Сны

Кровь стекает по запястью, пачкая тонкую ткань рукава, которая уже безнадежно пропиталась багровым. Матарис смотрит на свою ладонь отстраненно, даже с любопытством, пока старый мейстер суетится над его рукой. Узловатые пальцы старика действуют быстро, оборачивая ладонь тугими бинтами. Матарис не морщится, вслушивается в стоящий в голове странный шум, мешающий вспомнить, за что именно он схватился в порыве слепой ярости: быть может он порезался об осколки кувшина иль схватился за острый край ножа для писем? Разобрать собственные действия тяжело, хотя в их с Дейроном опочивальне сейчас разобрать хоть что-то в принципе трудно. Вокруг них, стараясь не издавать лишнего шума, сновала прислуга. Они привычно устраняли последствия очередной истерики: расставляли обратно по полкам разбросанные книги, выметали осколки из-под ковров, бережно собирали пух и белые перья, оставшиеся от разорванных подушек. Они осели по углам и на мебели, словно преждевременный снег. Дейрон стоял в стороне, прислонившись к стене. Матарис отметил, что муж сегодня подозрительно трезв, и у него даже хватало совести не тянуться к чаше с вином, пока мейстер заканчивал перевязку. Впрочем, дело было не в пробудившейся чести — в нескольких шагах от него замер Мейкар. Дядя стоял неподвижно, сложив руки за спиной, и сверлил взглядом спину мейстера. Он не смотрел на племянника и не проронил ни слова за все то время, что находится в комнате. Все в Летнем замке уже привыкли, что раз в несколько лун Матарис устраивал беспорядок и поднимал всех на уши, но пока это оставалось за закрытыми дверями, все предпочитали хранить вежливое молчание. Иногда Матарис думал: если бы он устроил подобное в присутствии гостей или в обеденной зале — стал бы дядя терпеть его выходки с тем же угрюмым спокойствием? Дейрона же чистота и порядок волновали меньше всего. Ему было глубоко безразлично, стоят ли книги на полках и застелена ли постель свежим бельем. Он редко задерживается здесь надолго, предпочитая проводить время в объятиях шлюх и бочонка вина, а если и оставался на ночь, то до кровати не допускался. Матарис не терпел его присутствия рядом, когда от мужа разило перегаром, и без тени сомнения выпинывал его обмякшую от вина тушу прямо на пол. Там, на мягком ворсе ковра, Дейрон и проводил свои редкие ночи, пока Матарис делил ложе лишь со своей неиссякаемой, тлеющей злостью. Жизнь в Летнем замке сливалась в бесконечную вереницу сменявших друг друга однообразных будней. Это сонное марево могло разнообразить только известие о чьей-либо смерти в столице или вести о ненастьях, обрушившихся на Королевство. Матарис скучал по Королевской Гавани, ведь там, среди шума узких улочек, портовой суеты и интриг Красного замка — кипела жизнь. Здесь же он был вынужден прозябать на стыке Дорна, Простора и Штормовых земель, словно почетный узник, в чьей темнице единственным развлечением было наблюдать за тем, как тени удлиняются на плитах садовой террасы. Единственными, кто наверняка радовался его отъезду, были мейстеры Королевской Гавани, наконец-то вздохнувшие с облегчением. Им больше не приходилось дежурить у его постели, постоянно держа наготове свежие отвары и мази, гадая, какая именно болезнь свалит принца в следующий раз. Вероятно, они втайне сочувствовали мейстеру в Летнем замке, который был так много наслышан о хрупком здоровье Матариса, но за все время так и не узнал на практике, каково оно. Местный климат, вопреки всем опасениям, подействовал на него благотворно. Это была единственная горькая радость его пребывания здесь: он перестал бесконечно болеть, сменяя одну заразу другой по нескольку раз за одну луну, и теперь его тело, окрепшее и чужое в своей непривычной бодрости, лишь сильнее подчеркивало пустоту его бесцельного существования. Называть целями и священным долгом деторождение или блюстение чести мужа для Матариса было не просто нелепо, а по-настоящему смешно. Брак и появление наследников — это не то, что можно величать целью существования. Подобное под силу каждому: от могущественного лорда до последней безродной челяди. Великого ума не требует задача раздвинуть ноги и позволить кому-то себе присунуть, эта «роскошь» доступна любому скоту. А вот стать прославленным воином или достойным наследником престола, чье правление пророчит долгие годы процветания, — это дар, который дается единицам. Сколько благородных мужей сложили свои головы, пытаясь достичь этих вершин? Матарис, может, и был рожден омегой, но его имя никогда не вычеркивали из линии престолонаследия, однако для лордов Великого совета именно его природа стала первопричиной из-за которой его лишили права наследовать трон. На Великом совете твердили, что он слишком молод для бремени власти, слишком болезнен и хрупок; утверждали, что первая же тягота, первый же ребенок окончательно подкосит его здоровье, а без того изнуренной державе нужна была «железная рука». И эта рука нашлась — настолько «железная», что корону и трон в итоге держит при себе Кровавый Ворон, пока сам «король» правит государством, не выходя из-под вороха пыльных пергаментов в своей библиотеке. Матарис не смог вымолвить ни слова протеста, сидя в Летнем замке, куда его привезли под благовидным предлогом спасения от Весеннего поветрия. Сначала от болезни слег сам король, затем его первый наследник, а потом и вовсе Матариса поспешно женили. Злые языки шептались по углам, будто бы дядя Мейкар знал о смерти короля заранее и прекрасно понимал, что некоронованного Валарра, чье состояние было безнадежным, Неведомый заберет со дня на день. Именно поэтому он так торопливо женил своего первенца на последнем сыне Бейлора, ведь мало ему было его погубить, он желал власти, которую мог получить от племянника. Матарис не спрашивал дядю, так ли это на самом деле, — в этом не было нужды. Он и без того захлебывался от злости на Мейкара не меньше, чем на лордов, укравших у него положенное ему по праву рождения. Он злился на покойного отца за то, что тот решил, будто жизнь и честь безвестного межевого рыцаря стоят дороже тысяч жизней по всему королевству, включая жизни собственных сыновей. Он злился на брата, который не нашел слов, чтобы отговорить отца от того рокового шага, что не уберег его. Но сильнее всего его ярость выплескивалась на бесхребетного мужа, который оказался настолько никчемен, что даже в первую брачную ночь не сумел исполнить единственный долг, на который был пригоден в этой жизни. Дейрон вызывал в нем сложную смесь чувств: если он в какой-то момент переставал раздражать, то начинал откровенно бесить, и этот маятник никогда не замирал. Смотреть на мужа было одновременно противно и жалко — зрелище вечно помятого, несобранного принца вызывало в нем только глухое презрение. Матарис и понятия не имел, как на самом деле относится к нему сам Дейрон. Большую часть времени тот пребывал в тумане винных паров, а в редкие часы трезвости вяло отбивался от ядовитых претензий Матариса ленивыми колкостями, в которых не было ни огня, ни страсти. В стенах Летнего замка Матарис чувствовал себя чужим — поговорить здесь было решительно не с кем. С Рей он разругался в пух и прах еще в первые дни своего пребывания. Причина была какой-то совершенно глупой и пустяковой, он уже и сам не мог её вспомнить, но с тех пор младшая кузина принципиально не вела с ним бесед. Она показательно игнорировала само его существование, каждым поворотом головы и каждым вздохом демонстрируя, насколько он ей безразличен. Дейлла была совершенно другим делом. Она хотя бы не набивалась в приятели и не растягивала губы в фальшивой улыбке через силу, как делали многие придворные. Её вежливость была холодной и безукоризненной, ограниченной строгими рамками светских приличий. Она держалась на расстоянии, соблюдая необходимый этикет, и Матарису этого было вполне достаточно. — Вот и все, — негромко произнес мейстер, в последний раз проверяя плотность повязки на руке принца. Убедившись, что бинты лежат идеально, он удовлетворенно кивнул: — Впредь будьте аккуратнее, ваша милость. Подобные раны заживают долго. Матарис лишь коротко кивнул, не удостоив мейстера ответом. Он поднял руку к лицу, медленно поворачивая ладонь и осматривая белизну ткани со всех сторон. Глядя на тугие слои бинтов, он вдруг подумал, что было бы куда лучше, если бы он подхватил какую-нибудь смертоносную заразу. Умереть в горячке, пусть даже здесь, вдали от дома, казалось ему финалом куда более достойным и интересным, чем необходимость проживать день за днем в этом сером унынии, разрывая подушки и глядя в спину нелюбимому мужу, который не стоит и капли пролитой им сегодня крови.

***

Жар ломает кости и выкручивает суставы, заставляя Матариса метаться по измятым простыням, задыхаясь то ли от тупой боли внизу живота, то ли от невыносимого желания. Между ног липко и влажно, и это ощущение собственной беззащитности и нечистоты вызывает раздражение. Ему хочется смыть с себя этот запах, принять ледяную ванну, но в этом нет ни малейшего смысла — природа все равно берет свое. Он надрывно стонет в подушку, впиваясь в неё пальцами, и проклинает богов за то, что они сотворили его таким. Словно мало им было обречь его мать на мучительные роды, а его самого сделать настолько болезненным, что даже естественный цикл превращается в изощренную пытку. Свернувшись калачиком и отчаянно обнимая себя руками, Матарис вздрогнул, когда дверь его комнаты отворяется. В комнату вместе со сквозняком врываются чужие, резкие запахи, бьющие прямо в нос, и он слышит возню с приглушенной руганью, но вдумываться в смысл слов нет ни сил, ни желания. Дейрона снова притащили к нему едва ли не за шкирку, видать, его стенания наскучили другим обитателям замка. Их снова оставляют наедине, и Матарис, зажмурившись, уже заранее прокручивает в голове этот постыдный ход действий: Дейрон несмело попытается его коснуться, но идея исполнить супружеский долг умрет еще в зародыше, и он уйдет напиваться где-нибудь в другом месте. Матрас прогибается под чужим весом, принц чувствует опасливое прикосновение к своему колену. Дейрон осторожно разводит его ноги, чтобы перевернуть на спину, но останавливается. — Сильно болит? — спрашивает он сиплым голосом. Этот вопрос звучит настолько непривычно и неуместно, что Матарис с трудом сглатывает вязкую слюну и открывает глаза. Он смотрит на мужа, пытаясь сквозь пелену жара разглядеть причину этого внезапного участия. — Тебе это зачем? — Болит или нет? — Дейрон хмурится, в его глазах мелькает раздражение. — Терпимо, — Матарис решает не спорить. У него нет сил на гордость, когда внутри все горит едва ли не синим пламенем. — Подожди. Дейрон поднимается, его шаги удаляются и через минуту он возвращается с кубком в руках. — Выпей, — он садится на край кровати и несильно, но настойчиво тянет Матариса за локоть, призывая его привстать. — Зачем? — Легче станет, пей. Будь все так просто, Матарис давно бы утопил все свои печали в вине, подражая самому Дейрону, но сейчас он молча, опираясь на дрожащую руку, приподнимается на локте. Ему не помогали даже горькие настои мейстеров, которые те варили целыми котлами, а тут — обычное вино должно помочь? Он делает несколько глотков, глядя на дно кубка, и думает, действительно ли Дейрон верит в чудотворное действие его «лекарства» или просто хочет, чтобы он замолк хотя бы до утра? Дождавшись, пока он допьет, Дейрон отставляет кубок на тумбу рядом и начинает медленно раздеваться. Матарис не смотрит на него, он отворачивается, слушая шорох сбрасываемых одежд. Этот ритуал тоже был ему знаком: Дейрон не раз и не два пытался взять его и в разгар жара, и в бессонные ночи, но каждый раз его решимость таяла на полпути, оставляя после себя только неловкость. Тяжело выдохнув, муж снова забирается на постель и на этот раз его движения кажутся более уверенными, чем раньше. Он разводит ноги Матариса в стороны, и тот не оказывает ни малейшего сопротивления, позволяя перевернуть себя на спину. В позе на боку боль ощущалась не так остро, но тщетные попытки супруга пробуждали в Матарисе странное веселье. — Они хотят, чтобы я заделал тебе ребенка, — вдруг произносит Дейрон. Его пальцы собирают липкую влагу с внутренней стороны бедер, поднимаясь выше, пока не касаются девственного прохода. Один палец входит медленно, всего на две фаланги, и Матарис не сдерживает рваного вздоха, невольно выгнувшись ему навстречу. — Кто… «они»? — на выдохе переспрашивает он, тщетно пытаясь собрать разлетевшиеся мысли в кучу. Чужой палец внутри начинает медленно разрабатывать вход, растягивая мышцы. — Король. Десница. Малый совет, — тихо перечисляет Дейрон, не сводя взгляда с лица Матариса. Он наблюдает за тем, как тот кусает губы, стоит ему ввести второй палец. Горячие мышцы плотно смыкаются вокруг его пальцев, но двигать ими оказывается удивительно легко. Смазки так много, что она блестит на коже и пропитывает простыни под ними; тело омеги, вопреки воле своего хозяина, жадно принимает эту скупую ласку, стремясь утолить желание. — Зачем? — Матарис не сдерживает всхлипа, когда Дейрон прокручивает пальцами внутри, намеренно надавливая на что-то, отчего из него едва не выбивает дух. В голове на мгновение вспыхивает белыми искрами и бедра сами подкидываются вверх. — У короля нет наследников. Хотят, чтобы твои дети правили после него, — Дейрон говорит это подчеркнуто раздельно. Не «наши», а именно «твои», и эта маленькая деталь неожиданно приятно ласкает слух. — Дядя не так стар, чтобы… Матарис не договаривает, негромко прошипев от третьего пальца, протиснувшегося внутрь. Дейрон замирает, давая ему времени привыкнуть, пока его вторая рука ласково гладит чужое колено в попытке успокоить. — Не стар, — соглашается он, — но в жене дядя заинтересован не больше, чем в том, чтобы на самом деле заниматься делами королевства. Чувство злорадства, маленькое и колючее, но столь приятное, шевелится в груди. Тихий, смешок прерывается стоном, сорвавшимся с губ, стоит пальцам Дейрона войти до самых костяшек. Это даже не больно — скорее немного неприятно от непривычного чувства распирания внутри. Матарис ожидал куда худшего, наслушавшись пугающих историй о первой брачной ночи и крови на простынях. Возможно, так действовал жар, делая его мышцы более податливыми и превращая боль в тягучее томление, вынуждая его желать большего. Он замолкает, прикрыв глаза и позволяя мужу медленно разрабатывать его пальцами, стараясь не думать о том, что за этим может последовать дальше. Дейрон движет рукой чуть быстрее, отчего смазка влажно хлюпает достаточно громко в тишине комнаты. Член у Матариса болезненно стоит, отзываясь пульсацией на каждый толчок пальцев, но он почему-то уверен, что кончит и без прикосновений к нему, просто ловя ртом горячий воздух. Облегчение уже видится ему совсем близко, маячит где-то на периферии сознания, но пальцы внезапно останавливаются и совсем исчезают. Это происходит так неожиданно, что Матарис едва не стонет от разочарования и накатившего чувства пустоты внутри. — Будет больно, потерпи, — произносит Дейрон едва слышно, почти над самым его ухом. Он устраивается между его разведенных ног, перехватывая его под коленями и притягивая ближе к себе. Матарис широко раскрывает глаза и смотрит на мужа, внезапно и остро осознав: это действительно происходит. Консумация их брака откладывалась так долго, что осознание происходящего бьет наотмашь. — Стой, подожди, — вырывается у него, но он не успевает договорить, сорвавшись на протяжный стон. Член протискивается внутрь медленно, почти без сопротивления благодаря обилию влаги, но само ощущение чужеродности заставляет Матариса захлебнуться воздухом. Дейрон шумно выдыхает, роняя голову ему на плечо. В нос мужу бьет дурманящий аромат разогретого сандала и чего-то приторно-сладкого, похожего на перезрелый персик. Мышцы до того плотно смыкаются вокруг его плоти, что становится больно. — Прости, — шепчет старший принц и поднимает голову, целуя Матариса в щеку, по которой успело скатиться пара слезинок из-под плотно сжатых век. На душе у Дейрона скребутся кошки. Боги свидетели, будь на то его воля, он бы никогда не тронул Матариса и пальцем, не стал бы его супругом и не подчинялся бы приказам Железного трона, у которого и без того было достаточно претендентов. Но Семеро создали его человеком безвольным, который подчиняется чужим указам через раз, но неизменно склоняет голову. Когда рассветные сумерки начинают лизать стены Летнего замка, окрашивая их в оранжевые цвета, Дейрон прижимает к своей груди вымотанного жаром Матариса, и в этот миг к нему приходит сон. Ему снится тронный зал, но своды его теряются в бесконечной вышине, затянутой багровыми тучами. Прямо там, где должен стоять Железный трон, возвышается исполинское сердце-древо. Дейрон никогда не видел, чтобы чардрева росли так высоко; его ветви пронзают крышу, а сухие листья осыпаются дождем, устилая пол шуршащим ковром. Стоит ему сделать шаг, как из-под пола вырываются толстые корни. Они опутывают его щиколотки, впиваются в икры, намертво пригвождая к месту. На стволе древа вырезан лик и из его пустых глазниц начинают сочиться красные слезы. Они текут полноводными ручьями, заливая подножие древа, заполняя зал и каскадами срываясь вниз по ступеням, превращая длинные коридоры в реки крови. Вдали, у тяжелых дверей, окутанный туманом, стоит Матарис. Дейрон хочет позвать его, хочет закричать, чтобы тот бежал, пока кровь не захлестнула зал, но вместо этого чувствует во рту тошнотворный вкус железа. Он содрогается в кашле и сплевывает на ладонь зуб — один, второй, следом еще несколько. Корни тем временем ползут выше, сжимая грудную клетку, лишая его возможности дышать, прорастая сквозь одежду в саму кожу. Дейрон вскидывает голову в последней отчаянной попытке закричать, но Матарис все так же неподвижен, он смотрит куда-то мимо, и лица его не разглядеть. Последнее, что Дейрон слышит до того, как ветви смыкаются над его головой, — это карканье тысяч воронов, сорвавшихся с костлявых ветвей сердце-древа.

***

Носить дитя под сердцем оказалось ужасно тяжело, и Матарис осознал эту горькую правду только к началу третьей луны. Первое время, когда живот еще оставался плоским, а тело легким, ему казалось, что все проходит удивительно просто. Он уже готов был возгордиться собой и своей выносливостью, о которой так пеклись лорды на совете, но теперь, когда его воротило от одного только вида еды, он осыпал себя самыми грязными ругательствами, какие только знал. Он перепробовал все, что только могли предложить богатые кладовые Летнего замка. Повара окончательно сбились с ног. Они подавали ему нежнейшее мясо ягненка, запеченное с картофелем, приносили золотистую форель, выловленную поутру, и засахаренные фрукты, которые он когда-то так любил. Но стоило Матарису почувствовать хотя бы тот же запах каши на молоке, как желудок сжимался в спазмах. Даже от вида медовых сот и свежего хлеба ему становилось тошно. Единственное, что он мог в себя впихнуть, — это пустые, едва теплые бульоны, которые не обладали ни вкусом, ни запахом. Матарису было невыносимо стыдно за свое состояние. Слабость и без того была его проклятием, а теперь она стала достоянием всей семьи. Когда однажды его стошнило прямо во время завтрака, он готов был провалиться сквозь землю, но дядя уверил его, что в этом нет ничего страшного, что для его положения подобное — обычное дело, не стоящее лишних тревог. Матарис хотел ответить как-то резко и грубо, но промолчал, все же смутно понимая, что дядя и сам обеспокоен не меньше его. Мейкар повторял ему слова мейстера дословно, точь-в-точь. Видно, что он и сам уже не раз выпытывал у мейстера подробности, пытаясь найти хоть какое-то успокоение и для самого себя. Искренне радовало, что хоть от его бремени страдал не только он сам, но и его «возлюбленный» супруг. Дядя затянул узду на сыне с небывалым рвением и Дейрона теперь практически не выпускали за пределы замка, а если ему и позволялось совершить прогулку, то только под бдительным присмотром стражи. К вящему неудовлетворению принца, ему не давали сделать и лишнего глотка вина, опасаясь, вероятно, что пьянство отца может как-то дурно сказаться на еще не рожденном дитя. Дейрона заставляли находиться подле Матариса все чаще и чаще, и сам Матарис был от этого далеко не в восторге. Компания мужа по-прежнему ему претила; даже та неожиданная вспышка заботы и ласки, которую Дейрон проявил в ночь жара, не смогла вытравить накопленное за годы презрение. Они могли часами находиться в одной комнате, не проронив ни слова, — да и о чем им было говорить? Иногда, Дейрон пытался завязать беседу. Он задавал вопросы о его самочувствии, спрашивал не нужно ли чего-нибудь принести, но никогда не развивал диалог дальше пары дежурных фраз. Получав сухой ответ, он тут же отворачивался и принимался созерцать пейзажи за окном, будто вид из окна на выжженные солнцем холмы интересует его куда больше, чем собственный муж. Ужинали они теперь тоже исключительно в своих покоях. После того унизительного случая в обеденной зале Матарис наотрез отказался появляться на людях во время трапезы: гордость не позволяла ему рисковать и выставлять свои тяготы напоказ, да и портить аппетит родичам своим видом не хотелось. Он сидел, уставившись в тарелку, и чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Бульон перед ним был прозрачным, от одного его запаха сводило челюсти. Эти супы уже осточертели ему настолько, что сама мысль об еще одной ложке казалась пыткой, однако пустой желудок требовал своего. — Что-то не так? — Дейрон поднял на него взгляд, лениво перекатывая вилкой горошины у себя в тарелке. Теперь, чтобы лишний раз не провоцировать тошноту у мужа, Дейрон и сам питался иначе. Его рацион стал подчеркнуто пресным: никакого жирного мяса, ни намека на чеснок или пахучие специи. Для человека, привыкшего заливать вкус еды крепким вином, это было сродни посту, но избегать своего супружеского долга и общества Матариса теперь стало непозволительной роскошью — отец ясно дал понять, что за любой шаг в сторону он не станет гнушаться отходить его розгами, как провинившееся дитя. — Все так, — фыркнул Матарис. Он нехотя взял ложку и с тяжелым вздохом принялся помешивать густую жидкость. — Ты не ешь, — констатировал Дейрон, не сводя с него глаз. — Аппетита нет. — Но надо… — Знаю я, что надо! А ты попробуй сам — каждый день, утром, в обед и вечером глотать эту жижу. Я бы посмотрел на тебя, как бы ты его уплетал за обе щеки, — огрызнулся принц в ответ. Дейрон устало выдохнул и закатил глаза к потолку, взывая ко всем богам. — А чего ты тогда хочешь? — Нормальной еды! Но такой, чтобы меня потом не выворачивало наизнанку, как пьяного матроса во время штормовой качки. — Ну, тут уж я бессилен, извини, — Дейрон беспомощно развел руками. — Так зачем тогда спрашиваешь? — Матарис едко усмехнулся и отшвырнул ложку, потянувшись к корзинке за хлебом. «Действительно, зачем я спросил», — уныло подумал Дейрон, возвращаясь к своей тарелке. Матарис и прежде не отличался кротким нравом, его характер всегда был тернистым и сложным, но теперь, под влиянием бремени, он стал совершенно несносным. Дейрон в очередной раз задался вопросом: как у такого благородного отца, как Бейлор Сломи Копье, и такого рассудительного брата, вроде покойного Валарра, мог вырасти столь высокомерный и привередливый отпрыск? Жаль, что и спать им теперь тоже приходилось вместе, и часы после ужина превращались в не менее изматывающее испытание. Даже если бульон милостиво оставался внутри, Матарис все равно ощущал в животе неприятную тяжесть. Он долго ворочался в постели, взбивая подушки и путаясь в простынях, мешая Дейрону уснуть и боясь, что очередной спазм застанет его врасплох. — Не вертись, — донеслось из темноты глухое ворчание Дейрона. — Локти свои собери, не один тут лежишь, — пробормотал Матарис, пихнув его локтем в бок. — Если тебе так плохо, то лучше встань и походи, куда больше толку, — Дейрон демонстративно перевернулся на другой бок, натянув одеяло до подбородка. — Ты поразительно умен, кузен. И как это не тебя отправили в Цитадель? — съязвил Матарис, глядя на его затылок. — С такими познаниями ты бы стал великим мейстером. — У них бы там у всех волосы дыбом повставали от такого ученика, — пробормотал ему кузен в ответ, явно надеясь, что на этом разговор закончится. — Несомненно. Матарис еще немного повозился: перевернулся с одного бока на другой, сначала натянул одеяло до подбородка, а через минуту со стоном его отбросил. Не выдержав, он порывисто встал, отчего начавший было засыпать Дейрон распахнул глаза. — Что случилось? — спросил он, приподнимаясь на локтях и с опаской глядя на мужа. — Вставай, — бросил Матарис, уже стоя на полу. — Если тебе плохо, то таз подле тебя. Моя помощь тебе тут не требуется. — Вставай. Со мной походишь, — отрезал Матарис, накидывая халат поверх сорочки. Он бросил на Дейрона такой недовольный взгляд, будто бы это он был виноват во всем происходящем. В какой-то степени, доля правды в этом есть — ребенок в чреве был плотью от плоти Дейрона, — но Матариса почему-то раздражало само спокойствие, с которым этот человек мог просто спать, пока он мучается заложником своего положения. Если ему суждено мерить шагами коридоры и тропинки замкового сада, то «любимый» супруг будет делать это вместе с ним. После долгих блужданий по саду, Дейрон наконец провалился в сон, едва добравшись до постели. Пир уже был в самом разгаре. Тронный зал Красного замка был полон: вино лилось рекой, плескаясь через края золотых чаш, а музыка менестрелей едва пробивалась сквозь веселый гул сотен голосов. Дейрон привычно жался к тени массивных колонн, стараясь слиться с камнем. Он всегда так делал — прятался от отца, чтобы тот не заметил, как сын снова пьет больше положенного. Пытаясь разглядеть в толпе хоть одно знакомое лицо, он обводил зал глазами, но с ужасом осознавал, что лица гостей размыты, словно смытые дождем краски. Свечи в канделябрах задрожали от сквозняка и Дейрон обернулся к противоположному концу зала. Там, где должен был возвышаться Железный трон, все так же росло исполинское чардрево. В нос ударил резкий запах гнили и застоявшейся крови. Дейрон поморщился, отводя взгляд от белой коры, и вдруг среди серой толпы безликих призраков разглядел яркое пятно — рыжую копну волос. Матарис сидел на ступенях у массивных дверей, выглядя пугающе спокойным и отрешенным. Принц не смотрел на пирующих, не замечал веселья вокруг; он был поглощен созерцанием собственной ладони, на которой уродливым белым росчерком красовался шрам. Дейрон сделал несколько шагов к нему, но в этот миг стены и пол содрогнулись от утробного рева, от которого зазвенело в ушах. Весь замок заходил ходуном, и с треском, подобным раскату грома, потолок обрушился. В проломе, среди облаков каменной пыли и крошева, показалась чудовищная зубастая пасть черного дракона. Зверь склонил голову, его янтарный глаз заполнил собой все пространство, а из ноздрей вырвалось облако жара, пахнущее серой. Второе восстание Блэкфайра закончилось, так не начавшись, подавленное Бринденом Риверсом и его отцом.

***

К седьмой луне Матарис стал совсем плох. Это понимали все: от самого принца до последней кухонной девки. Дейрон, ведомый каким-то необъяснимым чувством, теперь старался не пить совсем. Сновидения, пугающие своей четкостью, являлись к нему каждую ночь, едва он смыкал веки. Он не мог их разобрать, не понимал, что они пророчат, но стойко терпел. Каждый раз после пробуждения его руки дрожали от невыносимого желания схватиться за кубок и утопить этот ужас в вине, но он сдерживался, глядя на спящего мужа. Глядя на его осунувшееся лицо, на острые скулы и потухшие, обведенные тенями лиловые глаза, Дейрон впервые за долгое время чувствовал к нему жалость. Бремя забирало у Матариса слишком много сил, мейстеры и служанки теперь не отходили от его постели ни на шаг, превратив комнату в подобие лазарета. Единственным проблеском надежды стало то, что принц начал понемногу принимать твердую пищу, отказываясь от осточертевших бульонов, и этому Дейрон радовался больше самого Матариса. Всего за несколько месяцев он привык к новому распорядку: не спать по ночам, обходя сад замка по кругу, но чем тяжелее становилась поступь Матариса, чем сильнее он цеплялся за его руку, ища опоры, тем короче становились их вылазки. К концу седьмой луны они и вовсе перестали покидать пределы комнаты. Матарис, несмотря на рвение и вспышки прежнего упрямства, был прикован к постели. Ему стоило огромных трудов просто подняться, чтобы принять ванну, но он все равно продолжал упрямиться и норовил встать, утверждая, что обойдет весь сад и всю округу Летнего замка как раньше. Если еще первые месяцы их лишали сна приступы дурноты, то теперь виновником бессонных ночей стало их собственное дитя. Стоило сумеркам сгуститься над Летним замком, как ребенок во чреве Матариса пробуждался и то резко пинался, то медленно перекатывался с боку на бок. Не спеша признаваться в этом даже самому себе, но Дейрон все чаще ловил себя на несвойственном ему удовольствии, когда ощущал отчетливое движение под своей ладонью. — Почему ты никогда не участвуешь в турнирах? — как-то раз, неожиданно спросил Матарис. Он полулежал на подушках, наблюдая за тем, как Дейрон сидит рядом и сосредоточенно водит ладонью по его животу. От этого вопроса Дейрон замер и его пальцы на мгновение прекратили свое движение. Он медленно поднял взгляд на мужа: — К чему этот вопрос? — Просто стало интересно, — Матарис едва заметно повел плечом. В его словах, на удивление, не было привычной ехидности или ядовитого желания уколоть побольнее, больше искреннего любопытства и желания услышать ответ. Помолчав, Дейрон снова опустил взгляд на округлый живот и возобновил поглаживания. Под рукой он почувствовал довольно сильный пинок, от которого кузен чуть поморщился, прикрыв на миг глаза. — Не нравится мне это, вот и все, — коротко отрезал Дейрон, надеясь, что этой фразы будет достаточно, чтобы Матарис отступил. — Это не ответ. У всего должна быть причина. — Разве? — Дейрон попытался изобразить свою обычную беспечную ухмылку, но вышло криво. — Разумеется. — Просто не нравится, как те же лимонные пирожные. — В пирожных тебе не нравится кислинка, и это — причина, ты сам мне об этом говорил. Так в чем же настоящая причина, по которой ты избегаешь ристалищ? — Я плох в сражениях и не столь хорош в езде верхом, — чуть нахмурил брови Дейрон. Дитя внутри Матариса лениво перекатилось на другой бок, ближе к месту, где сидел его отец. — И все? — Матарис прищурился, не сводя с него взгляда. — И все. — Врешь, — фыркнул он. — Откуда тебе знать? — Дейрон выгнул бровь. — Просто знаю это. Будь добр, ответь честно, — на последних словах голос мужа смягчился, утратив всякую враждебность. В этой просьбе было столько непривычной уязвимости, что Дейрон замолчал, раздумывая и глядя на свои пальцы, покоящиеся на чужом животе. — Не люблю запах крови, — наконец сдался он и слова выходили неохотно, тяжело. — Не люблю слышать, как все эти бедолаги орут в агонии, копошась в грязи, пока толпа ревет от восторга. А самому боль испытывать — еще хуже. Закончив, он наклонился к животу Матариса и осторожно поцеловал сквозь ткань сорочки место, куда только что толкнулся ребенок. Выдохнув, Дейрон откинулся на подушки и сложил руки на животе. Матарис рядом молчал, больше не задавая вопросов, но чуть погодя, он медленно приспустился с подушек, устраиваясь поудобнее, и его пальцы в темноте отыскали руку Дейрона, сжав его ладонь. — Спасибо, — тихо произнес он. — Пожалуйста. Ночью Дейрона настиг сон, который не длился слишком долго. Они стояли посреди бескрайнего чистого поля, над которым дрожало марево зноя. Вдали, на горизонте, едва виднелись очертания Летнего замка. Матарис куда-то вел его, настойчиво и крепко тянул за руку, и Дейрон едва успевал переставлять ноги, следуя за ним по выжженной траве. «Откуда в тебе столько сил?» — спросил он, но голос эхом раскатился над полем. Дейрон опустил взгляд на Матариса и понял, что не видит уже ставшего ему привычным округлившегося живота, исчезла та тяжесть, что приковывала его к постели. В ту же секунду удушливый запах гнили ударил в нос — теперь он был настолько сильным, что Дейрон почувствовал рвотные позывы. Матарис остановился у одинокого сердце-древа, выросшего посреди поля. Здесь оно не выглядело тем чудовищным исполином из Красного замка; вблизи вырезанный на белой коре лик казался почти печальным, а не страшным. Дейрон сделал шаг и почувствовал, как что-то мягкое и склизкое хлюпнуло под подошвой сапога. Опустив глаза, он увидел, что вся земля вокруг корней усыпана сотнями персиковых плодов. Они гнили под палящим солнцем, их нежная кожица лопалась, выпуская сладкую, дурно пахнущую жижу. Сверху послышался шум крыльев: черный ворон опустился на ветвь чардрева и уставился на Дейрона немигающим глазом.

***

Матарис разрешился от бремени немногим раньше положенного срока, но его полные агонии вопли, казалось, до сих пор звенели в ушах. Родильная горячка сжигала Матариса изнутри: его тело, и без того измученное месяцами недомогания, теперь била крупная дрожь и он метался по влажным простыням. Мейстер поил его маковым молоком, а когда тот впадал в беспамятство — силой вливал в глотку лекарства, пытаясь сбить жар. Совесть разъедала Дейрона изнутри, но он старательно отмахивался от неё. Его не было рядом, когда Матарис кричал от боли; он позорно сбежал, не в силах вынести запаха крови и вида чужих страданий. Отец открыто корил его за этот трусливый поступок и каждый раз одаривал его взглядом, полным немного презрения. Мейкар был подле своей жены все шесть раз, разделяя с ней каждое мгновение, а сын не нашел в себе мужества поддержать супруга и в первый. Теперь Дейрон пытался искупить вину, сидя возле мужниного ложа, почти не смыкая глаз. Он осторожно гладил его по волосам, перебирая липнущие ко лбу рыжие пряди, и сам вытирал влажной тряпицей испарину с бледного лба. Матарис почти не приходил в себя, а если и приходил, то только для того, чтобы одними губами попросить воды. Отец требовал от мейстера ответа — выживет ли принц? На что уставший, дрожащий от волнения старик лишь бессильно разводил руками. Глядя на этот жест, Дейрон задавался горьким вопросом: так же ли лекарь разводил руками перед Мейкаром много лет назад, когда его мать, Дианна, умирала в горячке? Скорее всего, нет — Дианна ушла почти сразу. Почему же Мейкар милосердно не дарует племяннику возможность умереть быстро, держа его на самой грани? Было бы куда милосерднее позволить Матарису уйти к Богам, освободив его от земных мук, чем продолжать эту пытку, требуя от мейстера едва ли не чуда. К часу волка сон начинал брать свое; веки Дейрона отяжелели, а голова мерно опускалась на грудь, но дремота была мгновенно согнана слабым прикосновением к руке. Дейрон встрепенулся, выпрямляясь на стуле, и распахнул глаза. Матарис не спал. — Воды? — Дейрон тут же подался вперед, потянувшись к кувшину, но тот едва заметно качнул головой. — Сколько я спал? — хрипло спросил он, его голос напоминал шелест сухой листвы под ногами. — Почти сутки. Матарис нахмурился, с трудом облизав потрескавшиеся губы. Лихорадка немного отступила, оставив после себя ломоту во всем теле. Ему было невыносимо жарко под одеялом, оно давило на грудь, словно каменная плита, но сил хотя бы пошевелить рукой, чтобы откинуть его, не было. Он несильно сжал ладонь Дейрона, и тот ответил на это пожатие, медленно проводя большим пальцем по шраму на его ладони. — Мне снились матушка и отец, — прошептал Матарис, глядя в потолок. Дейрон замер, внимательно вслушиваясь в каждое слово. — Валарр был с ними рядом… — младший принц замолчал, собираясь с силами, а потом перевел взгляд на Дейрона и спросил прямо: — Я умру? — С чего ты это взял? — Дейрон заставил себя изобразить искреннее удивление, выдавив из себя ободряющую улыбку, хотя в груди все сжалось от дурного предчувствия. — Все будет хорошо. Ты уже идешь на поправку, мейстер говорит, что самое страшное позади. — Мне страшно, я не хочу умирать, — надломленно прошептал Матарис. Его голос вздрогнул, сорвавшись на высокой ноте и он шмыгнул носом. Дейрон только поджал губы, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он покачал головой и, подавшись вперед, нежно поцеловал Матариса в горячий висок, вдыхая запах горьких трав, совершенно не ощущая привычного кузену запаха сандала и персиков. — Не говори глупостей, с тобой все будет хорошо. — Мне кажется, что они злятся на меня, — шумно выдохнул Матарис, и из покрасневших глаз хлынули слезы. Они дорожками катились по бледным щекам, исчезая в рыжих волосах. — Я скучаю по ним, очень. Я даже не простился с ними как подобает… они наверняка злы на меня, — слова тонули в судорожных всхлипах. — Тише, прошу тебя, — Дейрон аккуратно утер его слезы и сжал ладонь крепче, пытаясь его успокоить. — Они не злятся, Матарис. Им попросту не на что злиться. Говорить было невыносимо трудно и слова все застревали в горле, а подбирать их, глядя в это измученное лицо, было задачей почти невыполнимой. Дейрон сглотнул и придвинулся ближе: — Ты не умрешь, ты будешь жить, понятно? Ради них и ради нашей дочери. — …Дочери? — Матарис замер и посмотрел на него неверящим взором. — Дочери, — кивнул Дейрон, заставляя себя продолжать улыбаться. — Такая же рыжая и капризная, прямо как ты. Только и делает, что ест, спит и плачет, няньки уже с ног сбились, пытаясь ей угодить. Весь замок на ушах. Он осторожно убрал прилипшую прядь волос с его лба и Матарис прикрыл глаза, переводя дыхание. — Не мальчик… — выдохнул он. — Это не важно, — покачал головой Дейрон. — Совсем не важно. Как бы ты хотел её назвать? Младший принц долго молчал, глядя на мужа из-под влажных ресниц, потом сказал: — Нейрис. — Нейрис так Нейрис, — припал губами к уголку его губ Дейрон. — Красивое имя. А теперь отдыхай, тебе нужны силы, ладно? Боги обделили Дейрона многим: они не дали ему храбрости великого воина или честолюбия благородного мужа, но одно умение они даровали ему в избытке, и в этом искусстве он не знал себе равных. Врал он отменно и в этот раз он искренне верил, что лгал во благо. Ложь была единственным милосердием, котороое он мог оказать умирающему человеку. Волосы у их дочери были не рыжие — они были тускло-русыми, как у самого Дейрона. Имя ей дали сразу после рождения и была она не Нейрис, а Алисанна. И никто не сбивался с ног, пытаясь угодить маленькой принцессе. Их дочь умерла, не прожив и часа, и сейчас её маленькое тело, завернутое в белый шелк, ожидало погребального костра, который должна была разделить со своим отцом.

***

На второй день Матарис уже не просыпался. Он больше не просил воды, не открывал глаз, мечась на простынях. Его тело сотрясала усиливающаяся дрожь, пока с его губ срывались слова и бессвязные фразы. В бреду он звал матушку, шептал имена родных и порой так жалобно скулил, что Дейрон, чей рассудок мутился от усталости, сам просил мейстера напоить мужа маковым молоком, лишь бы тот затих и перестал мучиться. Горячка не отступала, но и не торопилась взять своего, заставляя Дейрона ощущать себя еще более беспомощным, чем обычно. Он не ел и не спал уже вторые сутки, почти приросши к стулу у постели. Где-то глубоко внутри все еще жило детское, наивное желание верить в чудо. Это было нелепо для его лет, но он не мог заставить себя уйти. Теплый, ласковый ветерок затрепетал в его волосах, а закатное золото солнца на мгновение ослепило. Дейрон прищурился, вдыхая полной грудью. Он сразу узнал это поле, хотя никак не мог вспомнить, когда видел его наяву. Вдали, на фоне пылающего неба, темнел силуэт Летнего замка, а где-то неподалеку умиротворяюще журчала река. Он услышал голоса. Обернувшись, Дейрон увидел вдали знакомое сердце-древо, возле которого стояли люди. Их фигуры казались размытыми в лучах заходящего солнца. Дейрон пошел к ним, приставив ладонь козырьком ко лбу, тщетно пытаясь разглядеть лица. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становился запах: сладкий аромат спелых персиков и терпкого сандала. Он узнал эту рыжую копну волос, вспыхнувшую медью в свете заката, и протянул к ним руку, но последнее, что он успел увидеть прежде, чем видение подернулось рябью — это ясные лиловые глаза Матариса и бережно прижатый к его груди младенец. — Ваша милость… — несмелый голос мейстера заставил его вздрогнуть. Дейрон открыл глаза, возвращаясь в холодную комнату. Он уснул, в изнеможении уткнувшись лбом в плечо мужа прямо на краю кровати. Его пальцы по-прежнему крепко сжимали ладонь Матариса. Матарис умер на третью ночь.