Нулевая вероятность

***

      В учительской пахло дешёвым кофе, чернилами картриджа принтера и розами, которые стояли в вазе на маленьком столе госпожи Киёко. Стояли они так неудобно, что ей приходилось отодвигать огромный букет в сторону, когда она собиралась что-то сказать другому учителю, сидящему за столом напротив. Но места, куда можно было бы переставить вазу, в маленькой комнатушке не находилось. Пара лепестков из не самого свежего цветка в букете упали на стол.              — Минхён, когда придёт твой отец? — спросила она, всё ещё не поднимая взгляда, будучи более увлечённой проверкой бумаг на столе. Либо она банально не горела желанием смотреть на юношу напротив, что было более вероятно. Она не утруждала себя даже формально-вежливым общением, обращаясь к нему по имени и без всякого суффикса. Ему, впрочем, было всё равно. Он просто ждал момента, когда всё закончится, и его отпустят домой. Это стало такой обычной, даже привычной ситуацией, что временами от этого становилось тошно.              — Не знаю, — в ответ цыкнул он и пожал плечами, но от неодобрительно выгнутой брови женщины и её взгляда поджал губы, продолжая: — Не знаю, Киёко-сенсей. Обычно он не опаздывает.              Он отвернулся к окну, подпёр рукой щёку и сразу с тихим шипением убрал. На скуле видимо расцветал синяк, из-за чего та болела от любого неосторожного прикосновения. Выглядел он наверное ещё хуже предполагаемого, запёкшаяся кровь под носом сухими корочками падала на ямку над верхней губой. Во рту ещё чувствовался металлический привкус: от удара в нос часть крови брызнула прямо в глотку так резко, что пришлось откашляться. После этого и началось. Он задумчиво почесал короткостриженную макушку, выглядывая на улицу.              В окне виднелось чистое небо без единого облака, солнце светило ярко, почти ослепляюще. Деревья едва колыхались от легкого ветерка, птицы щебетали, сидя на самых малоподвижных ветках. Осень только началась, поэтому днём было ещё достаточно тепло, даже жарко. К взмокшей спине неприятно липла рубашка.              Широкие ворота входа в школу сейчас были отворены, чтобы ученики толпой тёмных макушек вышли после окончания занятий и разошлись по своим делам. А Минхён сидел в учительской, ожидая очередной выговор по ситуации, которую объяснить в этот раз он не сможет. Не потому, что не хочет. Он действительно не понял, что с ним произошло после прилетевшего в лицо удара. Это было секундно: пелена дикой, почти животной ярости вспыхнула внутри как спичка и быстро потухла, сменяясь чувством липкого, мерзкого опустошения, от внезапного, но отрезвляющего прихода учителя. К счастью, он не успел сделать необратимого. Того, что не смог бы потом себе простить, а «чувство» затихло внутри, как только в учительской уже привычным движением звонили ему домой. Только руки до сих пор мелко подрагивали. От сбитых костяшек или чего-то другого, это уже не имело значения.              Он качнулся на стуле, видя, как к входу в школу подъехал тёмно-синий блестящий Hyundai Creta с рисунком разноцветной абстрактной змеи, проходящим по всей боковой части. Видимо звонок пришёлся на время мойки или сразу после неё. Из авто вышел мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами, темно-серых брюках и лакированных туфлях. Папа. Он быстро зашагал в школу, зачесывая небрежно волосы рукой, и даже не посмотрел, как бесшумно замигали поворотники, подтверждая блокировку авто. Такая привычная до тошноты картина.              — Сейчас подойдёт, — бросил Минхён, закидывая на плечо сумку. Хотя это было бесполезно, разговоры о его поведении всегда были долгими, и она успевала пару раз упасть, оставаясь висеть на предплечьи.              Госпожа Киёко кивнула, откладывая бумаги, и переставила вазу с букетом на подоконник, не менее неудачно. Половина букета торчала из окна, любое дуновение или неосторожное движение могло столкнуть вазу вниз кому-то на голову. В голове промелькнула дурная мысль, но была быстро отогнана прочь. В этот же момент в дверь постучали, и она открылась. На входе стоял папа, штаны с рубашкой даже не помялись. При взгляде на Минхёна его лицо немного вытянулось в удивлении, но сразу вернуло всю невозмутимость. Значит, выглядел он точно очень плохо.              — Сейчас вы свободны?              Он был серьёзен. Ну, конечно, естественно. Так обыденно он выглядел в дверном проёме, будто постоянно стоял там, только одежда каждый раз новая. Госпожа Киёко с натянутой улыбкой кивнула и ладонью указала на стул, стоящий рядом со своим столом.       — Господин Сонг, как хорошо, что Вы-       Учительницу прервал удар кулака по её столу. В учительской повисло молчание. Мин встал со стула и оперся руками в лакированную столешницу. Разбитые костяшки зажгло от боли, мелкими струями по руки потекла кровь.       — Фамилия звучит, как «Сон», а не «Сонг»! Почему вам всем так сложно это запомнить?!       — Мин, сядь, — тут же осадил папа, но сразу оказался перебит.       — То есть, тебе нормально, когда тебя не уважают люди, с которыми ты работаешь и вообще живёшь в одном городе? — Мин небрежно дёрнул рукой в сторону госпожи Киёко, отчего сумка на плече по инерции дёрнулась следом, задевая вазу на подоконнике. Хрупкий фарфор пошатнулся, выпал и звонко разбился. Госпожа Киёко на пару с другим учителем с испуганным криком ринулась к окну, отпихнув Мина, посмотреть, не задели ли осколки кого-либо. Всё-же их окно было прямо над входными дверьми; любой прохожий, оказавшийся там так не вовремя, мог пострадать.              Папа сжал кулаки, отведя за предплечье Мина в сторону. Со стороны казалось, что он был максимально невозмутим, но его верхняя губа на секунду дрогнула. Вот уж достижение — вывести человека, как отец Мина, на эмоции. Он дёрнул за рукав на себя, сжимая пальцы сильнее. Воздух по ощущениям стал гуще и тяжелее.              — Ты либо сейчас успокаиваешься, либо ждешь меня на улице.              Мин только хмыкнул, говоря на родном языке:              — Я не уверен, что не выкину их следом. Дай ключи от машины. Пожалуйста.              — Под деревом постоишь.              Мин поджал губы и после выдохнул, высвобождая руку и пряча обе в карманы гакурана.       — Господин… — снова начала госпожа Киёко и, осёкшись, на секунду посмотрела на Мина, — Сон, как хорошо, что Вы нашли время на наш с Вами разговор.              Дальше Мин уже эти дежурные фразы не слушал. Попрощавшись чисто из вежливости, он аккуратно закрыл дверь, хотя от переполняющих эмоций хотелось захлопнуть её и после вдобавок вдарить со всей силы.              Шёл он по пустым коридорам. Сейчас спешить не было смысла, всё равно разговор будет долгим. Вообще он мог сесть на пол и просто слушать из-за приоткрытой двери. Он иногда так делал, когда его выгоняли в разгаре возмущений, а на улице погода была премерзейшей. Но сейчас даже любой звук из кабинета бесил. Не то, что голоса.              «А посадить этого ублюдка можно?»              Подслушивать у Мина в планах не было. Но он вкопанный остановился напротив двери в кабинет более старшего класса. Тихонько выглянув в окно, так, чтобы его не заметили, он увидел сидящего мужчину в дорогом костюме, поправляющего залаченные волосы, напротив другого учителя. Кажется, это был отец… Вспомнил. Сакурай Сого, местный предприниматель, а ещё отец лидера школьной баскетбольной команды Сакурая Аято. Которого Мин побил и чуть даже больше. Пришёл разбираться.              — Господин Сакурай, я прошу вас не принимать поспешных решений, — замялся учитель. Он нервно заламывал пальцы, сидя за учительским столом, пока отец Аято встал со стула и грозно возвысился над ним. — Если так можно сказать, сын господина Сонга может оказаться… психически неполноценным. В таком случае его не посадят.              В ту же секунду он с силой ударил по столу и крикнул прямо в лицо учителю:              — Вы хотите сказать, что мой Аято учился и занимался баскетболом в одной команде с каким-то больным психом?! Как он вообще поступил? Это не место для всяких уродов!              — Господин Сакурай, успокойтесь, пожалуйста! Киёко-сенсей уже проводит разговор с господином Сонгом. Я вызвал вас отдельно, чтобы мы спокойно всё обсудили перед финальным решением.              — Да что тут обсуждать! — продолжал кричать он. — Мой сын был близок к смерти, а вы хотите, чтобы я спокойно говорил с отцом будущего уголовника?! Его посадить мало, казнить нужно. А папашку-хирурга его проверить нужно, не торгует ли он органами на чёрном рынке, раз недоразвитого своего смог выдать за здорового и устроить сюда-              А вот это лишнее. Можно Мина оскорблять и считать кем угодно, но никто не посмеет даже плохо думать про его отца или мать. А этот мужик сейчас сомневался в добропорядочности его отца, папы, самого ответственного врача из когда-либо существовавших. Того, кто боролся за человеческую жизнь до последнего, когда остальные уже опускали руки. И вот этого человека обвиняли в нелегальной торговле чужими органами?              Он резко открыл раздвижные двери, они с грохотом стукнулись о стопперы, медленно откатываясь обратно.              — А мне в лицо это сказать не хочешь?!              Неуважительно, без обращения на «Вы». Любой, оскорбивший родителей Мина, терял имеющийся авторитет, приравнивался к обычному непримечательному отбросу. В голове что-то заклинило. Снова.              Во рту начала скапливаться слюна, руки затряслись. Под кожей ощущалось болезненое покалывание, похожее на чесотку. От света заслезились и защипали глаза.              На звук обернулись и учитель, и отец Аято. Сначала на их лицах мелькнуло замешательство, а затем Сакурай недобро ухмыльнулся, встал в полный рост и сунул руки в карманы брюк. Но его страх и нервозность выдавала дрожь в голосе:              — Ты вообще понимаешь, кому дерзишь?              — Да плевать мне, — голос хрипел и больше напоминал рык раненого зверя. — Я же больной. Убью тебя, и меня не посадят. А органы продадут на чёрном рынке. Так ведь?              Сумка была сброшена на пол. Медленно, с хрустом в ногах, раздающимся при каждом шаге, он прошёл в класс, глазами смотря только в сторону Сакурая. Учитель не был причастен, поэтому не был интересен. Он наоборот пытался образумить до этого отца Аято. Но тот сказал слишком много лишнего. Чем ближе Мин подходил, тем ниже оказывался Сакурай. Это был нормальный рост для Японии, просто у Мина по отцовской линии все были слишком высокие.              Подойдя вплотную, он немного склонил голову, смотря в теперь уже полные страха глаза. Резко схватив за рубашку Сакурая, Мин повалил его на учительский стол. А напротив них сидел до ужаса испуганный учитель, который вжался в своё кресло и даже казалось, что он не дышал. Так тихо он себя вел.              Из приоткрытого рта вниз на лицо отца Аято потекла вязкая слюна. Он в ужасе зажмурился, всё его тело дрожало. Под пальцами, тянущими за рубашку, приоткрылась кожа у основания горла. Там где-то проходила сонная артерия, так рядом, чтобы её можно было вскрыть или прокусить, а потом смотреть, как пульсирующая струя крови будет бить вверх, окрашивая кипельно белую рубашку этого человека. За оскорбление семьи мало его убить.              — Я… Я извиняюсь, — вдруг сбивчиво, содрогаясь в рыдании, раскаялся Сакурай, — Я изви-извиняюсь перед твоим от-отцом. Вспомнил его-о. Он хороший и че… честный хи-и-ирург, я знаю. Знаю я! За-за жизнь доч-ери моей б-боролся. За Ри-и-ин! Он не винова-ат, что вырастил агрессивное чудовище вроде тебя.              На смену гневу снова пришло опустошение. Мин медленно осознавал, о чём думал и что собирался сделать. Липкое омерзение к самому себе забило голову. Дышать сложно, словно ему ударили в солнечное сплетение. Он проморгался и посмотрел в лицо испуганному учителю. В его руках зазвонил телефон. Не прерывая зрительный контакт, он медленно приложил его к уху, говоря с дрожью:              — Киёко-сенсей? Вы ждёте меня с господином Сакураем?              Ужас накатил волной с головы до ног. Мина видели два человека сейчас, они были свидетелями его неподдающихся адекватности действиям. Они могут закопать его ещё сильнее перед папой. Какой же кошмар… Руки с трудом разжали ткань чужой рубашки. Усилий стоило подняться. Стеклянными глазами Мин смотрел перед собой, не видя никого напротив, и, развернувшись, пошёл из класса, чувствуя, как звенело тело от каждого шага. И как с каждым шагом трескалась его душа. Подойдя к двери, он наклонился, подобрал сумку за ручку и ремень. Надевать на плечо её он не собирался. Не оборачиваясь, он медленно пошёл к лестнице.              Он спустился по лестнице вниз, видя разбитый фарфор в окружении красных лепестков и уже подсохшую часть воды. Пятно было лишь немного темнее обычного цвета камня. Сам букет сейчас больше походил на мокрый веник, чем на красивые цветы. Где-то внизу заколола вина, Мин опустился на корточки, поднимая стебли и выкидывая в мусорку. Большие осколки он также бросил следом. Он надеялся, что хотя бы так облегчил задачу по уборке.              Отряхнув руки и встав, он хотел пойти к воротам, но ноги сами понесли его к спортзалу. Горло зажгла нужда, захотелось курить, а на выходе были камеры, и светиться ещё и с сигаретой он желал меньше всего. А у спортзала они уже были сломаны, когда он перевёлся, да так и не были починены. Бросив на бетонное основание спортзала сумку и сев на неё, он достал из гакурана пачку сигарет и зажигалку. Открыл пачку и моргнул. Четыре сигареты. Может, это знак? «Бросай уже, Мин, тебе папа и так все мозги выклевал. А так, может, нормальным человеком станешь». Пачку он закрыл, и опустил руку. В другой была зажигалка. Кажется, это Zippo. Она была довольно старая, металлическая, с острыми потрескавшимися и местами прибитыми краями и немного люфтящей крышкой. Но люфт можно было исправить.              Легким движением, почти на автомате он открыл крышку и пальцем огладил колесико. Чиркнул им, зажглась искра и следом разгорелось пламя, окруженное металлическими стенками.              Он ведь нашёл её случайно в подвале ещё до переезда. Когда прятался в подвале прошлого дома с пачкой, отданной кем-то из старшеклассников, и дешёвой (на тот момент) зажигалкой Cricket. Та была оранжевой и от какого-то неосторожного движения упала в щель в полу. Долго он пытался достать её, но зажигалка упала слишком глубоко. Мин тогда расстроился и даже не докурил сигарету, ведь зажигалкой пользовалась мама, когда была за плитой или если нужно было поплавить расходящиеся тканевые концы. От досады он ударил ногой рядом стоящий шкаф, и на него упала лежащая до этого на шкафу коробка. Сверху она не была заклеена, и всё содержимое упало ему на голову. Собирая разбросанные вещи, он и нашёл Zippo, с подржавевшей петлёй у крышки и совсем высохшей ватой. Конечно, она не зажглась, но искра от колесика высеклась ярко.              В папином гараже он нашёл преобразователь ржавчины и бензин. А в домашней аптечке вату. Закончил он грязный и с перемазаными в бензине руками, но гордый собой: зажигалка заработала. Как тогда, так и сейчас работала как часы. От обычного бензина только первое время быстро забивался фитиль и портился ватный наполнитель. Но у папы в скором времени появилась своя новейшая зажигалка Zippo (забавно, но она была немного короче, чем найденная Мином. Он из любопытства один раз сравнил), и тогда проблемы и с фитилём и бензином испарились. А через неделю мама купила себе на кухню новую зажигалку Cricket, только в этот раз ярко-красную.              Захлопнув крышку зажигалки, Мин зажал на центре корпуса большой и средний пальцы, остальными прокручивая её по оси. И задумался, может, он реально больной какой-то? Или неполноценный? Сейчас он даже не мог понять, как сегодня это всё случилось.              Он же вроде просто поссорился с капитаном команды. Да? Да. Они кричали, Мин начал. А почему начал? Потому что Аято его бесил всю тренировку. Он вообще был сам не свой с утра. А закончилось вот так… Папе уже точно во всех подробностях рассказали, что он почти напал ещё и на отца Аято. Скверный день. Ему будет стыдно, как только он увидит папу в машине.              Мин медленно встал и, подняв помятую его весом сумку, закинул в неё пачку вместе с зажигалкой. Отряхнув и поправив её, он зашагал к машине.       

***

             Дверь тихо закрылась, но Мингю, казалось, не дышал ещё какое-то время, пока не убедился, что в дверь не придётся удар. Только после этого он позволил себе тихо выдохнуть, настраиваясь на разговор. В этот раз даже не пытался улыбкой сгладить ситуацию, только сухо бросил, садясь на предоставленный стул и расстёгивая верхнюю пуговицу рубашки:              — Я заплачу за разбитую вазу, не переживайте.              Киёко-сенсей в ответ замахала руками, убеждая, что это не обязательно. В воздухе витал запах едкий напряжения с тонким шлейфом страха. Одежду снова придётся отнести в химчистку, в очередной раз неся чушь про «очищение», начинающееся с одежды и заканчивающееся головой. Просто так эта вонь не отстирается, одежда обязательно всем пропитается до нитки за время разговора. Мускус от гнева почти рассеивался после ухода Мина, перебиваемый лёгкой гнилью отвращения, испытываемого женщиной. Точно придётся отнести одежду в химчистку.              — Всё в порядке, господин Сон.              Она присела за свой стол, складывая руки на стопке бумаг. Сколько раз за год Мингю был в этом кабинете, хоть один, хоть с женой или Мином, но каждый раз, как в первый, чувствовал на себе осуждающий и подпитывающий женское эго взгляд. За то, что не смог воспитать сына спокойным. Это осуждение постоянно плескалось на дне глаз госпожи Киёко, тщательно прикрываемое внешней мягкостью. Сама она излучала в такие моменты внутреннее довольство, от того, что она как мать состоялась будто бы лучше. Особенно сильно она тешила самолюбие за счёт давления на Соён, именно как на другую, более «плохую» мать. Поэтому та и перестала ходить на эти разговоры.              — Так что случилось? — спросил он, разрывая тишину и замалчивая так и просящееся «в этот раз». Женщина кивнула себе и повернула голову к всё стоящему у окна мужчине. Его Мингю видел впервые, хоть и приметил сразу, как вошёл. Обычно на их обсуждениях никто посторонний не присутствовал, поэтому ситуация настораживала. Он изучающе прищурился.              — Господин Сон, это Каваками-сенсей. Он сегодня увидел… не самую приятную картину.              Мингю кивнул мужчине и тихо себе хмыкнул. Она очень аккуратно подбирала слова.              — Не то, что бы я что-то увидел… — неуверенно начал Каваками-сенсей, чувствуя себя неуютно под взглядом чужих глаз. Страхом пах именно он. Мингю знал и чувствовал, как на него реагировали люди. Семейная особенность такая, чувствовать запахи человеческих феромонов, выделяемых людьми неосознанно. — Меня просто мальчишка позвал, сказал, что два старшеклассника дерутся. Когда он меня привёл, я открыл дверь, а там ваш сын, ну…              Он замялся, а Мингю напрягся. Обычно, когда Мин с кем-то подрался, так и говорили. Неужели, произошло что похуже.              — Что «ну»? — не выдержал он этих заминок и неосознанно сказал это слишком жёско. Каваками-сенсей, ещё молодой, внешне не дать и тридцати лет, вздрогнул. Страхом запахло сильнее и отчётливее, при открытом окне-то. От этого начинала кружиться голова. Мингю постарался успокоить мужчину. — Каваками-сенсей, не волнуйтесь вы так. Я привык, что мой сын… Дерётся.              — Да тут не просто «дерётся», господин Сон! — встряла до этого молчавшая Киёко-сенсей, — Минхён собирался стулом ударить по голове своего сэмпая!              До Мингю слова дошли не сразу, а когда он начал понимать смысл, то окаменел. Внутри что-то похолодело, мышцы натянулись струной. А женщина продолжила, вкладывая в каждое слово давно собираемый яд. Это уж точно. В легких начал оседать мускусный запах её злости. Мингю закашлялся.              — Да, господин Сон, всё, как вы услышали. Каваками-сенсей вошёл именно в тот момент, когда Ваш сын занёс над своей головой стул из класса, чтобы со всей своей дури ударить им Сакурай-куна, который беспомощно лежал на полу. Вы же понимаете, что ножки у наших стульев металлические, да?              Как хорошо, что Соён этого не слышала. Мингю поставил локти на колени, укладывая голову подбородком на сцепленные в замок руки. Немыслимо. Да, он признавал, что у Мина часто бывали заскоки с гневом, которые он пытался корректировать множествами способов. До этого дня Мингю удавалось сохранять своё самообладание, чтобы не распылять его злость ещё сильнее, он прививал ему любовь к спорту для сублимации агрессии (первое время даже успешно) и даже оплачивал сессии психотерапии для него. По итогу агрессия не ушла, но была не настолько явной, а Мин начал решать всё кулаками в порыве вспышек. Для себя Мингю объяснял это особенностями его рода, у всех по линии отца, да даже у самого Мингю были в молодости вспышки гнева… Он осёкся, расцепляя руки. Пальцы нервно затеребили перстень на указательном пальце. Не может же этого быть… Они с Соён столько сил потратили на то, чтобы вырастить Мина полноценным членом человеческого общества, а на пороге совершеннолетия отцовская паршивая генетика дала такой отворот-поворот? Он же был нормальным, родился нормальным, рос нормальным до первой вспышки лет в пятнадцать. Как же так?              — Господин Сонг, — осторожно сказала госпожа Киёко, явно опешившая от столь затянувшегося молчания. С незаметной издёвкой снова пыталась прогнуть свою линию с произношением. Мингю резко на это поднял взгляд, впиваясь им в чужие глаза. Она испуганно икнула, невнятно проблеяв: — П-простите, по привычке вырвалось.              — Завязывайте с этой привычкой, — отрезал он. Она закивала как болванчик. Напряжение сгущалось в кабинете, теперь все люди в комнате боялись. Едкий запах накрывал с головой. Тошнит.              — Каваками-сенсей, — слова давались Мингю с трудом, он медленно повернулся к мужчине, стараясь не скалить лицо. Кожа будто натянулась, из-под неё была готова вырваться звериная пасть с острыми длинными клыками. Учитель весь вспотел, боялся лишний раз двинуться. Он точно жалел, что остался тут. — Как выглядел мой сын, когда вы его увидели?              Он неуверенно сощурился, слегка склоняя голову.              — Г-господин, он… С виду, как все. Побитый, вы видели уже. Но когда я пригляделся… — он понизил голос и подошёл к Мингю, склоняясь и говоря под конец почти шёпотом: — Когда я пригляделся, его глаза будто светились жёлтым. Он как не в себе был. А руки в чём-то чёрном были. И рычал он, подобно зверю. Я тогда, не подумав, крикнул. Он сразу в норму пришёл, относительно. Пока до кабинета шли, он был заторможенный какой-то. Я потом следил за ним, руки чистые и глаза обычные. Может, мне и показалось, конечно.              Он не врал, это чувствовалось без всяких сомнений. Плохо. Очень плохо. Мингю выпрямился, одна рука вцепилась в ткань брюк на колене. Тело мелко тряслось. Ну точно, всё сходилось.              — Спасибо за подробный ответ, Каваками-сенсей, — хрипло сказал Мингю, поднимаясь. Получилось немного топорно. Учитель помог удержать равновесие, держа за локоть.              Со стороны для учителей это выглядело, как будто отец опешил от выходки своего сына так сильно, что не мог на ногах устоять. Но на деле всё было хуже. Внутри Мингю разгоралось пламя, старающееся вырваться наружу. Зубы царапали дёсны и слизистые. Слюна выделялась чаще, пришлось сглатывать. Он вырвал руку и оперся обеими об учительский стол, склоняя голову. Волосы свисали вниз, скрывая его глаза. Изо рта пошёл пар.              — Может, вам налить воды? — беспокойно спросила госпожа Киёко, подрываясь на стуле. Мингю помотал головой, медленно долго выдыхая, чтобы успокоиться. Один, два, три… Он успокоил внутреннюю бурю, убрал руки, выравниваясь и зачёсывая взмокшие волосы.              — Не нужно, госпожа Киёко, — спокойно ответил он, поправляя на руке часы и смотря на время. Нужно уже заканчивать, пока не стало хуже. — А мальчишка? — Нос в этот момент уловил едва заметный другой запах снаружи кабинета. Про Сакурая Мингю спросил дежурно, частично разворачиваясь к двери. Вполуха он слушал Каваками-сенсея.              — Я-я не знал, что мне следовало с ним сделать, оставить свидетелем или нет, и я его отпустил. Простите. Я могу узнать его фамилию или что вам вдруг будет нужно-              — Нет, я про пострадавшего.              Запах снаружи перекрывался амбре внутри комнаты, Мингю не мог сосредоточиться. Он почти потянулся, чтобы открыть дверь, но его внимание обратила на себя женщина.              — Ах, я совсем забыла! Я попросила руководителя класса Сакурай-куна позвонить его отцу, чтобы мы втроём приняли окончательное решение по ситуации. Я сейчас ему наберу. — Она поправила очки и достала свой телефон. Полистав контакты, она на один нажала и поднесла телефон к уху. — Ямамото-сенсей, ещё раз здравствуйте. Господин Сакурай же с вами?              Едва слышно, но достаточно для слуха Мингю, раздался дрожащий ответ:              — Киёко-сенсей? Вы ждёте меня с господином Сакураем?.. Мы с-сейчас подойдём.              — Только господин Сакурай пусть подойдёт. — Она жестом выпроводила Каваками-сенсея из кабинета. Она автоматиечски поклонилось на раздавшееся в динамике «Да, хорошо». Мингю ещё раз посмотрел на время на часах. Долговато он засел.              Меньше, чем за минуту, в кабинет вошёл господин Сакурай. Мингю с ним был заочно знаком, но лично не видел ни разу. Это знакомство произошло почти сразу после переезда, когда ему под конец смены привезли его дочь Рин, попавшую в автомобильную аварию, с полным набором. Следом приехала почти в истерическом состоянии её мать и вторая старшая дочь Рика. Первичное обследование было неутешительное: пять сломанных ребёр, черепно-мозговая травма, сопровождаемая разбитым носом и перекошенной челюстью, и торчащая из мягких тканей коленная чашечка от того, что девушка вероятно сидела на пассажирском месте, поставив ногу на него, а не держа внизу, как положено. Пришлось в дежурном порядке вызвать на помощь ещё пару специализированных врачей, а пока они ехали, Мингю в одиночку собирал девичье лицо, предварительно, закрепив на своём месте её колено. Конечно, они все справились, но под конец уже валились с ног. Всех по окончанию операции горячо благодарила мать девушки.              Сама Рин оказалась тем ещё живчиком. Послеоперационная реабилитация далась ей крайне легко и быстро по меркам её увечий, что удивляло и радовало одновременно. И шрамы были совсем незаметны, что для следящей за своей внешностью девушки было просто облегчением. Она до сих пор с благодарностью заходила к ним с мелкими презентами.              Выглядел господин Сакурай… странно. Лицо его было мокрое и опухшее, глаза блестели будто от слёз. Он дышал ртом, нервно поправляя рубашку. А ещё этот запах исходил именно от него. Дикая смесь ярости, отвращения и опасности, говорящая, нет, кричащая всем вокруг, чтобы держались подальше. Мингю был в замешательстве.              — С вами всё в порядке? — поинтересовалась госпожа Киёко, нервно постукивая пальцами по чехлу телефона. Она была в предвкушении столкновения двух родителей, скрывать это у неё получалось очень плохо. Господин Сакурай закивал головой, поправил пиджак и натянул на себя напускную уверенность.              — Всё отлично. Я вот, что думаю… Может, замнём ситуацию?              Госпожа Киёко поперхнулась воздухом, а Мингю совсем растерялся. Он не мог связать эти слова, общий вид господина Сакурая и исходящий от него шлейф. От него будто ускользнула какая-то важная деталь.              Женщина насупилась, руками упираясь в стол, губа вздернулась в злобном отвращении. Мингю заметил, что она невзлюбила ни его, ни Соён, ни тем более Мина с первого дня. Но ненавидеть начала позже, когда увидела, что Мин сдружился с её дочерью Мицуки. С тех пор каждый вызов воспринимался ей в штыки и выливался в семейный скандал (были основания так полагать), пока замученная матерью девочка прилюдно не разорвала всякое общение с Мином. Мингю видел это своими глазами, когда за ним заезжал. Мин тогда был долго подавлен, возможно он успел проникнуться к ней светлыми чувствами, но родителям так ничего не сказал.              — Н-но, господин Сакурай, Ваш сын это лидер баскетбольной команды! У них скоро соревнование, а он их пропустит! И не просто по болезни или чего-либо обычно. Его чуть не убили! — она перешла на крик, недовольная безрезультатным ожиданием скандала. Для неё это был прекрасный шанс выплеснуть все накопившиеся чувства. А господин Сакурай пошёл совсем по другому сценарию.              — Но-но, — он сразу осадил её, вытягивая перед собой руку, — Аято в порядке, отделался лёгким испугом, у него ничего не сломано, — он проигнорировал сказанное: «Но его рука!», — Синяки до начала соревнований пройдут. Но. — Теперь он повернулся к Мингю. В его глазах был животный ужас, сквозь плотный отталкивающий запах тонко пробивался другой. Страх, испытываемый господином Сакураем, перемешанный с сладковато-гнилым запахом. Он врал про состояние своего сына. — На Вашем месте, господин Сон, я бы подумал о переводе вашего сына на заочное обучение. Один год не страшен, ребёнок социализирован, так что постоянное посещение школы ему уже не обязательно. В баскетбольной команде он может остаться, просто не посещать тренировки и турниры. Просто мне кажется, мальчишки так и продолжат ссориться. Ну, вы знаете их, они же не тихие девочки. А у вас сын… цепкий.              Он нервно хохотнул и пальцем оттянул воротник своей рубашки. Будто мятый от чьих-то рук. Или не будто. Глаза Мингю расширились. А вот и эта важная деталь. Господин Сакурай не просто так начал заминать ситуацию. Он встретил угрозу. Этот запах не принадлежал ему, это скорее всего был Мин. Но если его запах так изменился, что Мингю его сразу не узнал, и он до сих пор был этом в состоянии, то это категорически плохо и опасно для всех людей поблизости. Нужно было в срочном порядке закончить эти переговоры и искать Мина, чтобы с ужасом убедиться или с облегчением ошибиться в своём предположении.              — Я вас понял, подумаю над этим. Но мне уже нужно идти, завтра разберёмся с документами. Всего доброго и простите за то, что задержал после работы.              Он не смотрел, кому говорил, быстро вышел и направился к выходу. Но тут же выбежал следом господин Сакурай и остановил его. Да что же это такое!              — Господин Сон, подождите!              Мингю резко развернулся на каблуках, господин Сакурай, подбежавший слишком близко, испуганно отпрыгнул и в извинении поклонился.              — Господин, мне правда нужно идти, — Мингю положил руку на сердце. — Я вас понял, Мин больше никого не покалечит в этой школе. Выдыхайте спокойно.              Он развернулся и быстро ретировался, пока тому ещё что-то не взбрело сказать. Выскользнув за выход, он чуть не столкнулся с уборщиком, связывающим мусорный пакет. От упавшей вазы не осталось и следа. Мингю остановился и, вытолкнув весь воздух из лёгких, глубоко вдохнул, выискивая этот запах. Его настигло лёгкое облегчение, когда он почувствовал лишь остаточный шлейф. Это значило, что состояние сошло на нет. Открыв глаза и присмотревшись, Мингю увидел у ворот знакомую макушку Мина. И правда, как ему сказали, так он и стоял под деревом, ждал его.              Он подошёл, замечая, что Мин даже не посмотрел в его сторону. Опирался о ствол дерева и смотрел в пол. Выглядел как побитая собака: лицо в засохшей крови, глаза с чернючими радужками были полуприкрытые, левый покраснел от лопнувших капилляров, под глазами от носа расплывались красные кровяные синяки, ниже по скуле расползлась фиолетовая капиллярная сетка. На то, чтобы вся эта «красота» сошла на нет, уйдёт много времени.              От него (всё же это был он) веяло лишь остатком былой опасности, всё перебивал запах сильной печали. Мингю мысленно оказался в больнице в окружении различных медикаментов и спирта. Удивительно, что от него не пахло сигаретами. В такой ситуации самое то покурить, чтобы успокоить расшатанные нервишки. Мингю вот не помешало бы сейчас затянуться парочкой. Но сейчас было важнее отвезти Мина домой.              Он кашлянул и хлопнул его по плечу, обращая на себя внимание.              — Поехали домой, сынок.             

***

             Сели он молча. Мин кинул сумку на заднее сидение, не особо вглядываясь, куда бросал, и откинулся на сидение. Он смотрел перед собой, но не фокусировал взгляд. Машинально он потянул ремень безопасности, пальцем поддевая пряжку, и направил в сторону замка. Не с первой, второй или даже третьей попытки он не попал язычком в отверстие замка, чтобы зафиксировать ремень, продолжая тыкать вниз. И всё также не смотрел, только боковым зрением улавливая силуэт папы, уже пристёгнутого.              — Мин. — Папа перехватил его руку и в одно движение воткнул пряжку в замок. Мин собирался убрать руку, но её продолжали держать. — Посмотри на меня.              Он медленно слегка повернул голову, затылком упираясь в подголовник. Мин пригляделся и понял, что папа выглядел задумчивым и скорее печальным, чем злым. Убрав свою руку, он поднял её на уровень лица Мина, касаясь его левого глаза, оттягивая нижнее веко, и нажал другой кнопку на плафоне. От вспышки Мин секунду зажмурился, салон окутал тёплый жёлтый свет. Папа хмурил брови, тихо выдыхая, пока осматривал теперь и всё остальное. Слегка надавил на нос, касание отдалось болью, Мин зашипел и отпрянул.              — Больно же.              Он отвернулся к окну, смотря через него, как из школы выходили госпожа Киёко и отец Аято. Он уже был не таким сопливым, о чём-то даже шутил, если судить, как госпожа Киёко прикрыла свой рот, её плечи слегка подергивались.              Какие они отвратительные оба.              Свет в салоне потух: папа снова коснулся кнопки плафона. Он завёл авто, прогревая. Обычно он сразу включал свою любимую волну по радио, но сейчас временил. И молчал. Лучше бы он горло рвал в крике, это было бы справедливо и даже ожидаемо, хоть папа и не был их тех, кто повышает голос в принципе. Но он молчал, и сгустившаяся тишина не разбавлялась даже шумом двигателя. Всё давило слишком сильно. Как затишье перед бурей.              Внезапно он потянулся к бардачку, чем немного напугал успевшего напрячься Мина, вытаскивая влажные салфетки и протягивая ему.              — Вытри лицо немного.              Мин взял пачку и потянулся рукой к козырьку. Отодвинул шторку, закрывающую зеркало, включая этим маленькую лампочку над козырьком. Ну и уродище на него смотрело… Он достал пару салфеток, когда папа наконец выехал с территории школы. Аккуратно стирая с лица засохшую кровь, он пытался отвлечься от тяжёлого молчания, изредка поглядывая на папу. Он спокойно вёл себе, хотя с первых минут мог начать допрос. Хотя бы упомянуть о папаше Аято. Тот же не мог умолчать о таком.              — А я это, с отцом Аято встретился по пути.              Всё равно пути назад не было. Он прикусил щёку, сминая грязные салфетки. Задвинул шторку зеркала обратно и поднял козырёк.              — Да? Он об этом не сказал, — он совсем не выглядел удивлённым. Но тогда почему он не заговорил первым? — Сам Аято, он сказал, не пострадал.              Мин грустно усмехнулся. Но ему было совсем не смешно. Рука у их капитана была точно сломана от его захвата. И если это значило, что он не пострадал, то вполне правдиво.              — Я сломал ему руку, — всё таки сознался он. На лбу папы проступила морщина. Он продолжал смотреть на дорогу, пока не остановился на светофоре. Только там он позволил взглянуть на Мина.              — Обычно… — он подбирал слова, сжимая пальцами руль, — это же только кулаки. Что случилось между тобой и Аято?              Мин молчал, прикрыв глаза. Не хотелось снова вспоминать их разговор, но как назло начали прокручиваться брошенные Аято фразы. «Ты тут на птичьих правах», «Вашей семье тут не рады», «Валите к себе». Их не принимали: ни «дома» в Корее, ни после переезда в Японию. В префектурах Кумамото, Мияги, даже здесь в пригороде люди их не приняли. Хотя они так старались влиться, но всё зря. В лицо все были милы, а за спиной поливали грязью. «Тебя тут никто не считает за равного, Сонг».              Он вспомнил, что чувствовал, слыша, как на него словами лили помои с издевательской улыбкой. Хотелось вгрызться Аято в лицо и вырвать язык, чтобы он не то, что сказать дрянь про него и его семью не смог, но и даже подумать об этом. Во рту тогда начала скапливаться слюна, будто он собирался вырвать содержимое желудка. Было такое же паршивое чувство. Он тогда резко Аято за руку схватил, выворачивая и заламывая, тело поворачивая к себе спиной. Тот от боли взвыл. Мин толкнул его в сторону парт, Аято боком налетел на одну и упал на бок, поворачиваясь. А Мин схватил стоящий рядом стул, занося с криком над головой. А в следующий момент открылась дверь класса. В проходе стоял тот учитель, а за его спиной кто-то прятался, Мин не видел. Стул вмиг из ослабевших рук выпал и упал позади. Так и закончилось.              Мина передёрнуло, когда он увидел показавшийся вблизи дом. Мама точно запаникует, когда увидит его синяки на лице и сбитые костяшки, и будет носиться, чтобы всё обработать. Ему так было больно смотреть на её беспокойное лицо каждый раз. И он обещал и себе и ей, что это последний раз, а потом всё повторялось.              Когда они подъехали, ворота уже были приоткрыты: видимо, пока Мин вспоминал произошедшее, папа отзвонился маме. Он заехал во двор и, припарковавшись, заглушил машину. Вместе с Мином он отстегнулся и вышел наружу, чтобы закрыть ворота. А Мин открыл заднюю дверь, доставая свою сумку и вешая на плечо. Она всё это время лежала на папином сером пиджаке, аккуратно сложенном на сиденьи. Погодя секунду, Мин его тоже взял и протянул папе. Тот лишь молча кивнул и забрал его.              У входа в дом Мин замешкался, стоя позади. Может, ему лучше войти через заднюю дверь? Или подождать, пока мама с кухни уйдёт.              — Ты чего застыл? — папа обернулся в его сторону, уже собираясь повернуть ручку. Он мотнул головой.              — … Ничего. Всё нормально.              Открыв дверь, папа зашёл в прихожую, вешая пиджак, за ним следом шагнул Мин, выдыхая. Мамы не было. К ногам сразу кинулись Гюго с Лаки. Кошки тёрлись о штанины и мурчали. Гюго своим говорливым мяуканьем что-то выпрашивал, пока его мама громко урчала, приподнимаясь на задних лапах. Мин быстро снял уличную обувь (он не переобулся в школьную сегодня, а его за это даже не отругали) и присел на корточки, почёсывая кошек за ушами и под челюстью.              Из родительской спальни вышла мама. Увидев Мина, она сразу побледнела и подбежала, спрашивая едва ли не криком:              — Что случилось?! Сильно болит?!              Она потянулась, чтобы осмотреть его лицо, но Мин увернулся, поднимаясь.              — Всё нормально, — пытался он успокоить её, — просто несколько синяков.              Но мама не унималась. Она преграждала своим маленьким телом путь, в таком состоянии её было не сдвинуть.              — Давай, я хотя бы намажу их-              — Не надо, мам, — отрезал Мин. Он обошёл её, почти дойдя до лестницы, но его остановил папа.              — Мин, — он прошёл к барной стойке, руками упираясь в неё, — есть… ещё дело. Господин Сакурай рекомендовал твой перевод на заочное обучение, чтобы не посещать школу без необходимости.              Мин удивлённо склонил голову. Он понимал, что папа мог быть недовольным ситуацией, но чтобы соглашаться на чужие условия и менять кардинально ему жизнь на последнем году старшей школы… Это же столько всего нужно будет сделать, начиная с бумажной волокиты, уведомлений всех подряд, нанимании репетиторов и заканчивая тем, что с его будущем всё станет окончательно туманно без полноценного аттестата об окончании школы. И почему он при маме сейчас говорил это? Чтобы что? Мин и так закопан сейчас, ещё и перед ней его зарывать?              — И? Мало ли, что он хочет, — он чувствовал, как начинает злиться. Пальцы покалывало. Он сглотнул вязкую слюну. Ну вот, опять.              Ему нужно было к себе в комнату, пока он не сболтнул или не сделал лишнего. Он развернулся и перехватил сумку покрепче на плече, ступая на лестницу.              — Я к себе-              — Минхён.              Мин сжал челюсти, крепче сжимая ремешок сумки. Как он не любил, когда его звали полным именем родные или близкие люди, тем более дома. С детства в нём было необъяснимое отторжение к нему, тогда он плевался, а родственники думали, что с возрастом пройдёт. Но так и не прошло. Честно, он думал после совершеннолетия имя поменять. Хотя бы сократить до «Мин». До этого оставалось несколько месяцев.              — Что? — только мог выдавить из себя, чтобы не прикрикнуть. Голос снова хрипел, походя не совсем на человеческий.              Папа молчал какое-то время, а потом тихо продолжил:              — Давай потом обсудим.              Мин вцепился в перила рукой, открывая с выдохом рот. Ему послышался треск лакированного дерева. Кипящая, будто лава, ярость новой волной накрыла его с головой. Языком он огладил клык слева без особой на то причины.              — Да? И почему же потом? — Он резко развернулся, бросая сумку на стойку. — Потому что я не смогу нормально ответить сейчас, дай угадаю?!              Он совсем не хотел сейчас кричать, но его всё переполняло, хотелось просто выплеснуть все накопившиеся чувства без остатка. Чтобы всё это закончилось уже. Глаза от напряжения заслезились, голос подрагивал, уже без хрипа.              — Что, что ты хочешь сказать? Ты согласен с ним, да? Конечно, ты согласен! Я же бешеный, бешеный для всех и даже для вас! — он ударил себя ладонью в грудь. — А я просто не терплю, когда меня оскорбляют, или специального говорят фамилию не верно! Знаешь, что мы говорил Аято?! Что мы никогда не станем тут своими! Что они всегда будут вытирать о нас ноги! Хоть двенадцать лет проживём здесь, хоть сто двенадцать! Мы всегда для них будем никем!              Он схватился за голову, оттягивая короткие волосы, пытался себя успокоить хоть как-то. Но начавшийся поток по ощущениям нельзя было перекрыть. Оставалось только ждать, пока он сам замолкнет.              — Почему, папа?! — спрашивал он, хотя не надеялся получить какой-то ответ. — Нравится такое отношение — твоё дело. А я не собираюсь принимать это, как данность, — Мин вцепился за угол стола, резко дёргая, из-за чего тот с грохотом повалился на бок. По кухне разлетелся звук трескающейся керамики. Мин мельком заметил осколки светло-оранжевой кружки. От грохота кошки испуганно разбежались по сторонам. Гюго пепельным вихрем умчался в родительскую комнату, а Лаки запрыгнула на диван, выгибая дугой трехцветную спину.              Мин посмотрел на мертвенно-бледных родителей. Мама была в ужасе, она пряталась в папиных руках, прикрывая рот. Из её глаз текли слёзы, она тряслась, содрогаясь в рыданиях. А папа приобнимал её, стоя полубоком, чтобы она была позади, и смотрел так, будто понял для себя что-то. И это «что-то» было ужасным.              — Мин… — тихо начал он и потянулся в его сторону, но Мин прервал его криком:              — Что?! — он тут же закашлялся, хватаясь за горло. От крика оно теперь саднило, и голос хрипел. — П-почему ты так на меня смотришь? Может, я и правда какой-то псих больной, как сказал отец Аято…              Глаза щипало от боли, в висках стучало. Мин утёр рукавом несколько капель на ресницах, схватил со стойки сумку и в пару шагов поднялся до своей комнаты, захлопывая и закрывая на замок дверь. Со стуком он ударился лбом о неё. Сумку он просто кинул, слыша, как она глухо шлёпнулась куда-то на пол. Он был опустошён и, повернувшись к двери спиной, скатился по ней вниз, оседая на полу. В голове был только тик настенных часов и эхо гулов собственных криков.              Он почувствовал на себе взгляд с кровати и повернулся в её сторону. Оттуда на него смотрели две пары кошачьих глаз. Два чёрных кота испуганно вытаращились на него, тот, что побольше, замер, поджавшись и направив вперёд уши, и принюхивался. А второй, принюхавшись, более спокойно спрыгнул с кровати и подбежал к Мину, передними лапами вставая на бедро.              — Пискун, — обессиленно прохрипел Мин, поглаживая кота по бокам. Тот окончательно осмелев, уже забрался на него всем телом, головой потираясь о лицо. — Только ты меня видимо и не боишься. В отличие от папки, ты подошёл.              На кровати Чёрт, немного успокоившись, уже подмял под собой одеяло и лёг обратно буханкой, поджимая лапы и прикрывая глаза. Но уши настороженно навострил. Этот кот всегда Мина удивлял. Сколько бы они вместе не жили, он всегда был осторожен со всеми, кроме папы, и мог полностью расслабиться только рядом с ним. А Пискун с самого котячества предпочитал таскаться за Мином пищащим комочком. Пищать он перестал, когда повзрослел, а таскаться за Мином — нет. Всегда приходил к нему.              Мин встал с пола, подхватывая Пискуна на руки, и вместе с ним упал на кровать рядом с Чёртом. Пискун сразу потянулся, выгибаясь дугой, и заурчал. Чёрт продолжал лежать с закрытыми глазами, изредка приоткрывая. Подглядывал. Мин потянулся и к нему, сначала дав понюхать руку, а потом почесывая Чёрта под челюстью, а кот на это довольно вытянул шею. Под урчание Пискуна и исходящее от него тепло Мин прикрыл глаза, уложив голову на согнутую в локте руку. Его не особо волновало, что он лежал в верхней одежде или то, что лежал он поперёк кровати, а под дверью лежала его сумка. Просто хотелось подремать и разложить все мысли в голове. А вечером он обязательно извинится перед родителями. И всё станет как раньше, за исключением мелких деталей.             

***

             Проснулся он в одиночестве и темноте. Повернувшись в сторону балкона, он увидел, что за окном была глубокая ночь. Лишь свет луны освещал перила и совсем крохотную часть его спальни. Садясь на кровати, он похлопал по карманам гакурана в поисках зажигалки. Нащупав твёрдый корпус, он вытянул её. Но это не была его привычная Zippo почему-то, в руке он сжал ту самую мамину оранжевую зажигалку Cricket, узнав её по сколу на дне. Он удивлённо моргнул и зажег её, чтобы подсветить себе путь до выключателя. Комнату слегка осветило жёлто-оранжевое пламя. Встав, он подошёл к стене и потянулся к выключателю. Щёлкнул им, но ничего не произошло, комната так и осталась в относительной тьме. Свет выключили дома? Какая-то неисправность?              В груди зародилось чувство непонятной тревоги, Мин поспешил выйти из комнаты и найти родителей. Открыв дверь, он увидел перед собой длинный чёрный коридор вместо лестницы на первый этаж. Где он? Тревога усиливалась, руки затряслись, пламя зажигалки подёргивалось вместе с ними. На свой страх и риск Мин осторожно пошёл вперёд, его шаги эхом разносились вокруг. Вскоре глаза привыкли к слабой освещённости, Мин начал узнавать эти стены. Это был школьный коридор, но аномально длинный и будто состаренный. Двери в кабинеты были заколочены и сломаны, их окна были выбиты. Их стёкла осколками лежали у дверей. Над потолком висела паутина, с которой на нитках свисали пауки, пол был весь в грязи и пыли, Мин каждым шагом оставлял за собой видимые следы, пачкая носки.              Пройдя мимо очередной двери, он остановился, слыша странные звуки оттуда. Подняв руку над пыльной табличкой, разглядел знакомую надпись. Класс Аято. В этот момент в классе мигнул свет, а по коридору пронёсся сильный сквозняк, затушив огонь. Мин ещё раз попытался его зажечь, но зажигалка выдавала только искры. Теперь светом ему были только мигающие лампы из кабинета, он положил зажигалку в карман. От страха руки вспотели, дыхание спёрло. Мин осторожно, пригнув колени, выглянул в не заколоченное окно, оно было разбито, несколько острых осколков торчало из рамы. Он не видел пола в таком положении, но и его так почти было не заметно.              Класс был полностью разрушен. Первое, что бросилось в глаза — огромная луна из пустых, с будто вырванными рамами, окон, выходящих во двор. Её было так хорошо разглядеть, словно двора никакого там и не было. Внутри кабинета же парты валялись на боку вместе со стульями, учительская доска висела перекошенная на 1 петле. Лампы над потолком висели на искрящихся проводах вертикально, едва заметно покачиваясь и мигая. Они слабо освещали комнату. Все стены были исписаны разными перечёркнутыми надписями, их было невозможно прочитать. Но и в этом не было смысла, потому что в кабинете было нечто. Оно стояло над предположительно учительским столом в самой неосвещённой части кабинета, всё в тёмной одежде. Оно склонилось над кем-то и со своей позы немного дёргало головой и издавало звуки, похожие на чавкание. Пугала больше не эта тварь, а то, что под ней Мин видел человеческие ноги в лакированных туфлях и брюках со стрелками. Хуже стало, когда он начал узнавать в этих туфлях и штанинах одежду отца Аято, в которой он сегодня его видел.              Ноги Мина затряслись и, падая, он ухватился за оконную раму двери, царапая руку стеклом, шипя из-за этого неконтролируемо и открывая эту самую дверь… Она открылась со скрипом, который показался Мину самым громким звуком, который он когда-либо слышал.              Теперь он мог видеть пол, и лучше бы этого не было… На полу был парень, он лежал ближе к разбросанным партам. Его лицо было обглодано, а голова напоминала разбитый стеклянный шар. Было понятно, что это сам Аято с проломленной стулом головой. Его мёртвые глаза смотрели прямо в сторону двери.              Мин сразу перевёл взгляд в тот угол. Чавкание прекратилось, чудовище начало выпрямляться. Высокое, оно почти упиралось в потолок и теперь не закрывало того человека. На столе и правда был господин Сакурай… На его посеревшем лице застыл первобытный ужас, сохранившийся после смерти маской. И стало понятно, чем монстр чавкал. Шея господина была разодрана, кровь заливала его одежду и парту, капая на пол.              Когда тварь обернулась, Мин потерял всякое понимание этой реальности. Это был он же. Лицо окровавленное, а глаза были вытаращены с чёрными, почти закрывающими весь глаз радужками. Из приоткрытого рта раздался вдох, выскользнул перемазанный в крови длинный язык и смочил левый глаз. Сразу после его искажённое альтер эго оскалилось, обнажая красные бритвенно острые зубы, коих был полон рот, и с нечеловеческим рёвом рвануло в сторону Мина. Ничего лучше, чем закрыть дверь, он не придумал. Но монстр схватил его за руку из окна, потянув на себя, и когтями вцепился предплечье, раскраивая одежду и кожу. Мин закричал от боли, с трудом вырываясь и отшатываясь, и схватился за вспоротую руку. Дверь открылась, и показалось монстриное лицо с блестящими чёрными глазами, в отражении которых он мог увидеть своё перепуганное.              Это же просто кошмар какой-то… Внезапно его осенило. Точно, это же просто кошмарный сон, он уснул с кошками после ужасного дня, а его мозг превратил его переживания в это. Ему нужно было проснуться.              — Это просто… сон, — сказал Мин, падая на колени. Всё в моменте остановилось. Он резко открыл глаза, вздрагивая всем телом на кровати. Всё ещё казалось реальным, будто сейчас из ниоткуда снова вылезет этот монстр, утащит к себе и раздерёт Мина, поедая его внутренности. Но с каждой секундой страх отступал, никто не вылезал и не хватал его. Но и кошек не было рядом. Мин снова был один и сразу себя ущипнул, чтобы убедиться в реальности, и облегчённо вздохнул, чувствуя боль. Но со временем это чувство сменилось другим ощущением.              Он чувствовал себя очень плохо, в голове был белый шум. Мин сел на кровати, понимая, что во рту что-то твёрдое давит на десну. Он сплюнул на ладонь свой зуб, перепачканный липкой кровью. Скорее всего от удара в скулу зуб и выбило. А когда его ворочало на кровати в кошмаре, он выпал из лунки. Мин с досадой цокнул, понимая, что дополнительно получит от своей ортодонтки — госпожи Ямазаки.              Он встал, едва не падая на ватных ногах. Подойдя к двери он запнулся о свою сумку. Секундная злость вспыхнула, и он пнул сумку в сторону, она ударилась о стенку тумбочки. Он открыл дверь и выглянул. Никакого длинющего коридора. Только проход до ванной и лестница на первый этаж. Внизу на кухне было темно, даже из спальни родителей не проглядывалась полоса света из-под закрытой двери. Либо они спали, либо они оставили Мина одного.              Он тихо прошёл до ванной на втором этаже и закрыл дверь. Включил лампы и сразу заморщился. Свет слишком ярко резанул по глазам, он казался слишком нереальным, искусственным. Перед глазами плясали разноцветные пятна, как от витража из разных стекляшек на солнце. Он щурился достаточно долго, пока не глаза не перестало жечь. Привыкнув, он посмотрел на руку, замечая, что спекшаяся кровь была слишком тёмной, почти чёрной.              Подойдя к зеркалу, он взглянул на своё отражение, ужасаясь. И в правом глазу полопались капилляры, склера покраснела и слезилась. К синякам на лице добавились желтоватые и зеленоватые пятна. Но ладно с этим, его волосы за время сна подросли нереально сильно. Такой результат нужно было бы ждать несколько месяцев минимум, а тут за пару часов. Нервно он провел по спутанным взмокшим волосам рукой, собирая довольно большую копну. Он никогда до этого не жаловался на выпадение волос, в том числе потому что они были слишком коротки. Их он брезгливо кинул в рядом стоящую мелкую мусорку. Та-а-к… если и это сон, то нужно поскорее проснуться.              Мин наклонил голову и оттянул губу в сторону, смотря. Весь рот был в запекшейся крови. Он языком обвёл лунку в десне, тут же сплёвывая мерзкий медно-металлический солоноватый привкус. Вместе с кровью также почти выпал левый верхний клык, но он остался держаться на дуге ретейнера. Слегка потянув его вниз, с ретейнером он вытащил ещё два зуба, они повисли на стальной дуге. Изо рта капала чёрная кровь.              Зубы выпали из дрожащей ладони в раковину. Тело постепенно окутывал страх. Он не проснулся тогда, это точно был кошмар в кошмаре. Но тогда пережитком какого момента он являлся? Зрение помутнилось, на левом глазу изображение расплывалось ощутимее, чем на правом. Мин закашлялся и оперся руками в раковину, ноги вмиг ослабели. Он хотел что-то крикнуть, но из горла исходил только хрипящий булькающий звук. Он хватал ртом воздух, чувствуя, как легкие будто сковывало что-то. Каждый вдох отдавался колющей болью.              Одной из рук он попытался расстегнуть гакуран, но липкие от чего-то пальцы не слушались. Пуговицы также выскальзывали. Он схватился двумя руками и порвал их. Дышать легче не стало, а без опоры в виде раковины он упал на холодный кафель. Мин попытался подняться, но рука заскользила по полу, и он только смог повернуться на бок. Глаза слезились и слипались, всё в ванной размыло, различались только цветные пятна.              Почему он никак не может проснуться? Это, типа, такое наказание его мозга за всё, что он сделал? Во сне умереть неизвестно от чего? Мину сейчас хотелось только извиниться перед родителями, за то, каким получился и что наговорил им. Но сознание мутилось, он только слышал своё хриплое дыхание. Даже на помощь позвать не может.       

***

             Воздух вокруг казался слишком горячим, дышать было больно. Он не умер? Неизвестно, сколько он так лежал. И похоже, это совсем не сон… Все ощущения казались слишком реальными. Мин резко дернулся, пытаясь открыть глаза. Веки не поддавались, будто были склеены между собой. Он провел по ним рукой, нащупывая остатки ресниц на липком, как мёд, лице. Пальцами он потянул веки в разные стороны, чувствуя, как они разлепляются, отрывая ресницы.              Он сразу зажмурился, закрывая руками глаза, защипавшие от слёз. Лампы ванной светили слишком ярко, ослепляюще и жгуче сетчатку. Всё те же цветные пятна как от витража сверкали тут и там, но в разы ярче. Мин с хрипом повернулся на бок, чтобы не смотреть и дать глазам привыкнуть. Убрав руки с лица, он заметил, хоть и размытым взглядом, как они выглядели. Они были в непонятной черной субстанции, отдававшей зеленым блеском, и вообще больше похожи на желе, некоторые пальцы слиплись между собой. От самого лица до ладоней тянулись ниточки какой-то слизи, тут же обрываясь.              Мин попытался разлепить пальцы на руках, было такое ощущение, будто их облили клеем и оставили высохнуть. Безуспешно. Он вдохнул на сколько смог, ощущая горькое жжение в ноздрях. Их жгло на каждом вдохе, а на выдохе из носа вытекали капли чёрной слизи. Лёгкие сковывало от боли. Всё вокруг пахло горечью, возможно это был естественный запах этой слизи, особенно той, что текла, как мёд, а не была желеобразной.              Мин, решив проверить свою реакцию на свет, повернулся к лампам. Глаза всё ещё жгло от цветастого света и бликов, но не так сильно. Внутри разрасталась паника, грозящая перейти в самую настоящую истерику. Надежда, что это просто квинтесенция его кошмара, таяла, оставляя на осознание жуткую реальность, в которой он внезапно превратился в слизеподобного монстра, боявшегося света и источавшего горький запах. Как это произошло, где его родители? Мину нужно позвать родителей. Если оня спят, а не оставили его, то должны услышать. Только он хотел открыть рот — почувствовал натяжение. Его рот слипся, как пальцы.              Это невероятно пугало. С ним произошли такие метаморфозы, а он даже не может позвать на помощь. Он вцепился пальцами в свою нижнюю челюсть, и со всей силы потянул вниз. Мин чувствовал, как рвется слизистая, как трескаются уголки губ. Глаза слезились сильнее, капли смешивались со слизью. Мин прекратил тянуть рот, только чтобы вытереть мерзкую смесь со своего лица. Он снова провел по губам пальцами, и нащупал пару появившихся отверстий. Это частично, но обрадовало его. Нужно ещё поднажать.              Он повторил свои действия, просунув некоторые пальцы в отверстия для большей цепкости. И резко дёрнул руки вниз. Его губы с треском и брызгами разлепились, по пальцам со рта потекла убойная доза слизи и крови разорванных слизистых и тканей. Железный привкус и горечь, как от не до конца растворённой таблетки, вырванной обратно в обожжёное желудочным соком горло, настолько ярко отпечатались на языке, что Мину захотелось точно так же вырвать весь свой желудок, к горлу потупила тошнота. От это смеси и желудочного сока Мина и вывернуло прямо там, где он лежал. Он отполз настолько, насколько мог, упав на спину. Глаза за это время успели привыкнуть к свету и уже не чувствовали дискомфорта, только цветные пятна так и не пропали. Комната светилась разными оттенками, которых до этого никогда не было. Возможно, метаморфоза на каком-то из уровней повредила Мину какие-то колбочки или палочки, из-за чего он видел то, чего нет. Но он улыбнулся хотя бы тому, что он видел всё без слезящихся глаз, и тут же зашипел. Убойная смесь люто жгла порванные губы.              Он устало выставил перед собой руки. Кажется, они стали выглядеть пропорционально, кроме слипшихся пальцев. И появилась чёрная, поблёскивающая фиолетовым и розовым чешуя. Возможно, она пряталась под слоем слизи, который размазался по плитке. Может с пальцами попробовать как с ртом? Он пальцами одной руки прижался к месту, где в теории слиплись средний и безымянный другой руки. Надавил, ногтём прорывая плотную кожную ткань. И это сработало, выглядело уродливо, пальцы гнулись с трудом, моторика сильно пострадала, но лучше так, чем никак. Мин повторил те же действия с указательным и средним пальцами другой руки и подвигал на пробу всеми по очереди. Теперь его руки выглядели почти так же, как и раньше, только будто после не самой удачной операции по разделению.              Он задумался, как выглядело его тело. Очевидно, оно покрыто всё слизью, но насколько оно было деформировано? Мин привстал на локтях, оглядев себя от груди и ниже. Его школьная одежда была полностью испорчена. Самое странное, что на ней были пятна, словно их выжгли кислотой. Открытая кожа была вся в слизи с проглядывающейся чешуёй. Рукава гакурана и рубашки были полностью выжжены, как и носки. Штаны пострадали от колен до конца штанин. Остальное пожглось преимущественно на боку, на котором он лежал. Мин ошеломленно оглянулся на своё прошлое место, плитка была проплавлена по форме его тела, при этом форма была сильно деформирована. Мин нервно сглотнул. И отполз ещё сильнее.              Пытаясь выровнять дыхание, Мин понял, что ничего не слышал, единственный шум был от собственной крови, которую прогонял бесконечно организм, и шум, на который он до этого совсем не обращал внимания, будучи занятым осознанием своего положения. Но сейчас эти звуки давили на мозг. Мин пальцами пытался нащупать ушные раковины, но на их обычном месте нашёл только залипшие остатки. Он попробовал постучать по ним, но сразу убрал руки. Было ощущение, словно на нём были больше наушники, перекрывающие всё ухо, и по ним кто-то ногтём постучал. Ужасный звук будто отскочил пару раз по черепной коробке и отдал прямо в мозг.              Он попытался встать, но ноги казались ватными и совсем его не держали, он упёрся спиной в дверь ванной. Мин попробовал снова встать, руками держась за ручку. Дверь была напротив зеркала, Мин сквозь страх посмотрел в своё отражение. Он ни к чему не был готов, но это превзошло, в самом ужасном смысле, все возможные варианты.              Мин нервно провел по горлу пальцами. Кожа под глазами была чешуйчатой и неестественно блестящей красноватым оттенком, на шее тёмным пятном прощупывались сегменты более мягкой чешуи. Радужки глаз приобрели яркий жёлтый как расплавленное золото оттенок, сами склеры почерели. Рот порван не ровно, половина верхней губы осталась внизу, изо рта торчали во все стороны острые серые клыки. Волосы по ощущениям стали ещё длиннее и слиплись в единую висящую на затылке сосульку.              Кто-то за дверью надавил на ручку, из-за чего дверь поддалась, и Мин вместе с ней отклонился назад. Он с трудом повернул голову и встретился глазами с мамой. Если раньше он до слёз хотел увидеть родителей, то сейчас это было его последним желанием. Не после того, как увидел себя таким уродом. Он не хотел, чтобы и родители на него такого смотрели. Ноги заскользили по плитке. Мама в панике что-то ему говорила, но Мин от накатившей новой порции слёз не мог уже прочитать по губам. Он пытался закрыть дверь, но ручка просто расплавилась в руке.              Мин попробовал отойти, но ноги запнулись друг от друга, и он с болью и вероятным грохотом в теле упал в ванну. К нему подбежала мама, но обернулась секундно. Мин надеялся, что папу она не позвала. Он пробовал отползти и забиться в угол, пока она зачем-то заткнула слив в ванне и сняла лейку душа. Что-то говоря, она включила душ, поливая Мина ледяной водой. Холод по ощущениям доходил даже до его костей, если они конечно остались, и обжигал не хуже открытого огня. Мин вытянул вперёд руки в отчаянной попытке прикрыться от напора, но мама только начинала поливать его с другой стороны. Дышать под ледяной водой было сложно. Мин вдыхал через раз и дрожал от холода, пытаясь по новой прикрыть поток руками.              Постепенно он стал замечать, что дышать становилось легче, и звуки начали возвращаться. Но сил почти не осталось. Он скользнул по ванне вниз и отвернулся спиной к напору воды, на всякий случай прикрывая своё лицо. Дышал всё также через раз, но хотя бы горло и лёгкие ничего не сдавливало. Хотелось только, чтобы эта пытка закончилась.              Хватит. Пожалуйста.              Мин поймал себя на том, что повторял шепотом просьбу остановиться. Голос дрожал и заикался. И на какой-то из разов мама выключила душ. Мин сжался в позе эмбриона от холода, боясь открыть глаза. Пальцы теперь сжимали на груди остатки ткани рубашки. К лицу прилипли волосы.              — Хватит. Хватит.              — Мин, — он замолк, услышав папин спокойный голос. Его рука коснулась мокрых волос, большая и широкая. — Всё закончилось.              Мин с трудом разлепил глаза. На ресницах блестели капли воды. Он повернулся, принимая сидячее положение, но всё равно привалился боком к бортику ванны. Дышал тяжело, кашляя и хрипя. Горло всё так же жгло горечью, от чего его тошнило. Каждый звук и скрип собственного тела оглушительно раздавался в ушах. Он поморщился.              Родители были рядом, он их не прям видел из-за мешающих волос (они оказались ещё длиннее, а мокрые ещё и тянули его голову вниз) и мутного зрения, он скорее чувствовал. Мама была ближе, она убрала с лица мешающие пряди за ухо и вмиг замерла. На лбу проступила морщина, они с папой удивлённо смотрели друг на друга.              Мин нахмурился и отстранился от борта. Только он вытер лицо и хотел протянуть руку, как опору, так и остановился, смотря на свою руку. Потом и на другую. Они больше не были покрыты ни этой слизью ни чешуёй, будто их никогда и не было. Мин тут же начал себя ощупывать. Нигде не было этой слизи. Он аккуратно трогал своё лицо, оно не было скользким, просто мокрое, на губах были заживающие ранки и только. Из следов того, что это было реально, а не его сон, кроме его одежды, были прожжённые его телом и рвотой следы в плитке, горький привкус во рту, а также всё так же блестящие разноцветные пятна, которых он раньше не видел. И, конечно же, волосы, длинной тяжёлой копной они свисали за его спиной. Их игнорировать просто нельзя было.              Но что это тогда случилось? Мин с немым вопросом повернулся к родителям и встретился с непроницаемым лицом папы. Но он уловил скрываемое напряжение под этой маской. Мама то и дело поглядывала с папы на Мина и наоборот. Папа протянул свою руку, кладя её на плечо, но обращался к Мину:              — Как ты себя чувствуешь?              Мин не знал, что ответить. Он думал, что умрёт вначале от той твари в кошмаре. Потом мучался в теле непонятной склизкой субстанции, думая, что это тоже кошмар. Как будто…              — Меня будто вывернули наизнанку, а потом вернули обратно, — слова, больше похожие на хрип, давались Мину с трудом, его голос отдавал прямо в мозг, это доставляло неприятные ощущения.              Папа о чём-то задумался. Его глаза больше не следили за Мином, он взглядом скользил по борту ванны и по кафелю, на котором оставалась деформированная вмятина. Рукой он всё ещё приобнимал маму, которая руками обхватила руку Мина, поглаживая его пальцы. Странно, костяшки сбиты не были совсем. Хотя на фоне произошедшего это была такая незначительная мелочь.              — Простите меня, — прохрипел внезапно Мин по мере своей возможности. Родители удивлённо посмотрели на него. — За сегодня, за весь день. Я не знаю, что на меня нашло, меня так задели слова Аято, что я перестал себя контролировать. А очнулся только после крика учителя. И потом его отец, он сказал, что я псих больной, а папа не добропорядочный человек. И на меня это так же подействовало. Простите, что из-за меня придётся разбираться с заочным обучением. И за то, — он прислонился обратно к борту, виновато смотря на папу, — что я вел себя неподобающе.              — Не клевещи на себя, Мин-а, — папа попытался взъерошить его волосы, но они были уже не тем коротким ёжиком и слишком тяжёлые после душа, поэтому он погладил его по ним. Его лицо осталось таким же непроницаемым. Только полуулыбка на секунду появилась на нём. Мама была рядом с ним и заботливо заправила вновь выбившиеся волосы Мину за ухо. — Как я понял, к этому всё и вело…              Мин моргнул и вопросительно посмотрел на папу. К «этому», это к чему? Мин перевел взгляд на маму, она смотрела на него с не меньшим удивлением и долей испуга. Папа медленно выдохнул, и они с мамой встали.              — Мин, нам нужно серьёзно поговорить о том, что произошло в этой комнате.