you are my salvation

Феликс опаздывает на неприличных (для него) семь минут к Джисону, который ждет его внизу. А все из-за того, что Хенджин, идя со стаканом сока, залипал в телефон и не заметил, как белая фурия в лице Феликса, неслась прямо на него. Отсюда пошла череда событий — незначительные ругательства под нос от омеги, быстрое скидывание испачканных вещей, быстрый секс прямо в гардеробной, от которого альфа не удержался, при виде полуголого омеги и поиск нового наряда на день. Закидывая в рюкзак карту и документы, и чмокнув альфу на прощание, омега побежал вниз к ожидающему его другу. В поездке вниз на лифте, Феликс скинул Хенджину свою геолокацию в мессенджер, так ему было спокойнее, ведь он еще слишком плохо знал город, а так, в случае чего, Хенджин всегда бы знал, где омега находится, чтобы его забрать. Почти залетая на переднее сиденье и пристегивая ремень, Феликс спешно сдувает прядку волос со лба и выдыхает, только потом замечая озадаченное лицо друга, который смотрит на него приподняв брови. — Прости, прости, — говорит Феликс, — Хенджин пролил на меня стакан сока, мне пришлось переодеваться, я поэтому опоздал. — Все нормально, Ликс, — смеясь, говорит Джи, — десять минут — не час, успокойся, — отводит взгляд на ключ зажигания омега, но замирает на полу действии и принюхивается, — подожди, что ты сказал? Хенджин пролил на тебя сок? Хенджин? — Да, ягодный, — быстро отвечает омега, но только потом думает. Вот тут то Феликс и закатил глаза обречено от собственной глупости. Никто не знает о том, что Хван Хенджин уже как полторы недели живет у Феликса, а тем более, никто не знает, что они теперь вместе. Омега вымученно вздыхает, и кивает. — Черт, — тихо говорит Ликс и трет лоб, — не знаю, с чего начать, Хани, но да, Хенджин пролил на меня сок, — снова повторяет он. Джисон вскидывает брови, переваривая полученную информацию, а затем кое-что понимает, буквально прямо сейчас. Феликс по-другому пахнет, что может значить только одно. Он был с альфой. Он точно знает запах своего друга-альфы и точно понимает, что мускусный аромат, осевший на Феликсе, принадлежит именно ему. — А я сразу и не заметил, — кивает Джи, словно подтверждая себе что-то в мыслях, и все же заводит машину, трогаясь, — это, конечно, не мое дело, но черт возьми, как это вышло, Феликс? А Джиён? Ребенок? — Все проще, чем ты думаешь, я все расскажу, — вздыхает Феликс, прикрывая глаза, — а куда мы вообще едем сегодня? — когда Джисон предлагал провести вместе день, Феликс не задумываясь согласился, потому что находиться с альфой в одной квартире было уже сложно, из-за того, они всегда хотели друг друга и в этом хотении друг другу не отказывали, Феликс слегка устал от этого марафона. — О, проедемся по магазинам, попьем кофе, а потом нужно к Наён-и заехать, я обещал ей, — говорит Джисон, словно Феликс знает о ком он говорит, — Минхо сегодня занят до вечера, поэтому я решил тебя вывести, надеюсь, не отвлек от важных дел? — играет бровями омега и поглядывает на Феликса. — Кто такая Наён-и? И нет, не отвлек, я почти сбежал, на самом деле, — вздыхает Ли и смеется. — Рассказывай все, иначе я умру сейчас от любопытства! — требует Джисон, игнорируя вопрос Феликса. Феликс рассказывает. Выкладывает все сплошным потоком слов, с самого начала, о себе, о том, что именно его привело в Корею, как сложилась его жизнь и как теперь вышло то, что Хван Хенджин пролил на него сок. Джисон не перебивает, но переодически открывает рот и щурит глаза, перенимая на себя всю боль и мясорубку, кое-как сдерживая влагу под веками. Как омега, Джисон прекрасно понимает, какого было Феликсу. Боль, унижение, потеря, восстановление, предательство единственного родного человека. Все, через что он прошел, как ему удалось не сломаться окончательно, найти в себе силы и попытаться начать жизнь заново. Джисону больно за каждый диагноз Феликса, за его переживания, за то, что он считает себя сломанным и бесполезным. Джисон, при всей своей обиде на Хенджина, сейчас безумно гордится им. Когда узнает, через что он прошел сам, что не оставил Феликса ни разу, что взял ответственность не смотря на то, что никто не обещал ему, что у них когда-то получится что-то больше. Рассказ Феликса ложится камнем на груди Хана, но увидев то, с какой друг-омега рассказывает про, уже своего альфу, все внутри оттаивает. Феликс обязательно справится, а Хенджин обязательно будет рядом. Он знает, насколько тот ответственен. Он знает его лучше всех. Джисон тоже делится своей историей.

***

Когда Хан Джисон сбежал в столицу от консервативных родителей, здесь у него никого не было. Он жил в крошечной общаге, которую сумел снять на сбережение воны, питался самой дешевой едой из круглосуточного на первом этаже, и в нем же и работал по ночам, чтобы оплачивать проживание. На большее не хватало, поэтому Джи мечтал найти новую работу, где будут платить хотя бы чуть больше, чтобы начать откладывать. Он хотел учиться, хотел другой жизни, не той, что придумала его семья. Он готов был скитаться по углам, но ни за что не соглашаться на договорной брак с альфой, которого выбрала его семья. Ему было всего восемнадцать. Так однажды, одним теплым весенним вечером, Джисон, не желая сидеть в душной комнате общежития, пошел на гору неподалеку от дома, чтобы развеяться. Он сбегал от шума тонких стен общежития достаточно часто, но на эту гору еще не ходил. Он часто был слаб и голоден, поэтому боялся, что просто не осилит крутой подъем. Но в тот день его что-то туда тянуло. Наверху он набрел на сад возле обрыва, лавочку под тенью цветущей вишни, вид почти на весь Сеул, и один из самых красивых закатов в жизни. Он не знал, куда пришел, не знал, можно ли там сидеть, он просто глядел вперед, болтая ногами в воздухе, и думал, что его жизнь, наверное, закончена. Этот закат последний, что он увидит. У него не осталось денег, за общежитие платить на днях, а в круглосуточном платили только через неделю. Джисон думал, что сегодня он ляжет спать и завтра не откроет глаза. Просто было незачем. Омега был в тяжелой ситуации, работа не приносила достаточно денег, поступить на бюджет практически нереально, нет денег на репетиторов, да даже на еду иногда нет, что уж там. В моменты отчаяния, Джи, конечно, думал, что поспешил с решением сбежать из семьи. Вдруг ему бы повезло и альфа, за которого его хотели выдать, оказался бы хорошим человеком, заложником такой же ситуации. Вдруг что-то получилось бы? Но Джисон был обреченным романтиком. Он мечтал влюбиться до беспамятства, мечтал о бабочках в животе и чувстве легкости, он хотел любви. Да, папа омега рассказывал ему, что тоже вначале не любил своего мужа, но потом, со временем появилась любовь. Джисон не верил в это, это была привычка и боязнь осуждений, ведь консервативное общество не принимает легкости, консервативное общество диктует свои жесткие и тяжелые установки. Джисон не хотел такой судьбы для себя, не хотел повторять судьбу папы, не хотел смотреть на своих детей с холодом, как смотрели на него. Он хотел жить, но сейчас он скорее выживал и его решения катились к точке невозврата. Он был один, совсем один, и провожая этот закат, мысленно прощался и с переживавшим его городом, и с жизнью. Он знал, что все это последствия его решений и поступков, но иначе он вряд ли бы поступил. Так он хотя бы остался принадлежать себе, а не чьему-то выбору. Его старая, прежняя жизнь и вправду закончилась. Из лавки, рядом с садом, вышла милая женщина, низкого роста и с чарующей улыбкой на лице, от нее пахло зеленым чаем и мокрой землей. Она тогда спросила, что он тут делает, ведь сад принадлежит садовой лавке, но Джисон этого не знал, и уже было хотел уйти, когда женщина остановила его. Он увидела, что под глазами юного омеги залегли тени усталости, что он явно недоедает и, вероятно, бедствует. Омежье чутье подсказывало ей, что юный омега перед ней в беде. Она не смогла отпустить его. Что-то почувствовала, внутри кольнуло — этому омеге нужна помощь. Она предложила ему чай, плед, и мандариновый пирог. Юный омега пытался отказаться, но то, как его глаза округлились, а живот предательски заурчал, сдало его. Хозяйка сада настояла, и разговорила его. Он тогда ушел в общежитие сытым, а утром открыл глаза, хотя накануне не думал, что это возможно. Он снова пошел на ту гору утром, но теперь его там ждали. Так Джисон нашел новую работу в саду у женщины на горе. Она платила не огромные деньги, но сильно больше, чем в том круглосуточном, и через какое-то время Джисон, скопив достаточно, съехал с грязного общежития, в маленькую квартику-студию, которую ему помогла найти хозяйка сада. Он не знал, что это одна из ее квартир, не знал, что оплаченные за нее деньги, кроме коммунальных услуг, возвращались ему же в виде премии за хорошую работу, он бы не принял, поэтому, хозяйка лавки пошла на некоторые хитрости. Она была чудесной, она всегда улыбалась, ее руки были теплыми, и пахала она домом, а мандариновый пирог был словно живительный элексир. Она стала для него тем островком тепла, которого Джисон не получал от папы-омеги, а тем более, от отца-альфы. Она стала домом. Джисон приходил в сад каждый день с улыбкой на лице, с чувством счастья и того, что его там точно ждут, заполнял цветочные ряды своей сладкой карамелью, и провожал самые красивые закаты, благодаря судьбу, что повела его в тот самый день на гору. В лавке Джи познакомился с её сыном — альфой. Он учился на историческом факультете, и с головой уходил в изучение своего любимого дела, но приезжал на выходных помогать маме в саду. Он был очень привязан к женщине, которая всегда слушала об истории с интересом, но полным непониманием. Она поддерживала все, чем занимался ее ребенок, хвалила его, между ними было полное взаимопонимание и гармония, на которую Джисон иногда смотрел с ноткой зависти. Хван Хенджин был старше омеги на три года, и сначала даже особо не общался с ним. Но потом, когда мама уехала в командировку в Пусан вместе с отцом, а Джисон остался за главного, так как больше знал о работе, Хвану пришлось его слушаться. Но Джисон не строил из себя начальника, он был обычным, простецким даже, он делал все, что поручила ему старшая омега, подходил ко всему ответственно, сам занимался кассой, садом, посетителями, а у Хенджина просил помощи только в тех случаях, когда не мог справиться физически. Джисон, первое время, опасался его, он чувствовал себя третьим лишним, потому что видел, как альфа иногда ревнует мать к незнакомому, чужому омеге. Он никогда ничего не говорил вслух, но его взгляд был многословен. Контакты стал налаживаться, когда Хенджин увидел, как Джисон сам тащит (скорее пытается) с замешанным грунтом. Альфа сразу же остановил его и перехватил тяжелый мешок, словно тот ничего не весит (как половина Джисона на тот момент), и поругал омегу за это. Джисон покраснел и опустил взгляд, он просто не хотел напрягать и казаться беспомощным, но переоценил собственные возможности. Да и беспомощным он не был, потому что он закрывал кассу и вел учет, ни разу не ошибавшись. Хенджин бы так не смог, и стопроцентно не свел бы кассу к концу дня. Они стали общаться, узнавать друг друга, и тогда Хенджин понял, что у него словно младший брат появился. Джисон был милым, мелким, но щекастым, он громко смеялся и смешно запихивал еду за щеки, в круглых омежьих глазах отражалось желание жить, быть нужным, защищенным, и Хенджин принял это, словно это его обязанность. Альфа внутри чувствовал ответственность за омегу, пахнущего карамельками. Он готов был стоять за него стеной и сурово смотрел на тех, кто пытался строить Хану глазки. Хенджин был рядом, помогал, учил, готовил Джисона к вступительным экзаменам, и познакомил омегу с его смыслом жизни. — Сони! Я сегодня не один, это мой лучший друг — Ли Минхо! У нас отменили пару. Увидев этого парня, с черными как смоль глазами, Хан Джисон пропал. Он влюбился с первого взгляда, но боялся смотреть альфе в глаза. Он видел, что тот дорого одет, раскрепощен и очень уверен в себе. Он хитро улыбался по кошачьи и смотрел так, что у Джисона сердце замирало. Но омега считал себя недостойным его. Он старался не лезть, не общаться и избегать, когда Минхо стал приходить с Хенджином в лавку чаще. Мама кормила их пирогом, спрашивала, как дела на учебе и трепала по голове, улыбаясь. Мама Хенджина вела себя так, словно все здесь — ее дети, но омега все равно держался в стороне. Минхо сам сделал первый, и второй, и третий шаг. Он дождался, когда Джи закроет сад, и вызвался проводить его до дома. Альфа сходил с ума от запаха карамели, от вьющихся волос омеги, от его огромных, таких пугливых глаз и робкой улыбки, подаренной только ему. Минхо стал приходить каждый день, прятался от мамы Хенджина за кроном огромной ивы, думая, что так его не видит, и ждал, когда омега закончит работать. Джисон знал, что его ждут, знал, что больше домой один он ходить не будет, но тень опасения и сомнений все равно жила в нем и червем-паразитом поедала. Он не переживал, что альфа сделает что-то плохое, по рассказам мамы, он был из хорошей воспитанной семьи, омега переживал, что он сам альфе не нужен. Такой одинокий, потерянный и с пустотой за спиной. Но Минхо это не пугало. Ему было абсолютно все равно, он уверенно добивался доверия омеги, медленными шагами, располагал к себе, и по итогу омега сдался. Минхо не думал и секунды, когда решил что Хан Джисон — это на всю жизнь. Он забрал его к себе, забрал его проблемы с вои руки, взял академ в универе и дождался, когда поступит его омега, чтобы поступить вместе с ним заново. Он хотел проводить с ним каждый свой день, видеть, как тот расцветает и распускает крылья за спиной. Он привел его к родителям и заявил о своем выборе, сказал, что они женятся сразу после окончания университета, и они даже не сказали слова против. Они полюбили Джисона и приняли, как родного, полностью поддерживая выбор своего сына, они называли его ласково «сынок» и купали в обожании, подарили чувство дома и тепла, они открыли свои объятья потерянному омеге, как когда-то мама Хенджина, и Джисон окончательно расправил спину. — Я люблю тебя, Хан Джисон. — Я люблю тебя, Ли Минхо. Минхо пометил его, обозначив свой выбор, и Джисон ни разу об этом не пожалел. Он с гордостью носил шрам чуть-ниже ключицы и смешанный феромон своего альфы, он перестал бояться, перестал искать ответы о своем будущем, потому что стал уверен в том, что за его спиной тот, который будет стоять горой, и никогда не сделает больно.

***

— Ва, — удивляется Феликс, завороженно слушая историю друга, попивая баблти в какой-то новой модной кафешке, — я и подумать не мог, что вы так близки. Хенджин никогда не говорил. — Не удивительно, — хмыкает Джи, болтая трубочкой в полупустом стакане, — Хван в принципе не многословен. — Но и ты не говорил. — Я был обижен и считал его предателем, — серьезно говорит Джи, — Хенджин был моей семьей и я думал, что я для него тоже что-то значу. Но он поверил не мне, а ведь я оказался прав. — До сих пор не понимаю, как он мог тебе не поверить, — задумывается Феликс и притупляет взгляд. — Потому что Джиен умеет убеждать, Ликс, — вздыхает Джи, — он искусный манипулятор, я отдаю ему должное. Я рад, что его ложь все-таки раскрылась, я рад, что у Хенджина открылись глаза и он встретил тебя. — Иногда мне страшно, — признает Феликс и глаза вниз опускает, вместе с плечами, — что если со мной случится тоже самое? В плане, я не собираюсь, да и не умею, манипулировать, но вдруг появится какой-то новый омега, и… — Ты не доверяешь Хенджину? — Я не доверяю себе, Джи, — смотрит он в глаза другу, — вдруг я не смогу? Хенджин заслуживает счастья, заслуживает семьи, но я могу и не дать ему этого. Вдруг появится тот, кто сможет? — Ты тоже заслуживаешь, Ликси, — серьезно говорит омега, положив свою ладно сверху чужой, — и ты должен верить, что у тебя все получится, перестань думать об этом. Тебе нужно закончить учебу, обжиться. Отпусти. Живи, наслаждайся жизнью, получай удовольствие. Ты молод, безумно красив, умен, у тебя есть все. Просто живи, дыши полной грудью, не думай о диагнозах и прошлом, закрой эту дверь. Открой дверь настоящему, новым людям, новой истории. Я в тебя верю. — Спасибо, — сдерживая накатившую под веками влагу, говорит Феликс и хмыагет носом, — правда спасибо, Джи. — Ты правда так сильно хочешь детей? — спрашивает Джисон, увидев мокрые глаза напротив. — Я хочу знать, что я могу. Просто знать и чувствовать. — Просто верь, что все получится. День выдается удивительно спокойным. Джисон тащит Феликс в торговый центр, и они неторопливо ходят по магазинам. Ну, точнее, Феликс. Джисон гораздо энергичнее и буквально затаскивает друга из одного отдела в другой. Так была куплена кремовая шелковая пижама, предназначенная абсолютно не для сна. Феликс не представляет, что может ее надеть для тех целей, для которых она нужна и у него краснеют щеки от одних лишь мыслей. Пижама состоит из топа, неприлично коротких шорт и длинного халата с большими рукавами. Джисон ехидно хихикает, а Феликс думает, как бы не упасть сквозь землю, но подарок все же принимает, делая пометку в голове, что вряд ли все же наденет ее хоть когда-то. Настроение переменчивое, но последние дни вообще кажутся какими-то слишком счастливыми. С тех пор, как Хенджин поселился у него в квартире, многое стало проще. И даже мысли о будущем все-таки не так тревожат, но все же иногда омегу догоняют и заставляют много думать. Уже в машине, когда Джисон напевает какую-то популярную песню, Феликс бегло узнает маршрут. Гора, сад, они приехали туда же, куда его привозил Хван. Феликс мог бы догадаться после рассказа Джисона, но, не подумал об этом совершенно. Хан достает с заднего сидения пакет, и навеселе выходит из машины, а Феликс, вздохнув и собравшись с духом, следует за ним. Он не знает, как сейчас отреагирует мама Хенджина на его появление, не знает, что она вообще о нем думает, но после рассказа Джисона, воспринимает ее проще. Она, вероятно, хороший человек, прекрасный даже, просто Феликс не обязан всем нравиться. — Омма-а-а, — шутливо тянет Джисон, почти вприпрыжку следуя в сад, а когда женщина выходит и тепло ему улыбается, раскрывая руки для объятий, он сразу же льнет к ней и крепко-крепко обнимает в ответ, — Наён-аа, как я соскучился! — Привет, родной, — отвечает Наён и покачивается в объятьях с омегой. Феликс перебирая пальцы перед собой, молча улыбается, помня, что мама Хенджина стала мамой еще и Джисону. Он не знает, насколько огромное у нее сердце, и не знает, может ли хотя чуть-чуть иметь желание найти там себе место, но был рад, что у дорогих ему людей были те, что никогда не поступят с ними так, как поступили с ним. Разомкнув объятия с Джисоном, женщина смотрит на Феликса и тепло ему улыбается, чем и смущает. Омега не знает, как ему себя вести и что делать, не знает, потому что никогда не был в такой ситуации, и словно поняв, Наён подходит к нему сама и обнимает. Он отвечает, робко и трясущимися руками. В ее объятьях так тепло. Она так вкусно пахнет. Под веками сразу же щиплет. Феликс не знает, что такое мама, да особо-то и не знает, что такое нежность, дед никогда таким не был. Удивительно, как Феликс не вырос диким. Но он чувствует запах зеленого чая и чернозема, и ему становится легче. — Привет, — оторвавшись от омеги, наконец сказала Наён тихо, заглядывая к Феликсу в глаза. — Здраствуйте, госпожа, — неуверенно и смущено отвечает омега, натягивая улыбку на уголки губ. Она поправляет омеге челку, убирая волосы с глаз и, развернувшись к Джисону, кивает ему. Тот кивает в ответ и уходит в лавку, а Наён утягивает Феликса в сад. — Прости за эти махинации, — говорит она, усаживаясь напротив, а Феликс не понимает ничего и смотрит широко открытыми глазами, — Джисон вчера сказал, что поедет с тобой гулять и я попросила привезти тебя ко мне. Я хочу поговорить с тобой, надеюсь, что ты ответишь на мои вопросы, потому что мой сын точно этого не сделает. — Простите, госпожа, не понимаю… — Я видела Джиёна, — сразу говорит она и видит, как Феликс пугается, — и конечно я много от него узнала. Я бы хотела понять, что происходит, Феликс. Почему омега в положении живет в квартире моего сына и обвиняет тебя в том, что ты разрушил их семью. Ну и, — она опускает взгляд и начинает ковырять заусенец на пальце, — про тебя он тоже наговорил всякого. Феликс вздохнул и потер лоб ладонью, устало опустив плечи. — Что он сказал? — сердце пропускает неровные удары, а кончики пальцев подрагивают. Было глупо надеяться, что его секрет никто никогда не узнает. — Что Хенджин ушел от него к тебе, бросил его, а то, что он говорил про тебя я даже озвучивать боюсь. Я не намерена верить Ёну, но я бы хотела каких-то прояснений. Я не буду лезть в отношения Хенджина и его жизнь, но… — С какой-то стороны он прав, — я но смотря в глаза женщине, на выдохе говорит омега, — Джиён и вправду в положении, и Хенджин действительно ушел от него ко мне, и все, что он рассказал про меня, к сожалению, правда. — Феликс, — выдыхая и собирая брови домиком говорит Наён и ловит волну дрожи внутри себя. — Джиён носит не вашего внука, — снова выдыхает он и отворачивает голову в сторону, не в силах смотреть ей в глаза, — он пытался обмануть его, чтобы удержать рядом, но Хенджин все узнал. Он не собирался его бросать и планировал жениться на нем, хотя не хотел этого. Я не рушил их отношения намеренно, не лез, я не хотел этого. Да, я полюбил вашего сына еще тогда, когда он был в отношениях с другим омегой, но у меня есть совесть и я бы никогда не стал… К тому же, я до сих пор считаю, что я его недостоин. Правда о Джиёне вскрылась случайно, Хенджин не выгнал его, дал время собраться, и поэтому живет у меня. — Подлец! — злобно шепчет Наён опустив голову, — он хотел сыграть на моей совести, знает, как я жду внуков. — Простите, — грустно хмыкает Феликс и натягивает улыбку на лицо, — что он сказал про меня? — смотрит ей в глаза, а она всю боль в глубине карих радужек читает и понимает, что тут Джиён не солгал, — все это правда. Я жертва похищения и насилия, у меня был выкидыш после того, как тот альфа избил меня, узнав о беременности, и теперь, возможно я не смогу иметь детей. А если мой гормональный фон не восстановится, мой организм меня добьет. Он сказал, что я сломанный? Да, это так. Я сбежал сюда от прошлого, чтобы дожить то, что осталось, в покое. Я не планировал, но влюбился, я не планировал, но поверил, что могу попробовать жить нормально. Простите, если вы ожидаете другого для своего сына, я понятия не имею, откуда Джиён все узнал, но это так, все так, — в глаза смотреть он ей не может, под веками щиплет, а нос щекочет. Ему грустно и больно, и надежду на то, что его тут примут, он стремительно теряет. — Феликс, — на выдохе говорит она и, обойдя лавочку и садясь рядом, прижимает его к своей груди, гладя по голове, она выпускает свой феромон, чтобы успокоить омегу, — ты пахнешь моим сыном, — добавляет она и чуть покачивается, словно убаюкивает, — мне так жаль. Джисон, неси, — чуть громче добавляет она, чувствуя, как футболка в районе груди мокнет от чужих слез. Через время появляется Джисон, с тремя бутылками соджу и тремя рюмками, ставит их на стол и снова скрывается в лавке. Возвращается с пакетом и достает оттуда откуда-то взявшуюся еду: жареную курицу из доставки, сыр и манду. Полноценно накрывает стол во дворе под вишней, не отвлекая Феликса от тихих всхлипываний на груди у женщины, которую считает мамой, сам грузится, потому что днем, когда Феликс рассказывал ему свою историю жизни, он неплохо держался, но сейчас уже не смог. Джисон закрывает калитку лавки, поворачивая табличку на «закрыто» и возвращается за стол. Молча разливает алкоголь по трем рюмкам и вздыхает, смотря на друга омегу, который молча плачет, даже не всхлипывает, смотрит куда-то перед собой и теребит заусенец на пальце. — Выпей, — двигает мама к нему рюмку и свою тоже двигает. Феликс приподнимается и не утирая щеки, опрокидывает рюмку в рот. Морщится, сам себе наливает еще и снова опрокидывает. Мама кивает, и тоже выпивает, а за ними и Джисон. На улице вечереет, вокруг тишина разбавляется звуками редко проезжающих машин, а во дворе под деревом вишни, две омеги становятся другому домом. — Мне жаль, что я… — начинает говорить Феликс, но мама перебивает его. — Начнешь сейчас говорить, что тебе жаль, что не можешь оправдать моих ожиданий, дать мне то, что я хочу? — улыбается она, видя ответ в заплаканных глазах напротив, — так ты мне и не должен ничего, малыш. Если ты полюбил моего сына, а он тебя, то причем тут я? Конечно, я бы хотела внуков, хотела бы, чтобы у моего сына была полноценная семья, но это не мое дело. С тобой случилось ужасное, но ты не обязан никому угождать, даже мне. Живи, наслаждайся тем, что есть, если у тебя получилось здесь найти своего человека, это прекрасно. Я поддержу тебя, поддержу своего сына, если вы того хотите, — она заправила прядь волос за ухо омеги и погладила его по щеке, а Феликс прикрывает глаза и слезы снова льются по щекам, он не может это контролировать. — Спасибо вам, — тихо говорит он и сводит губы в тонкую полоску, пытаясь удержать эмоции внутри. — Ты такой красивый. Я не удивлена, что мой сын в тебя влюбился. Прекращай плакать, ты должен улыбаться, Феликс. Феликс кивает и позволяет утереть слезы с лица. Джисон разливает еще по рюмке, и на этот раз они выпивают чокаясь. Мама Наён переводит тему в более позитивное русло, расспрашивает омег, как у них дела на учебе, и интересуется, кто приедет помогать со сбором вишни через пару недель, когда она созреет. Джисон сразу же ретируется, сообщая о том, что уедет с Минхо в Кванджу, так как все еще зарегистрирован в родительском доме, и ему срочно нужно решить этот вопрос. Старшая омега смеется, и называет его бесстыдником, ведь он первый прибежит просить ее фирменный вишневый джем. Джисон отнекивается и говорит, что за пять лет насобирал этой вишни уже на пожизненное джемовое обеспечение, а теперь очередь Феликса. Он не отказывается, и говорит, что обязательно приедет, ему только в радость. Лето началось и работы у него сейчас не много, так что он с удовольствием поможет маме и Чуён со сбором ягод. Они не замечают, как проходит несколько часов и вторая бутылка содружества стремительно пустеет. Старшая омега рассказывает истории, как Хенджин падал с этого дерева в детстве, и теперь у него шрам на брови, а еще как чуть не скатился с обрыва. Феликс узнает, что эта лавка наследие семьи Наён, и в основном она обитает здесь, хотя официально вместе с мужем занимается строительством и продажей жилья, но ее душа принадлежит этому саду. От веселого диалога их отвлекает телефонный звонок, и чутка поплывший Феликс, улыбается, когда видит, кто звонит. — Хенджин-а? — весело говорит омега в трубку. — Феликс, я только сейчас освободился и посмотрел на геолокацию, ты что, у мамы? — спрашивает альфа удивленно. — Ага. — Феликс ты… в порядке? Что с голосом? — Все хорошо, — смеется омега и оглядывает двоих других, — очень хорошо. — Ты что, пьян? — еще сильнее удивляется Хенджин и начинает чем-то шуршать на фоне, — я заберу тебя. — Нас должен забрать Минхо, — говорит омега, а потом все же добавляет, — хотя, давай, я подожду тебя. — Скоро буду, — смеясь, добавляет Хван и сбрасывает. В этот момент в калитку как раз заходит Минхо и резко смеется с картины, которую видит: три поддатые омеги, с блестящими глазами. Он проходит ближе, целует своего омегу в макушку, целуют Наён в щеку и кивает Феликсу. Тот кивает в ответ и икает. — Что это у вас тут за несанкционированная пьянка? — спрашивает Альфа, обводя пальцем стол. — Нам всем это было нужно, — говорит Джисон, и остальные ему кивают. — Домой поедем? — ерошит он волосы Джи, улыбаясь его выпившим глазам, — Феликс, тебя подвезти? — М? — сначала не понимает, а потом фокусируется омега, — нет, спасибо, Хенджин сейчас приедет и заберет меня. Езжайте, я помогу убрать. Джи и Минхо прощаются со всеми, и по Джисону видно, что он хочет ретироваться как можно скорее, чтобы не пересечься с Хенджином. Он не готов сейчас идти на мировую с ним, но обязательно, когда будет трезв и собран, они поговорят. Феликс помогает Наён убрать со стола, и та, говорит пока посидеть на лавочке, а она с остальным справиться сама, и скрывается в лавке. Феликс слушает, и понимает, что ему и самому нужно было побыть одному. Он кладет голову на руки и смотрит на огни большого города вдалеке. Сколько бы его не успокаивали, не говорили, чтобы он жил и ждал, ему это не легко принять и сделать. Сейчас он понимает, как сильно нуждается в том, чего у него и никогда не было. Он хочет семью, настоящую, где он, человек надолбленный, но любовью переполненный, будет отдавать ее тому, кому нужно. Продолжению себя, тому, кто будет любить его просто так, за факт его существования. У него так много чувств внутри, и они словно хотят выбраться наружу, но их некому отдать. Он безусловно много чувствует к Хенджину, и отдает ему много, но он хочет большего. Омега не замечает, как под действием алкоголя и свежего, прохладного воздуха, засыпает прямо за столом в саду. — Мам? — через минут десять появляется Хенджин и старшая омега быстро выходит из лавки, подставляя палец к губам, призывает быть тише. — Тщщ, — она указывает за стол, где мирно спит его омега, — у него был не легкий день. Приснул минут десять назад. — Я заберу его, — тихо отвечает альфа, — тебя подвезти? — Нет, родной, — гладит она его по плечу и улыбается, — у меня тут еще дела есть, за мной отец заедет. — Хорошо. — Сынок. — М? — Он мне все рассказал, — говорит она вздыхая, — жаль, что в современном мире, омегам приходится переживать подобное. Береги его. Он хороший и светлый человек. Но мне нужно будет поговорить с тобой потом. Это важно. — Спасибо, мам, хорошо, — обнимает сын мать, и утыкается ей в плечо, — он мне очень дорог. Я не знаю, как без него дышать, — признается альфа, а мама ухмыляется, что-то про себя отмечая. Хенджин проходит к столу, и умилившись от картины, что ему открывается, аккуратно убирает с лица омеги пряди волос. Тот спит, слегка приоткрыв рот, и едва двигает ресницами. Хенджин думает, что отыскал самое настоящее чудо, и не понимает, за что ему эта награда в жизни. Он аккуратно поднимает Феликса, потихоньку и не спеша, укладывает его голову к себе на плечо и другой рукой берет под коленками. Феликс что-то мычит невнятное, но не просыпается. Альфа аккуратно усаживает его на переднее сиденье машины, пристегнув, и бежит поцеловать маму на прощание. Та отдает ему пакет, с которым был Феликс и его рюкзак, заглянув в брендированный пакет, Хенджин улыбается тому, что там видит. Шелковая пижама, это очень мило и от представлений этой вещи на Феликсе, по позвоночнику у альфы мурашки бегут. Но он знает, что вряд ли в ближайшее время омега ее наденет, так как еще стесняется и достаточно зажат. Уже сидя за рулем, Хенджин еще раз смотрит на своего сладко сопящего омегу, и улыбается. Слабый запах жасмина наполняет его легкие, а сердце наполняет бесконечное чувство любви. Он хочет сделать все, чтобы тот всегда улыбался, а его глаза светились. Самый красивый. Самый добрый. Самый прекрасный омега. Хенджин заводит машину и включает подогрев сидения Феликса. О чем-то думает минуту, и, наконец, трогает в сторону дома. Через несколько кварталов от лавки, почти следом за машиной альфы, выезжает черный тонированный седан, следуя за ними до конца пути.