Нарциссы, кофе и дурацкие очки.

Как тебя покорить?

Укажи мне какой-нибудь намёк,

Близок я или так же всё далёк,

Или очень далёк.

У Ландо Норриса на коленях глупый букетик нарциссов, а на лице — самое пресное выражение из всех, что только можно представить. На ногах огромные-огромные бутсы, под которые Оскар не против и своё лицо подставить. Только не наступят, не удостоят чести — не удостаивают даже взглядом, когда светлая ладонь скользит по широким джинсам и останавливается на колене. Неясно, что царапает больше: грубая джинса под мозолями или чужое безразличие. Он не просит убрать руку, не дёргает ногой, но и не поддаётся ближе; ему всё равно на любые попытки. Даже не хмыкает так, как хмыкает в клубах, когда к нему теми же способами лезет симпатичная девчонка или накачанный парень с сальной улыбкой. — Принцесса Эльза, отзови свои чары от собственного сердца, — шутит Пиастри. Шутка получается неудачной, отчаянной, вялой. Вялыми кажутся и нарциссы на худых коленках, и все попытки подкатить к мистеру номер один всего университета. — Эльза ещё в самом начале дилогии стала королевой, — фырчит Ландо недовольно. Странно. Такая негативная реакция вызывает у Оскара улыбку — кроличью. Или улыбку кенгуру, если отсылаться на место происхождения этого солнечного мальчика, но из всех австралийских животных Оскар Пиастри был больше всего похож на коалу: такой же прилипчивый. Обвился своими крепкими руками вокруг тонкого деревца и теперь планомерно уничтожает листву-нервы, вынуждая кучерявые волосы сыпаться с головы. — Хорошо, королева Эльза. Расколдуйте своё сердце, пожалуйста. Ландо в ответ лишь цокает языком и отворачивает голову.

***

Это началось два месяца назад. Стаканчик кофе с незамысловатым латте-артом, запомнить который Ландо не удосужился; сфоткал, опубликовал в сторис и благополучно забыл о неловком пареньке, не менее неловко предлагающем ему этот кофе. Сколько таких пареньков вертятся вокруг него, намереваясь угостить? Норрис сбился со счёту ещё в первый месяц своего обучения — спустя три года счёт наверняка уже перевалил за пару тысяч раз. Вода после тренировки, когда град с него течёт ручьём; купленные в автомате соки и газировки, когда он вертится где-то в холле корпусов; энергетики и крепкий кофе в периоды сессии и всеобщей зомбированности; коктейли на студенческих вечеринках или при случайных (случайных ли?) встречах в клубе и самый обычный латте-капучино-раф с пирожным, когда он зависает в кафетерии лишь по одной простой причине: университетский вай-фай там ловится лучше. Все эти угощения редко что подразумевают. Просто «о, Норрис? Вузовская знаменитость? Меня позабавили истории о тебе, лови подгон», «у тебя милая внешность», «стипендия пришла, делюсь радостью», «просто настроение плохое, хочу поглядеть на чью-то улыбку»... Или что-то вроде того. По крайней мере, ему самому так казалось: Ландо угощает всех, кого не лень, будь то девушка-магистрантка, ворчливый преподаватель или неловкий паренёк с курса постарше, который, как Норрис узнал позднее, перевёлся из другого института. Казалось ровно до тех пор, пока по пятам за ним не начал ходить Оскар Пиастри. Все пролайканные посты. Маленькие подарки в виде сладостей и напитков. Сделанные за него домашки, об ущербности которых он лишь единожды заикнулся где-то в коридорах одного из корпусов. И плевать, что Пиастри учится на другом факультете и смежных дисциплин у них кот наплакал. Суккуленты в миловидных горшочках. После первого «ну, и нахуй мне растения? Я похож на садовода?» — кактусы с запиской с каллиграфическим почерком: «они поглощают негативные эмоции. Ты похож на студента, которого заебала учёба и учится он только ради одобрения родителей». Незатейливые комплименты. И, что самое мерзкое: ни одной встречи в клубе. Оскар Пиастри не ходил по клубам и не появлялся на студенческих вечеринках. Оскар Пиастри был золотым мальчиком, который безупречно выполнял все работы, активно занимался спортом и посещал самые занудные мероприятия, ярко улыбаясь в объективы камер — и в какой-то момент Ландо начало казаться, что что-то в университетской жизни меняется. Она перестраивается, найдя для себя новое отражение — отражение образцового поведения и искреннего желания учиться, учиться и учиться до тех пор, пока от знаний не лопнет голова. Жизнь университета делится на две части. Ночная: клубы, смех, пунш в пластиковых стаканчиках, «Ландо Норрис угощает всех!», «Ландо Норрис и искусство паркура после трёх шотов текилы», «Ландо Норрис и объятия с белым другом после трёх шотов текилы и демонстрации прекрасного уровня владения паркуром», «Ландо Норрис и звонок ректору среди ночи с левого номера, чтобы сказать, что для взяточников есть отдельный котёл в аду», «Ландо Норрис и *вставьте сюда любую хуйню, которую он сотворил пьяным*». Дневная: «Оскар Пиастри побеждает в студенческих соревнованиях по тяжёлой атлетике!», «Оскар Пиастри становится лучшим студентом месяца!», «Оскар Пиастри завоёвывает второе место в конкурсе среди студентов всей Англии», «Оскар Пиастри является одним из самых продуктивных волонтёров университета», «Оскар Пиастри и ещё тысяча и одно достижение солнечного мальчика из Австралии». И Ландо это вовсе не смущало: пусть. Он не стремился становиться лучшим студентом, не хотел снисхождения со стороны преподавателей, не мечтал о том, чтобы по всем дисциплинам у него стояли автоматы, не думал о том, что преподаватели сами будут вымаливать у него шанс побыть научным руководителем при написании курсовой или дипломной. Его устраивала шебутная и разгульная жизнь, когда появляешься на семинарах с бутылкой чего-нибудь покрепче, спишь на задних рядах во время лекций и на просьбу продемонстрировать презентацию включаешь слепленную за пару минут с помощью нейросети херню. Смущало другое. То, как отчаянно за его внимание цеплялось солнце университета. «Переспать, что ли, хочешь? Так приходи на вечеринку, можешь даже резинки с собой не брать», — не выдержал в какой-то момент Ландо. Он не тарелочник, не недотрога — к нему не нужно было таскать тонны подношений, чтобы он дал. Достаточно быть просто симпатичным, а Оскар Пиастри с его дурацкими очками, кроличьей улыбкой и россыпью родинок на лице, как ни крути, симпатичным был. Но ещё больше — неловким. Неловко прокашлялся, неловко отвёл взгляд в сторону, неловко проблеял: «Да нет. На свидание позвать хочу. И, ну... Встречаться с тобой?». Ландо Норрис не заводил отношений. Не ходил на свидания, если они не были лишь прелюдией. Не очаровывался переведёнными студентами. Не улыбался всем этим подаркам и знакам внимания, отмахиваясь от замечаний Макса, что всё это попахивает сталкерством. И совершенно точно не пригласил Оскара Джека Пиастри на самое обычное свидание, которое не стало лишь предлогом для того, чтобы затащить австралийское солнце в постель. И, конечно же, он не целовал этого золотистого мальчика на крыльце общежития. Только облизывал обкусанные губы и остужал горящие после всего «не» щёки холодными ладонями, меняя аватарку в социальных сетях на парную. Солнечное затмение, получается.