расступились. Он спрыгнул в зал, подбежал к родителям и обнял их. Сначала мать — пахло её духами, теми же, что и в детстве. Потом отец — тот не отстранился, наоборот, прижал к себе крепко, по-мужски. — Ты молодец, — сказал отец. Голос дрожал. — Я не знал, что ты так умеешь. — Я тоже не знал, — ответил Чимин. — Но теперь знаю. Мать всё ещё плакала, но уже улыбалась. — Мы гордимся тобой, — сказала она. — Мы всегда гордились. Чимин обнял её ещё раз.

Charlie Puth — Attention

Он занял второе место. Но когда он вышел на сцену получать награду — сертификат на запись мини-альбома, — он не чувствовал поражения. Потому что рядом были все. И те, кто верил с самого начала. И те, кто пришёл в конце. После церемонии к нему подошёл мужчина в строгом костюме. — Пак Чимин? — Да. — Бан Ши Хёк, Big Hit Entertainment. Ваше выступление произвело на меня впечатление. Чимин замер. — Вы хотите… — Я хочу пригласить вас на встречу в Сеуле. Обсудить возможное сотрудничество. Он протянул визитку. Чимин взял, посмотрел на неё. — Я подумаю, — сказал он. — Обязательно подумайте. Мужчина ушёл. Чимин стоял, сжимая визитку. Подошёл Юнги, заглянул через плечо. — Big Hit? — Да. — Это большая возможность. — Я знаю. — Ты поедешь? Чимин повернулся к нему. — Если ты поедешь со мной. Юнги смотрел на него долго. Потом взял его за руку. — Я всегда с тобой.

Maroon 5 — Sugar

Вечером они сидели в небольшом ресторане в Пусане — всей компанией. Сокджин рассказывал байки, Хосок спорил с Намджуном, Тэхён и Чонгук держались за руки под столом. Отец Чимина сидел рядом с Юнги и о чём-то тихо говорил. Чимин не слышал, о чём, но видел, что Юнги кивает. Мать всё ещё вытирала слёзы. — Ты сегодня был прекрасен, — сказала она. — Спасибо, мама. — Тот танец… Я не знала, что ты умеешь так двигаться. — Я сам не знал, — улыбнулся Чимин. Позже, когда все разошлись по номерам, Чимин и Юнги остались вдвоём. Сидели в холле гостиницы, пили чай из автомата. — Ты сегодня поцеловал меня, — сказал Чимин. — Да. — Это не было просто «на удачу». — Нет, — ответил Юнги. — Не было. Чимин поставил чашку на стол. — Тогда что это было? Юнги повернулся к нему. В тусклом свете холла его лицо казалось мягче, чем обычно. — Это было «я не хочу, чтобы ты уходил». Даже если ты уйдёшь на сцену. Даже если уедешь в Сеул. Даже если Big Hit заберёт тебя. — Меня никто не заберёт, — сказал Чимин. — Я сам решаю, где мне быть. — И где ты хочешь быть? Чимин посмотрел ему в глаза. — Там, где ты. Юнги не ответил. Но он улыбнулся. Той самой улыбкой — редкой, тёплой, которая появлялась только тогда, когда он забывал быть собой. Чимин взял его за руку. Не отпускал.

Bruno Mars — When I Was Your Man

Три года спустя. Самолёт приземлился в Сеуле в половине одиннадцатого вечера. Чимин смотрел в иллюминатор на огни города, которые растягивались внизу бесконечной золотой паутиной, и чувствовал, как усталость отпускает. Не потому, что полёт закончился. А потому, что он был дома. — Чимин-щи, выход через главный терминал, — сказал менеджер, молодой парень по имени Сынхо, который трясся перед ним как перед божеством. — Фанаты ждут, около двухсот человек. Машина у выхода. Завтра утром интервью, потом примерка, потом… — Сынхо, — перебил Чимин мягко. — Я всё знаю. Дай мне до завтра отдохнуть. Менеджер покраснел, закивал, отступил. Чимин вышел из самолёта, надел маску и тёмные очки — привычный ритуал, без которого уже невозможно выйти на люди. В зоне прилёта его встречали фанаты: плакаты, крики, цветы. Он улыбнулся, помахал рукой, остановился на минуту, чтобы сделать несколько селфи. Он делал это сотни раз, и каждый раз внутри было странное чувство — благодарность смешивалась с усталостью, а усталость с лёгкой грустью. Потому что никто из этих людей не знал, кто ждёт его дома. Машина ждала у выхода. Чимин сел на заднее сиденье, снял маску и очки, откинулся на спинку. — В Ханнам-дон, — сказал он водителю. — Хорошо, Чимин-щи. Чимин закрыл глаза. Три года. Три года назад он стоял на сцене в Пусане, второе место, сертификат на запись мини-альбома и дрожащие колени. А теперь у него два полноценных альбома, два мировых тура, десятки наград, рекламные контракты с брендами одежды, часов, косметики. Его лицо — на билбордах по всему Сеулу, его голос — в каждой кофейне, его имя — в топе поисковых запросов. Пак Чимин, сенсация, феномен, кумир миллионов. Но когда он открывал дверь квартиры в Ханнам-доне, он был просто Чимином. Тем, кто забывает выключить свет в ванной, кто ест прямо из кастрюли, кто может проспать будильник, если рядом кто-то обнимает его слишком крепко. Машина остановилась у подъезда. Чимин взял сумку, вышел, кивнул охраннику, который уже привык к его ночным возвращениям. Лифт поднялся на десятый этаж. Чимин достал ключи — не обычные, с брелоком в виде маленького пианино, который Юнги подарил ему на вторую годовщину. Он открыл дверь. В квартире было темно, но не тихо. Из кухни доносился слабый звук — телевизор работал на минимальной громкости. Чимин скинул кроссовки, поставил сумку в прихожей и прошёл внутрь. Юнги сидел на кухонном диване, поджав ноги, с ноутбуком на коленях. На нём была старая футболка с выцветшим принтом и спортивные штаны. Волосы мокрые после душа. Он не обернулся, когда Чимин вошёл, но Чимин заметил, как его пальцы замерли над клавиатурой. — Я дома, — сказал Чимин. — Я слышал, — ответил Юнги, не поднимая головы. Чимин подошёл, сел рядом, прижался плечом к его плечу. — Соскучился? — Нет, — сказал Юнги. — Я смотрел твоё интервью из Токио. Ты говорил, что скучаешь по корейской еде. Не по мне. По еде. Чимин усмехнулся. — Я не могу в интервью говорить, что скучаю по тебе. — Знаю. Поэтому я не обижаюсь. Чимин повернулся, обхватил лицо Юнги руками и поцеловал — долго, медленно, как целуют, когда ждали три недели. Юнги не отстранялся. Отложил ноутбук на соседнее сиденье и ответил на поцелуй — мягко, устало, но с той глубиной, которая появлялась только тогда, когда они оставались вдвоём. — Ты пахнешь самолётом, — сказал Юнги, когда они оторвались друг от друга. — А ты кофе и домом. — Это одно и то же. Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу. За окном шумел Сеул — далёкий, чужой, не имеющий значения. — Есть хочешь? — спросил Юнги. — Не знаю. Может быть. — Я сварил суп. Утром. Он стоит в холодильнике. — Ты умеешь варить суп? — Научился. Пока тебя не было, нужно было чем-то заниматься. Чимин встал, открыл холодильник. Действительно, кастрюля с супом. Он понюхал — пахло курицей и имбирём. — Ты приготовил для меня? — Для себя. Но тебе тоже хватит. Чимин разогрел суп, налил в две тарелки, сел напротив Юнги. Они ели молча, но это молчание не было пустым. Оно было наполнено всем, что они не сказали за три недели разлуки. — Как тур? — спросил Юнги, когда они закончили. — Утомительно. Люди кричат, я пою, потом снова кричат. Каждый день новый город, новая гостиница, новый зал. Я уже не помню, где я был вчера. — В Осаке. — Точно. В Осаке. А позавчера? — В Токио. Чимин покачал головой. — Ты помнишь лучше меня. — Я слежу за твоим графиком, — сказал Юнги. — Чтобы знать, когда ты вернёшься. — И чтобы никто не узнал? — И чтобы никто не узнал. Они помолчали. — Ты не устал прятаться? — спросил Чимин. — Я не прячусь, — ответил Юнги. — Я просто не выставляю свою жизнь напоказ. Это разные вещи. — А если бы я захотел выставить? — Ты не захочешь. — Почему ты так уверен? Юнги посмотрел на него. В полумраке кухни его лицо было спокойным, почти безмятежным. — Потому что ты тоже не хочешь делить нас с миллионами людей. Твоя музыка — для них. Твоё выступление — для них. Твои интервью — для них. Но твоя усталость, твоя бессонница, твой смех, когда ты роняешь зубную щётку в раковину, — это моё. И ты это знаешь. Чимин не нашёлся, что ответить. Взял Юнги за руку, сжал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Юнги. Они вымыли посуду вместе — Чимин мыл, Юнги вытирал. Это был их ритуал, который никто не видел. Ни фанаты, ни журналисты, ни менеджеры. Только они вдвоём. Потом они перешли в гостиную. Большая комната с панорамными окнами, из которых открывался вид на ночной Сеул. На стенах — несколько фотографий: Чимин на концерте, Юнги в студии, их общее фото с Сокджином, Тэхёном, Чонгуком, Хосоком и Намджуном в баре в прошлом году. И одна — на море, где они стоят на берегу, ветер треплет волосы, и никто не знает, что их руки сцеплены за спиной. Чимин сел на диван, потянулся, хрустнул спиной. — У тебя новое пианино? — спросил он, кивнув на угол комнаты, где стоял чёрный рояль. — Да. Купил на прошлой неделе. Хотел, чтобы ты сыграл, когда вернёшься. — Я не играл три года. — Это как езда на велосипеде. Не забывается. Чимин подошёл к роялю, открыл крышку. Провёл пальцами по клавишам — холодные, гладкие. Он сел на стул, поставил руки. Сыграл несколько аккордов. Пальцы дрожали, но звук был чистым. — Не забыл, — сказал он. — Не забыл, — повторил Юнги, садясь рядом на диван. Чимин сыграл ту самую мелодию — их песню, «Чужой», которую Юнги написал много лет назад, а Чимин перепел и сделал своей. Она звучала по-другому на рояле — глубже, грустнее. — Когда ты успел выучить? — спросил Юнги. — Я не учил. Я помню. Как тебя. Юнги встал, подошёл, сел рядом с Чимином на скамейку. Положил руки поверх его рук. — Сыграем вместе, — сказал он. — Я не умею играть в четыре руки. — Научишься. Они играли медленно, неуклюже, иногда пальцы путались, иногда звук получался грязным. Но это было их музыкой. Никто её не слышал, кроме них.

Ed Sheeran — Perfect

После они лежали в постели. Большой кроватью, на которой помещалось трое, но лежали только двое. Чимин уткнулся носом в шею Юнги, обнял его, как делал всегда, когда возвращался домой. — Расскажи, что было без меня, — попросил он. — Ничего. Работал. Хосок купил новый микрофон. Сокджин поругался с поставщиком виски. Намджун написал статью. Тэхён и Чонгук приглашали в гости, я сказал, что ты в туре, поэтому приду один. Они сказали, что я без тебя скучный. — Ты и со мной скучный. — С тобой — нет. Чимин усмехнулся. Поцеловал Юнги в ключицу. — Завтра у меня интервью в десять. Потом примерка. Потом встреча с рекламщиками. Я вернусь к восьми. — Я приготовлю ужин, — сказал Юнги. — Ты умеешь готовить только суп. — Научусь чему-то ещё. Пока тебя не было, я смотрел кулинарные шоу. — Ты? Кулинарные шоу? — Мне было скучно. Чимин поднял голову, посмотрел на Юнги. В темноте его глаза блестели. — Ты скучал по мне, — сказал Чимин. — Скучал, — ответил Юнги. — Очень. Но я не умею говорить такие вещи. — Ты только что сказал. — Значит, научился. Они лежали в тишине. За окном шумел город — миллионы людей, которые не знали, что Пак Чимин, кумир миллионов, сейчас лежит в обнимку с мужчиной, которого любит больше всего на свете, и чувствует себя счастливым. — Юнги, — сказал Чимин. — М? — Спасибо, что ждёшь. — А что мне остаётся? — Не знаю. Мог бы уйти. — Я пробовал, — сказал Юнги. — В первый год, когда ты уехал в тур. Думал, что не выдержу. Собрал вещи, даже до вокзала доехал. А потом понял, что не могу сесть в поезд, потому что не знаю, куда ехать. Дом — это не квартира. Дом — это ты. Чимин почувствовал, как к горлу подступают слёзы. — Ты никогда мне этого не говорил. — Потому что это стыдно. Мужчина, взрослый, тридцать пять лет, а не может прожить без парня, который младше на девять лет. — Это не стыдно, — сказал Чимин. — Это любовь. Юнги не ответил. Только прижал Чимина крепче.

Zayn — Dusk Till Dawn (feat. Sia)

Утром Чимин проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам. Он открыл глаза — Юнги сидел на краю кровати, уже одетый, с чашкой кофе. — Твоя смена через час, — сказал Юнги. — Я сделал тебе кофе и тосты. — Ты мой личный дворецкий? — Я твой личный всё. Чимин сел, потянулся. Взял чашку, отпил. Горячо, горько — как он любил. — Ты помнишь, как в первый день стажировки купил мне кофе? — спросил Чимин. — Помню. Ты опоздал. — И ты купил мне кофе. Хотя злился. — Я не злился. Я был… заинтригован. — Чем? — Тем, что ты не испугался. Все боятся в первый день. А ты нет. Ты просто смотрел и слушал. — Я боялся. Просто не показывал. — Теперь показываешь, — сказал Юнги. — Это хорошо. Чимин допил кофе, встал, пошёл в душ. Юнги остался сидеть на кровати, смотрел в окно. Снег падал — первый снег в этом году. Крупный, белый, медленный. — Юнги, — крикнул Чимин из душа. — Сегодня снег? — Да. — Красиво? — Очень. Чимин вышел через десять минут, завёрнутый в полотенце. Подошёл к окну, прижался лбом к стеклу. — В Токио тоже был снег. Но другой. Мокрый. А этот — пушистый, как в детстве. — Ты скучаешь по детству? — спросил Юнги. — Нет. У меня сейчас лучшее детство, которое только может быть. — Он повернулся к Юнги. — Потому что я могу делать то, что люблю. И возвращаться туда, где меня любят. Юнги встал, подошёл, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. — Иди, — сказал он. — А то опоздаешь на интервью. И твой менеджер мне позвонит и будет плакать. — Ты общаешься с моим менеджером? — Он звонит, когда ты в истерике. Говорит, что только я могу тебя успокоить. — И ты успокаиваешь? — Говорю: «Дай ему кофе и оставь в покое на десять минут». Помогает. Чимин засмеялся. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам. — Знаю, — ответил Юнги. — Поэтому я здесь. Чимин оделся, собрался. На пороге поцеловал Юнги — коротко, по-утреннему. — До вечера. — До вечера. Дверь закрылась. Юнги остался один. Он прошёл на кухню, налил себе ещё кофе, сел у окна. Смотрел на снег, на город, на людей, которые спешили по своим делам. Внутри было странное чувство — не одиночество, нет. Присутствие. Знание, что Чимин вернётся вечером, уставший, голодный, счастливый. И они снова будут сидеть на кухне, есть суп, который Юнги научился варить, и молчать. Потому что слова уже не нужны. Юнги достал телефон, открыл заметки. Написал одну строчку: «Он вернулся. И дом снова стал домом» Он посмотрел на текст, подумал и не стёр. Убрал телефон, допил кофе, пошёл в студию — работать над новым проектом. Потому что жизнь продолжается. Даже когда ты счастлив.

Taylor Swift — New Year's Day