LOVE ME HARD

Саске вошел в спальню вслед за Сакурой и плотно закрыл дверь, отсекая шум дождя и приглушенные голоса друзей, оставшихся внизу. В комнате царил густой полумрак, разбавленный лишь мягкой подсветкой у изголовья огромной кровати. Интерьер спальни в доме в горах был выдержан в темных, глубоких тонах: антрацитовые стены, полы из мореного дуба и панорамные окна во всю стену. Но сейчас за этим стеклом не было видно величественного леса — там стояла глухая ночная тьма, в которой лишь изредка угадывались очертания качающихся под порывами ветра сосен. В этом закрытом пространстве Саске, в своей черной шелковой рубашке навыпуск, казался частью самой ночи — зловещим, властным и пугающе спокойным. — Значит, Сасори? — негромко спросил он. Его голос не дрогнул, в нем не было ярости, но Сакура предпочла бы, чтобы он кричал. Эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее любого крика. Сакура обернулась, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечетку о ребра. Она видела его силуэт на фоне темного окна — идеальный хищник в своей естественной среде. — Это было много лет назад, Саске, — произнесла она, стараясь придать голосу твердость. — Мне было семнадцать или восемнадцать, я уже и не помню точно. Мы все тогда баловались, это была просто глупость, любопытство… И вообще, — она вскинула подбородок, — я не забыла о том, что у тебя были связи с другими женщинами. И я сомневаюсь, что там всё ограничивалось невинными поцелуями, Учиха. Сакура вызывающе скрестила руки на груди, глядя прямо в его темные, непроницаемые глаза. — Мы уже поднимали эту тему, Сакура, — Саске сократил расстояние между ними в два широких шага, оказываясь вплотную к ней. От него пахло дождем, виски и тем самым опасным мужским ароматом, который всегда дурманил ей голову. — Но теперь я хотя бы знаю, что ты явно не на помидорах репетировала. — Не люблю помидоры, — дерзко отозвалась Сакура, медленно снимая свой черный пиджак и бросая его на стоявшую рядом кушетку. Под ним оказалась лишь тонкая белая блуза, которая казалась почти прозрачной в скудном свете ламп. Саске не дал ей договорить. Его рука, всё еще в черной перчатке, собственническим жестом легла ей на затылок, пальцы зарылись в розовые пряди, лишая её возможности отстраниться. Он притянул её к себе так резко, что она охнула, столкнувшись с его твердой грудью. — Репетиция окончена, — прошептал он ей в самые губы, прежде чем накрыть их своими. Это не был нежный поцелуй примирения. В нем было всё: его ревность к прошлому, которое он не мог контролировать, его ранение, которое всё еще саднило, и та первобытная потребность заявить свои права на этот «идеально настроенный инструмент», который принадлежал ему — и только ему. Сакура ответила с той же неистовой силой, впиваясь пальцами в его плечи. Она знала, что за этой дверью они могут быть кем угодно — врагами, союзниками или любовниками, но здесь, в тишине горного убежища, существовала только их общая, неисцелимая тьма. Он увлёк её за собой на кровать. В его действиях не было ни грамма нежности — только первобытный инстинкт обладания тем, что по праву принадлежало ему. Саске повалил её на мягкие простыни, нависая сверху тёмной, довлеющей тенью. В полумраке спальни его глаза казались абсолютно чёрными, зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, когда он зафиксировал её руки над головой. — У тебя рана, что ты делаешь? — прошептала Сакура, пытаясь рассмотреть его лицо. Её голос дрожал от смеси страха и нарастающего возбуждения. — Беру своё, Сакура, — произнёс он спокойно, почти буднично, но в этом спокойствии крылась лава. — Никакие раны этому не помеха. — Помеха. И скорее всего, адски больная, — прошептала она, и, воспользовавшись его секундным замешательством, мягко, но настойчиво усадила его обратно на край кровати. Сакура медленно поднялась и встала перед ним. Она видела, как он тяжело дышит, как плотно сжаты его челюсти, удерживающие стон боли от свежих швов. Она опустилась на колени на мягкий прикроватный коврик, упираясь ладонями в его крепкие колени. Сакура смотрела на него снизу вверх — покорно, но с тем самым вызовом, который он сам в ней взрастил. — У меня есть другая идея, — прошептала она. — И что же ты собралась делать, Сакура? — Саске взял её двумя пальцами за подбородок, заставляя поднять голову выше. Его большой палец медленно провёл по её губе, смазывая стойкую тёмно-красную помаду, оставляя кровавый след на бледной коже. — Увидишь, — её рука скользнула по его бедру вверх, медленно, дразняще, почти невесомо касаясь ткани брюк. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под её ладонью. Сакура медленно, глядя ему прямо в глаза, расстегнула его кожаный ремень и, вытянув его из шлёвок, протянула ему. Её щеки пылали, но в густом сумраке спальни этого не было видно. — Если хочешь, можешь связать, — Сакура сложила запястья вместе и протянула их к нему, предлагая свою свободу взамен на его подчинение моменту. Саске ничего не сказал. Тишина в комнате стала осязаемой, прерываемой только шумом дождя за панорамным окном. Его взгляд стал хищным. Он принял ремень из её рук и коротким, уверенным движением обмотал его вокруг её запястий, затягивая узел. Это был их негласный договор, их личная форма доверия в мире, где доверие было смертельной роскошью. Он смотрел на неё сверху вниз — на её розовые волосы, рассыпанные по его коленям, на её связанные руки и на эту тёмную помаду. Саске знал, что эта ночь оставит на них больше следов, чем пули в порту Портленда. Это была магия их личной тьмы, где боль и удовольствие сплетались в один неразрывный узел, такой же крепкий, как кожа ремня на её руках. В спальне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Саске и мерным рокотом грозы за окном. Вспышка молнии на мгновение озарила комнату, подчеркнув резкие тени на его лице и блеск кожи ремня на запястьях Сакуры. Саске сидел на краю кровати, откинувшись назад и опираясь локтями на матрас, чтобы снизить нагрузку на раненый бок. Его взгляд, лишенный всякой мягкости, был прикован к ней. Он наблюдал, как Сакура со связанными руками медленно и сосредоточенно опускается ниже, устраиваясь между его коленей. В этом жесте не было ничего от той испуганной девочки, которую он нашел в лесу. Это была осознанная сдача в плен, тихий бунт против правил, которые она знала до него. Сакура чувствовала грубую ткань его брюк своей щекой, слышала, как бешено колотится его сердце. Она подняла на него взгляд — сквозь пелену розовых волос он видел её глаза, в которых отражалось пламя их общей тьмы. Она тихо, почти неслышно застонала — звук, полный подавленного желания и покорности, добавил ту самую «перчинку», от которой по спине Саске пробежал электрический разряд. Когда она коснулась его, Саске судорожно втянул воздух через зубы. Его пальцы до белизны суставов впились в простыни. Это была не та боль, к которой он привык в доках; это было мучительное, острое наслаждение, которое прошивало тело сильнее любого калибра. Сакура действовала медленно, почти ритуально. Её связанные руки покоились на его бедрах, и каждый раз, когда она двигалась, кожаный ремень едва слышно поскрипывал, напоминая ей о её положении. Она помнила всё, чему её учили «наставники» в Нью-Йорке, но сейчас это не было сухой техникой. Она вкладывала в каждое движение ту невысказанную нежность и тот первобытный страх потерять его, которые копились в ней весь этот длинный день. Саске запрокинул голову, закрыв глаза. Его скулы резко обозначились в полумраке, а по шее пробежала пульсирующая жилка. Он больше не контролировал ситуацию — он тонул в ощущениях, которые она ему дарила. Каждый её вдох, каждое мимолетное касание губ заставляло его забывать о ране, о швах, о Нью-Йорке. Существовала только эта комната, запах дождя и эта женщина, ставшая его живым обезболивающим. — Сакура… — его голос сорвался на низкий, хриплый шепот, в котором не осталось и следа от высокомерия главы мафии. Он протянул руку и, запустив пальцы в её волосы, слегка потянул назад, заставляя её снова посмотреть на него. В его глазах Сакура увидела то, что он никогда бы не произнес вслух: признание её силы над ним в этот момент. Она была его «товаром», его «скрипачкой», его «пленницей», но сейчас именно она держала его жизнь в своих связанных руках. Когда финал стал неизбежен, Саске до боли сжал её плечо, удерживая связь с реальностью. В этот миг в горах Мэна время окончательно остановилось. Последний раскат грома слился с его прерывистым выдохом, и в наступившей тишине было слышно только, как дождь продолжает смывать прошлое, оставляя их двоих в этой новой, пугающей и прекрасной наготе их душ. Сакура, уткнувшись лицом в его колени, прерывисто дышала, чувствуя, как кожаный ремень на запястьях наконец ослаб в его пальцах. Тишина спальни взорвалась новым витком напряжения. Саске, не сводя с Сакуры потемневшего взгляда, потянул за кожаный ремень, заставляя её подняться с колен. Сакура, стараясь действовать максимально аккуратно, чтобы не потревожить его швы, залезла на кровать и села верхом ему на бёдра. Короткая чёрная юбка тут же задралась, обнажая стройные ноги в высоко натянутых чулках, которые в скудном свете ламп отливали матовым блеском. Саске снова резко потянул за ремень, вынуждая её наклониться к нему почти вплотную. Она послушно легла на его корпус, упираясь в него грудью и связанными запястьями. Расстояние между их губами сократилось до ничтожного, и Сакура чувствовала, как его горячее дыхание обжигает её кожу. — Продолжай, Сакура, — прошептал он ей прямо в губы, и в его голосе прозвучала опасная, тягучая властность. — Раз уж начала и решила играть со мной, иди до конца. Его свободная рука медленно, с расстановкой скользнула по её ноге. Тонкий капрон чулок под его пальцами казался второй кожей. Саске вёл ладонью выше, к самому бедру, пока не запустил пальцы под край юбки. Сакура судорожно выдохнула, упираясь лбом в его плечо и тихо, надрывно промычав от предвкушения. Саске не собирался долго ждать. Его терпение, и без того истощённое ранением и ревностным азартом этой ночи, окончательно подошло к концу. Он перехватил её за талию, и, несмотря на резкую вспышку боли в боку, одним уверенным и мощным движением насадил её на себя. Сакура вскрикнула, запрокидывая голову назад. Поток обжигающего наслаждения прошиб её тело, заставляя пальцы на связанных руках судорожно сжаться. Она чувствовала его внутри — твёрдого, заполняющего всю её суть, лишающего воли и остатков самообладания. — Саске… — сорвалось с её губ вместе с тяжёлым стоном. Он не давал ей передышки. Его рука на её бедре сжималась всё крепче, задавая ритм, от которого в глазах Сакуры начали рассыпаться искры. Она двигалась на нём, ведомая его руками и собственным инстинктом, полностью растворяясь в этом акте обладания. Кожаный ремень на её запястьях при каждом движении натягивался, напоминая о том, что сейчас она принадлежит ему без остатка. В этой комнате, на фоне беснующегося за окном шторма, они создавали свой собственный хаос. Это было не просто физическое единение — это была битва двух душ, которые могли найти покой только в таком яростном, болезненном и честном столкновении. Сакура плакала и смеялась одновременно, чувствуя, как стены её внутренней крепости рушатся, оставляя на пепелище только его имя и этот невыносимый, прекрасный ритм их общей ночи. Сакура двигалась на нём, ведомая его руками и собственным инстинктом, полностью растворяясь в этом акте обладания. Кожаный ремень на её запястьях при каждом движении натягивался, напоминая о том, что сейчас она принадлежит ему без остатка. Вспышка молнии на мгновение превратила спальню в кадр из старого нуара: его запрокинутая голова, острые скулы и её изящный силуэт, ломающийся в экстазе. Сакура до боли закусила нижнюю губу, пытаясь подавить рвущийся наружу крик. Она помнила всё: приличия, правила, присутствие друзей внизу, за закрытой дверью. Машинальная привычка быть «идеальной и тихой» всё ещё пыталась удержать её в узде. Саске, заметив это сопротивление, резко перехватил её за бёдра. Его пальцы впились в нежную кожу так сильно, что завтра там наверняка останутся тёмные следы его хватки. Он подался навстречу, делая порывистый, глубокий толчок, от которого в глазах Сакуры поплыли круги. — Не смей, Сакура, — прорычал он, и его голос был похож на хруст ломающегося льда. — Не вздумай сдерживаться. Не в этом доме. Не со мной. Он сделал ещё один толчок, более грубый и властный, заставляя её содрогнуться всем телом. Сакура почувствовала, как его ладонь на бедре напряглась, буквально впечатывая её в себя. — Кричи, если хочешь, — приказал он, глядя ей прямо в глаза, в которых плескалось безумие. — Я хочу слышать каждую ноту, которую ты сейчас издаёшь. Барьер рухнул. Сакура разжала зубы, и её первый, надрывный стон заполнил комнату, смешиваясь с рокотом грома. Она больше не была первой скрипкой или послушной дочерью. Она была женщиной, которая горела в руках своего палача и спасителя. Саске действовал на грани, игнорируя вспышки боли в раненом боку. Каждый его вдох был рваным, каждый толчок — заявлением о праве собственности. Стоны Сакуры становились всё громче и чаще; они отражались от антрацитовых стен, заполняли каждый уголок пространства, превращаясь в ту самую музыку, о которой они говорили у рояля. Она выгибалась в его руках, чувствуя, как кожаный ремень на запястьях врезается в кожу, но эта боль только подстегивала наслаждение. Воздух в спальне стал невыносимо горячим, пропитанным запахом их тел и грозы. Когда финал настиг их обоих, Сакура вскрикнула, выкрикивая его имя, и обмякла на его груди, содрогаясь в последних конвульсиях удовольствия. В наступившей тишине был слышен только их сбивчивый пульс и шум дождя, который продолжал смывать остатки старого мира за окнами их горного убежища. Саске тяжело дышал, уткнувшись лицом в её мокрую от пота шею, всё ещё крепко удерживая её за бёдра, словно боясь, что она может исчезнуть. Утром Сакура проснулась от мягкого света, пробивающегося сквозь туман за панорамным окном. Впервые за две недели их брака она обнаружила его рядом с собой. Саске уже не спал — он полулежал, откинувшись на высокие подушки, и смотрел на неё своим привычным, пронзительным взглядом, в котором утренняя дымка ещё не успела растворить ночную тьму. — Доброе у..утро, — пробормотала она, чувствуя внезапный приступ смущения. Память о ночных криках и кожаном ремне на запястьях вспыхнула ярким пламенем, и Сакура поспешно потянула одеяло выше, пытаясь скрыться под ним до самого подбородка. — Серьёзно? — буднично произнёс он, наблюдая за её попытками забаррикадироваться. — После всего, что было ночью, ты натягиваешь на себя одеяло? — Я впервые вижу тебя с утра в кровати, — оправдалась она ещё сонным, чуть хриплым голосом. — Это... непривычно. — А где, по-твоему, я должен быть в семь утра в горах, когда на улице туман и дождь? — спросил он, и в его голосе послышалась тень иронии. — Ну, в Нью-Йорке ты в это время обычно уже на ногах. Где ты там бываешь в семь утра? — У себя в спальне, — коротко отрезал он. Сакура на мгновение замолчала, разглядывая его бледное лицо и растрёпанные чёрные волосы на подушке. — А сейчас... почему решил остаться у меня? — У тебя? — Саске вскинул тонкую чёрную бровь, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. — Может, это ты осталась у меня? Это моя спальня, Сакура. Она прикусила губу, не зная, что ответить на эту безупречную логику Учих. Саске слегка сменил положение, и Сакура тут же вспомнила о событиях в доках. — Как твоя рана? — её голос стал серьёзным, и она приподнялась на локтях, забыв про одеяло. — Ночью ты... ты не очень-то себя берег. — Нормально, — выдохнул он, хотя Сакура видела, как он едва заметно поморщился при движении. — Жить буду. Обезболивающее ещё действует, а швы, кажется, на месте. Он перевёл взгляд на потолок, а затем снова на неё. — К тому же, перспектива идти в другую комнату и спать с Итачи мне как-то не улыбается. Слишком много разговоров о стратегии на завтрак. Уж лучше остаться здесь, с тобой. Ты хотя бы молчишь, когда спишь. Сакура не знала, считать ли это комплиментом, но внутри разлилось странное, тёплое чувство. В этом холодном горном доме, среди тайн и крови, их утро началось так, будто они были обычной парой. Если, конечно, не считать того, что её муж был главой мафии с дыркой в боку, а она — его «воскрешённой» скрипачкой. Саске поднялся с кровати первым. На нём были только чёрные пижамные штаны, и Сакура, не в силах отвести взгляд, наблюдала за тем, как перекатываются мышцы под его кожей. Его спина и руки были полностью покрыты сложной вязью татуировок — пугающе красивыми узорами, которые в утреннем свете казались живыми. Чёрный шёлк его штанов едва слышно зашуршал, когда он направился к выходу из спальни. Сакура заметила белую повязку на его левом боку и втайне надеялась, что ночная активность не обернулась разошедшимися швами. Спустя минуту поднялась и сама Сакура. Первое, что попалось ей на глаза — его вчерашняя чёрная шёлковая рубашка, брошенная на кушетку. Натянув её прямо на голое тело и едва успев застегнуть пару пуговиц, она засеменила вслед за мужем. Рубашка была ей велика и доходила почти до середины бедра, скрывая всё лишнее, но подчёркивая хрупкость её фигуры. — Стой! Слышишь? А если тебе нельзя вставать так резко? — причитала она, догоняя его уже на лестнице. Когда они вошли в просторную кухню, там уже был Итачи. Все остальные, судя по тишине в доме, ещё спали. — Доброе утро... — немного смущённо произнесла Сакура, поправляя воротник огромной рубашки. — Доброе, Сакура, — спокойно отозвался старший Учиха. Он тоже был в домашних штанах, накинув сверху лёгкую пижамную рубашку, которую не стал застёгивать, обнажая край бинта на бедре. — Как твоя нога? — спросила она, переводя взгляд с одного брата на другого и всё ещё бросая раздражённые взгляды на Саске, который игнорировал её опеку. — Супер, — с привычной долей иронии ответил Итачи. Он внимательно посмотрел на Саске, который как раз наливал себе кофе из кофейника. — А вот ты, брат, вижу, выглядишь помятым. Бурная выдалась ночь для раненого, не так ли? — И тебе доброе утро, Итачи, — сухо бросил Саске, не оборачиваясь. Сакура села за стол вместе с ними. Саске поставил перед ней чашку кофе и, наконец, посмотрел на неё. Он не проронил ни слова и никак не выдал своих мыслей, но в глубине его глаз промелькнуло одобрение. Ему чертовски понравилось, как она выглядит в его рубашке — растрёпанная, домашняя, но принадлежащая ему. — Нам нужно сделать перевязку, — произнёс Саске, делая глоток кофе. — И мне, и тебе, Итачи. После завтрака займёмся «ремонтом». Сакура отпила горячий напиток, чувствуя, как тепло разливается по телу. В этой тихой утренней кухне, среди запаха кофе и небрежно накинутого шёлка, вчерашняя бойня казалась бесконечно далёкой, но бинты на телах братьев напоминали: это затишье — лишь временная передышка перед новым штормом. Саске опустился на высокий стул рядом с Сакурой за кухонным островом, прямо напротив Итачи. Он на мгновение прикрыл глаза, делая глубокий вдох и наслаждаясь редкими минутами тишины, когда на кухню ввалилась Карин. Она была в растянутой майке и коротких пижамных шортах, обеими руками остервенело потирая сонные глаза. Сакура видела, что рыжая бестия всё ещё пребывает в глубоком астрале и, кажется, не замечает никого вокруг. Сакура поспешно прикрыла рот ладонью, стараясь не прыснуть со смеху, когда Карин прошла мимо Итачи, почесывая затылок и бормоча себе под нос: — А чё вы хотели?.. Пиздец, конечно... ой-ой-ой, ну и ночка... вот это было ракетное топливо... Саске медленно открыл один глаз и покосился сначала на Карин, а затем на Сакуру, которая уже буквально тряслась от едва сдерживаемого смеха. В голове у младшего Учихи промелькнула только одна отчетливая мысль: *«Как я успел попасть в этот дурдом?»* Спустя три минуты на кухне показались сонные Сасори и Темари. Карин, наконец добравшись до кофемашины, вздрогнула от звука насыпаемых зерен и, кажется, окончательно проснулась. Она обернулась и наткнулась на тяжелый, недовольный взгляд Саске. Его явно раздражало, что с самого утра она маячит туда-сюда по кухне, создавая лишний шум и никак не находя себе места. Карин замерла с кружкой в руке, поочередно глядя на Саске, на Сакуру, которая едва не задыхалась от смеха, и на вошедших друзей. Сасори, чья спальня находилась совсем рядом на первом этаже, прошел к столу, щурясь от утреннего света. Он бросил короткий, оценивающий взгляд на Сакуру в мужской рубашке, затем на Саске, который выглядел хоть и бледным, но подозрительно довольным для человека с простреленным боком. — Физические нагрузки с таким ранением, Саске, — должно быть, чертовски тяжелая штука, — буднично произнес Сасори, наливая себе воды. — Слишком большой риск для швов, не находишь? Сакура мгновенно залилась густой краской, уставившись в свою чашку так, будто там решалась судьба мира. Темари понимающе хмыкнула, потирая затекшую шею. Саске лишь коротко хмыкнул, не удостаивая Сасори развернутым ответом. — Тебе ли не знать о «рисках», мастер репетиций, — парировал он, делая глоток кофе. — Итачи, неси аптечку. Пора заканчивать с этим цирком и заняться делом. В воздухе снова повисло то самое напряжение, которое всегда следовало за братьями Учиха, но Сакура, пряча улыбку в воротнике огромной шелковой рубашки, поняла: даже в этом «дурдоме» она чувствует себя на своем месте. — Если хотите, я могу помочь, — подала голос Карин, наконец окончательно придя в себя. — Всё-таки я училась на медика и знаю, как обращаться со швами. — Ты завалила финальный экзамен, Карин, — холодно констатировал Саске, даже не глядя в её сторону. — Я не желаю быть твоим подопытным кроликом. Особенно сейчас. — Бука какая, — буркнула Карин, обиженно скрестив руки на груди и уставившись в свою кружку. За столом воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь стуком ложек о фарфор. Темари, сидевшая чуть в стороне, старалась выглядеть максимально отстранённой, но Сакура, обладавшая обострённой интуицией музыканта, заметила, как подруга то и дело бросает аккуратные, быстрые взгляды на Итачи. Тот, казалось, ничего не замечал, сохраняя свой привычный образ «святого с пистолетом», но в воздухе между ними ощущалось едва уловимое электричество. Как только Саске допил свой кофе, он поставил чашку на мраморную столешницу и поднялся. — Итачи, пойдём. Нужно проверить, что там у нас под бинтами. Сакура тут же вскочила со своего места, едва не запутавшись в полах его огромной рубашки. — Может, мне чем-то помочь? Я могу подержать бинты или... — Не нужно, Сакура, — мягко, но твёрдо остановил её Итачи. — Мы справимся сами. Занимайтесь завтраком. Братья скрылись в просторной ванной комнате на первом этаже. Закрыв за собой дверь, Саске тяжело оперся руками о раковину. Итачи молча достал аптечку и начал разматывать пропитанные кровью бинты на боку брата. — Швы на месте, — констатировал Итачи, очищая рану антисептиком. — Хотя кровь слегка проступила. Ты вчера явно переоценил свои силы, Саске. Младший брат промолчал, лишь плотнее сжал челюсти, когда спирт коснулся поврежденной кожи. — Знаешь, — Итачи взглянул на Саске в зеркало, и в его глазах промелькнула насмешка, — стены в этом доме, конечно, толстые, но мой слух всё еще безупречен. Я всё слышал, брат. Тебе стоит быть осторожнее, если не хочешь снова оказаться на операционном столе у Сасори. Саске коротко хмыкнул, выпрямляясь. — Тебе не о чем беспокоиться. — Неужели? — Итачи закрепил свежий пластырь. — Судя по звукам, Сакура всё-таки решила показать тебе, чему её учили те самые коучи в Нью-Йорке. Или это было твоё личное влияние? — Это была она настоящая, Итачи, — сухо ответил Саске, забирая у брата бинт, чтобы помочь ему с перевязкой ноги. — Без масок. В ванной снова воцарилась тишина, прерываемая лишь шорохом стерильных бинтов. Два брата, связанные кровью и общими тайнами, продолжали свой путь, зная, что впереди их ждёт ещё немало битв — как внешних, так и внутренних. Через полчаса тишина гостиной, прерываемая лишь негромким звоном посуды, была нарушена тяжелыми шагами. Когда братья Учиха вошли в комнату, время словно замедлилось. Саске выглядел как воплощение элегантной угрозы. На нём была идеально выглаженная чёрная рубашка, узкий тонкий галстук в тон и портупея из качественной кожи, которая туго обтягивала его корпус, надежно удерживая оружие. Он на ходу натягивал пиджак, поправляя воротник, а его ладони уже были скрыты в тонких черных перчатках. Следом за ним шел Итачи — он выбрал более классический, но не менее властный образ: белоснежная сорочка ослепительно контрастировала с его темными волосами, а пиджак сидел так безупречно, будто был его второй кожей. Сакура замерла с чашкой в руках, невольно открыв рот. Всего час назад они стояли здесь в пижамах, обсуждая крепость кофе, а теперь перед ней были те самые люди, которые держали в страхе криминальный мир побережья. Темари и Карин тоже застыли. Карин едва не выронила вилку, во все глаза уставившись на Саске — портупея подчеркивала его широкие плечи и ту самую опасную грацию, которую не могли скрыть даже ранения. Темари же, вопреки своей обычной выдержке, чуть приоткрыла рот, провожая взглядом Итачи. В этом строгом, официальном виде братья казались недосягаемыми, почти мифическими существами. — Вы уже уходите? — выдохнула Сакура, поднимаясь со своего места. Её голос прозвучал слишком тонко в этой внезапно ставшей официальной атмосфере. — Дела не ждут, Сакура, — сухо ответил Саске, проверяя, легко ли выходит пистолет из кобуры. — Мы вернемся к вечеру. Или раньше, если всё пойдет по плану. — Но ваши раны... — начала было она, но Саске остановил её коротким, властным взглядом. — О ранах забудь. Сейчас важна только встреча, — он подошел к ней вплотную, и запах его одеколона, смешанный с запахом оружейного масла, окутал её. — Сидите дома. Никаких прогулок и, тем более, никаких геолокаций в сети. Итачи, машина готова? — Нас уже ждут у ворот, — отозвался старший брат, поправляя манжеты. Сакура смотрела на них и понимала: домашний уют закончился. «Дурдом» на кухне сменился ледяным расчетом. Братья Учиха снова надели свои доспехи, и теперь мир за пределами этого дома должен был содрогнуться. — Хорошо, — тихо ответила Сакура и подняла взгляд на него снизу вверх. Её длинные розовые волосы резко контрастировали с чёрной шёлковой рубашкой Саске, в которую она всё ещё была одета. — Только будь осторожен. Сакура чувствовала на себе взгляды остальных и заметно стеснялась, поэтому решила не предпринимать ничего лишнего при свидетелях. Однако она кожей ощущала, что эти дни в горах изменили в их жизни гораздо больше, чем они готовы были признать вслух. — Скорее тебе нужно такое говорить, — произнёс Саске в своей привычной холодной манере. Он протянул руку в чёрной перчатке и аккуратно заправил выбившуюся розовую прядь ей за ухо. — Ещё раз: никуда не уходите. И никаких геолокаций. Иначе я просто отберу у вас телефоны. Завтра утром мы возвращаемся в Нью-Йорк. Он убрал руку, на секунду задержав взгляд на её губах, явно вспоминая всё то, что она делала этой ночью, и стремительно вышел из дома. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, и в гостиной воцарилась странная, звенящая пустота. — Что ж, а нам что делать в этом доме в горах весь день? — вдруг спросила Карин, нарушая тишину. — В потолок плевать, пока они там мир делят? — Может, тут есть какие-то настолки? — предположила Сакура, пытаясь отвлечься от тревожных мыслей. — Хотя я в этом очень сомневаюсь. Но если бы мы нашли «Монополию», время пролетело бы быстро. — Ну-ну, ищи в этом царстве мафиози «Монополию», — Сасори скептически вскинул бровь. — Это звучит даже более абсурдно, чем Учиха в картонном колпаке. Скорее найдёшь склад оружия или старые долговые расписки. Сакура не обратила внимания на его скепсис и двинулась в гостиную. Если в этом доме и прятали игры, то они должны были находиться где-то здесь, среди массивных деревянных панелей. Она начала методично осматривать нижние секции стеллажей, которые на первый взгляд казались декоративными, но на деле скрывали в себе глубокие выдвижные ящики. Её пальцы скользили по холодному дереву, пока она не нащупала скрытый паз. С тихим щелчком панель отошла, открывая содержимое тайника. Сакура прикусила губу, надеясь найти хоть что-то, что помогло бы им дожить до вечера и не сойти с ума от ожидания. Сакура замерла, когда её пальцы коснулись чего-то холодного и металлического, зарытого в самом углу ящика под ворохом старых карт местности. Она потянула предмет на себя. Это был массивный чугунный ключ, покрытый патиной, с рукояткой в форме сплетённых змей. Он выглядел так, будто принадлежал этому дому ещё до того, как здесь установили панорамные окна и систему видеонаблюдения. — Нашла? — Карин подошла ближе, заглядывая через плечо. — Это что, ключ от сундука мертвеца? Выглядит жутко. — В этом доме всё выглядит жутко, если присмотреться, — Сасори подошёл к ним, и его взгляд сразу зацепился за металлическую змею. Он прищурился. — Его перестраивали лет десять назад. Учихи обычно сносят всё до основания, но здесь… кажется, фундамент и часть подвальных помещений остались нетронутыми. Сакура сжала ключ в ладони. Металл был ледяным, и ей показалось, что от него исходит едва уловимый запах старой сырости и чего-то сладковатого — так пахнет застоявшееся время. — Если есть ключ, должна быть и дверь, — тихо произнесла Сакура. Она начала медленно обходить гостиную, внимательно осматривая стыки деревянных панелей. В голове пульсировала мысль: Саске запретил выходить на улицу, но он ничего не говорил о том, что нельзя исследовать нутро их собственного убежища. Ей нужно было занять чем-то руки и разум, чтобы не представлять, как прямо сейчас он, со свежими швами, вступает в очередной конфликт. — Сакура, может не стоит? — Темари, сидевшая на диване с бокалом воды, нахмурилась. — Игры с секретами в домах Учих редко заканчиваются «Монополией». Чаще — списком имён, которые лучше не знать. — Мы и так уже знаем слишком много, — Сакура остановилась возле массивного книжного шкафа в дальнем углу. Она заметила, что на полу под шкафом были едва заметные царапины — ровные дуги, которые могли оставить только тяжёлые створки, которые часто открывали. Сакура присмотрелась к декоративной резьбе на уровне своей груди. Там, среди дубовых листьев, пряталось небольшое отверстие, замаскированное под сучок. Её сердце забилось чаще. Она вставила ключ. Он вошёл идеально, словно клинок в ножны. Раздался тяжёлый, утробный звук проворачивающегося механизма, и часть стены вместе с полками бесшумно отъехала в сторону, открывая проход, за которым зияла абсолютная, непроглядная темнота. — Ну вот, — прошептала Карин, поправляя очки. — Прощай, «Монополия». Здравствуй, ночной кошмар. Из прохода потянуло холодом, который не имел ничего общего с дождём за окном. Это был запах старых тайн, которые не предназначались для глаз «фарфоровой куклы». Сакура сделала шаг вперёд, чувствуя, как тьма внутри дома начинает манить её так же сильно, как музыка Саске этой ночью. Остальные подошли вплотную к Сакуре, окружив её плотным кольцом. Все четверо в своих домашних пижамах, растрёпанные и ещё хранящие остатки сна, выглядели в этом величественном зале нелепо и уязвимо. Но вид открывшегося тайного хода подействовал на них лучше любого кофе: сонливость мгновенно испарилась, сменившись жгучим, опасным любопытством. — Ладно, — выдохнул Сасори, вглядываясь в пустоту за шкафом. — Раз уж мы в одной лодке, давайте выясним, что Учихи прячут под половицами. Карин, тащи фонарик. Темари, запри входную дверь на все засовы. Если мы туда пойдём, я хочу знать, что у нас есть путь назад. Сакура сжала край мужской рубашки Саске, которая всё ещё была на ней. Ей казалось, что дом затаил дыхание, наблюдая за ними. Она знала одно: за этой дверью «Монополии» точно не будет. Там было нечто гораздо более настоящее. Эта находка мгновенно превратила их скучное ожидание в настоящий хоррор наяву. Сакура быстро натянула мягкие домашние тапки, Карин включила фонарик на телефоне, и четвёрка, стараясь дышать через раз, переступила порог потайной двери. За дверью оказался узкий бетонный туннель, уходящий глубоко под фундамент дома. От стен веяло такой сыростью и холодом, что кожа мгновенно покрылась мурашками. Сакура шла первой, сжимая в руке тот самый ключ, словно оберег. Чем дальше они продвигались, тем явственнее становился запах — тошнотворная смесь формалина, гнили и застоявшегося, мертвого воздуха. — Тоннель не принадлежит Учихам, — прошептал Сасори, проводя пальцем по грубой, покрытой склизким налетом кладке. — Слишком старый бетон. Похоже на бункер времён Холодной войны или даже раньше. В конце туннеля их ждала тяжелая железная дверь со смотровым окошком. Сакура толкнула её, и петли отозвались протяжным, болезненным скрипом, который, казалось, разнесся по всему подземному пространству. Свет фонарика выхватил из темноты кошмарное зрелище. Это была просторная комната, превращённая в импровизированную лабораторию. Повсюду висела густая, жирная паутина, похожая на саваны. В мутном растворе стеклянных колб плавали куски органических тканей, утратившие форму и цвет. На столах в хаотичном беспорядке валялись ржавые хирургические инструменты, покрытые бурым налетом. У всех четверых волосы на загривке встали дыбом от осознания: здесь пахло не просто сыростью, здесь пахло самой смертью. — Боже мой... — Карин попятилась, закрывая рот рукой, её лицо в свете фонарика стало мертвенно-бледным. — Учихи точно об этом знают? — Сомневаюсь, — Сасори подошёл к массивному дубовому столу в центре. — Саске снёс бы это место к чёртовой матери. Они купили дом ради локации, вряд ли они ковыряли старые чертежи фундамента. Сакура подошла к стене, на которой висели пожелтевшие фотографии. Чёрно-белые снимки людей в полосатых робах и человек в безупречном белом халате. Его взгляд на фото был ледяным, лишенным малейшего проблеска человечности. — Гляньте сюда, — Сасори вытащил из ящика стола толстую тетрадь в кожаном переплёте, смахнув слой вековой пыли. На обложке проступила готическая вязь. — «Дневник доктора Ганса Шмидта», — перевёл Сасори, и его голос дрогнул. — Даты начинаются с 1945 года. Судя по записям, он сбежал из Европы сразу после падения Рейха. Аушвиц... Дахау... Он был одним из тех «врачей», которые проводили опыты на заключённых. Он прятался здесь десятилетиями, продолжая свою «работу» в тишине лесов Мэна. Сакура почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она посмотрела на операционный стол в центре комнаты — старый, со стоками для крови, такой похожий на тот, на котором вчера лежал Саске. Только здесь людей не спасали. — Он описывает влияние холода и боли на человеческую психику, — продолжал Сасори, листая дневник. — Он верил, что через страдания можно достичь «чистого сознания». — Мы должны уйти, — прошептала Сакура, пятясь к выходу. — Мы не должны были это находить. Чертов дом... он пропитан этим. Она вдруг поняла, почему Учихи выбрали именно это место. Зло притягивает зло. Саске и Итачи построили свою крепость на фундаменте, который годами впитывал крики тех, кого уже нельзя было спасти. Это была их общая тьма, которая уходила корнями гораздо глубже, чем она могла себе представить. — Забери дневник, — вдруг произнесла Сакура, глядя на Сасори. — Если Саске узнает, он уничтожит всё. Но мы должны знать, на чьих костях мы танцуем в этой гостиной. Они поспешно покинули комнату, чувствуя, как невидимые взгляды из темноты провожают их до самого выхода в освещенную и «чистую» гостиную. Тайное стало явным, и теперь роскошный дом в горах навсегда потерял для Сакуры свое очарование, превратившись в склеп, облицованный дорогим деревом. Тишина лаборатории, которая и так была невыносимой, внезапно разорвалась резким, оглушительным звуком. Позади них, в глубине туннеля, массивная железная дверь, подхваченная внезапным сквозняком из вентиляционных шахт, с грохотом захлопнулась. Эхо от удара прокатилось по бетонным стенам, замирая где-то в колбах с формалином. Сакура и Карин вскрикнули, инстинктивно прижавшись друг к другу. Сасори первым бросился к двери. Он дернул за ручку раз, другой, навалился плечом, но тяжелый металл даже не дрогнул. — Заперто, — коротко бросил он. Его голос в замкнутом пространстве прозвучал странно и глухо. Сакура подбежала к нему, дрожащими пальцами пытаясь вставить тот самый чугунный ключ в скважину с этой стороны. Ключ вошел, но он просто проворачивался вхолостую, не встречая сопротивления механизма. — Нет, нет, нет… — прошептала она, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Механизм… он работает только на вход. Это ловушка. Старая, продуманная немецкая ловушка. Карин лихорадочно достала телефон, её пальцы летали по экрану. — Связи нет! Ноль палочек! — она почти сорвалась на крик, размахивая телефоном над головой. — Бетон слишком толстый, а мы глубоко под землей. Мы в сраной клетке, ребята. Атмосфера в комнате изменилась. Если раньше это было просто любопытство, приправленное страхом, то теперь на них навалилась липкая, первобытная паника. Тяжелый воздух, пропитанный запахом разложения и старых лекарств, казалось, стал гуще, выдавливая кислород из легких. Каждая деталь этой комнаты — сточные канавы в полу под операционным столом, ржавые зажимы, пожелтевшие фотографии — начала давить на грудь с физической силой. Сакура оглянулась. В тусклом свете фонариков тени от стеллажей с колбами казались вытянутыми пальцами покойников, тянущимися к ним. Она вдруг отчетливо представила, как в этом самом месте, под этими плитками, люди молили о помощи, которую никто не слышал. Теперь настал их черед. — Успокойтесь, — Сасори прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди. Его лицо было бледным, но глаза оставались холодными. — Саске и Итачи вернутся вечером. Когда они не найдут нас в доме, они перевернут его вверх дном. — Вечером? — Темари обвела комнату взглядом. — Сейчас только утро. Нам сидеть в этом морге еще десять часов? Среди записей этого маньяка? Сакура медленно опустилась на корточки, привалившись к ледяной стене. Она посмотрела на свои руки: розовые волосы, шёлковая рубашка Саске — всё это казалось теперь таким неуместным в этом святилище боли. Она вдруг поняла всю иронию ситуации: Саске прятал её здесь, чтобы спасти от опасностей Нью-Йорка, но в итоге сама история дома заперла её в своей самой тёмной части. — Десять часов, — эхом повторила Сакура, глядя на операционный стол. — Мы заперты в могиле человека, который превращал людей в инструменты. Тишина снова сомкнулась над ними, тяжелая и зловещая. Теперь каждый шорох в вентиляции и каждый всплеск жидкости в старых банках казался им шагами того самого доктора, который, возможно, никогда и не покидал это место по-настоящему. Они остались один на один с правдой, которая была гораздо страшнее любых мафиозных разборок. Время в подвале начало свой собственный, мучительный отсчет. Тишина в подземелье стала почти осязаемой, но вместо того чтобы поддаться панике, четверка инстинктивно перешла в режим выживания. Чтобы не сойти с ума от осознания, что они заперты в «комнате смерти», им нужно было занять себя чем-то, кроме ожидания. — Раз уж мы здесь застряли, давайте хотя бы узнаем, на чём мы спим в гостиной, — Сасори первым нарушил гнетущее молчание. Он сел за массивный стол доктора, бесцеремонно смахнув на пол стопку пустых бланков с орлом Рейха. — Карин, свети мне. Сакура, Темари — ищите другие документы. Тут должны быть папки с именами. Карин, всё еще подрагивая от холода, подошла к нему и направила луч фонарика на пожелтевшие страницы дневника. Сасори, который неплохо владел немецким благодаря своей страсти к классической механике и старым чертежам, начал медленно вчитываться в каллиграфические строки. — «14 августа 1948 года», — начал переводить Сасори, и его голос в пустой лаборатории звучал как приговор. — «Объект №42 продержался в ледяной ванне тридцать две минуты. Реакция зрачков замедлена, но сознание остается ясным. Я продолжаю искать порог, за которым разум отделяется от биологической оболочки…» Сакура вздрогнула. Она в это время открывала нижние ящики стального шкафа. Петли визжали, словно раненые звери. Внутри оказались тонкие картонные папки. — Тут фотографии, — Сакура вытащила одну. — Не только заключенные лагерей. Смотрите, это люди из местных. Даты… 50-е, 60-е годы. Пропавшие без вести? — «22 января 1952-го», — продолжал Сасори, не поднимая головы. — «Местные власти не проявляют интереса к лесам Мэна. Здесь идеальное место. Сегодня я ввел сыворотку на основе атропина новому субъекту. Цель — стереть личность, оставив лишь базовые рефлексы. Мои заказчики из-за океана будут довольны». Темари, стоявшая у стеллажа с колбами, резко обернулась. — Заказчики? Значит, он работал не один? Он не просто прятался, он продавал свои исследования? — Похоже на то, — Сасори перелистнул страницу. — Он пишет о «тихой поддержке» влиятельных семей. Тут нет имен, только инициалы и суммы в долларах. Боже, он превратил этот подвал в конвейер по производству живых кукол. Сакура почувствовала, как холод подвала просачивается в сами кости. Она открыла еще одну папку и замерла. Из неё выпал старый газетный вырез на английском. Заголовок гласил: «Смерть в лесах: тайна исчезновения семьи фермеров». На полях рукой доктора на немецком было приписано: «Материал пригоден для группового теста». — Это место… не просто лаборатория, — прошептала Сакура, глядя на ржавые кандалы, приваренные к ножкам операционного стола. —А алтарь. Он считал, что боль — это инструмент для создания чего-то «высшего». — Учихи знали, что покупают, — вдруг сказала Карин, её голос дрожал. — Или, по крайней мере, их отец знал. Такой дом не покупают случайно. — Не думаю, — возразила Сакура, качая головой. — Они могли даже не знать об этом тайнике. Я нашла эти ключи в ящике со всяким раритетным хламом в гостиной. Там лежали старые печати, монеты... Возможно, их просто оставили как часть реликвий дома. Я почти уверена, что Саске не стал бы разбираться, что именно открывает ключ со змеями. Он слишком сильный реалист, который доверяет только законам логики и физики. Для него это был просто старый хлам в старом доме. Атмосфера в комнате накалилась. Тяжесть прошлого давила на них сильнее, чем запертая дверь. Пока Сасори продолжал читать о леденящих душу экспериментах, Сакура поняла: она больше никогда не сможет смотреть на идеальные полы этого дома так, как прежде. Под каждой плиткой скрывались стоны тех, кто стал «материалом» для безумного врача. Они сидели в кругу света от фонарика, окруженные призраками прошлого, и ждали. Ждали, когда Саске — их личный демон — вернется, чтобы вытащить их из этого ада, который оказался гораздо реальнее любых ночных кошмаров. Сасори перевернул пожелтевшую страницу, и звук сухой бумаги в мёртвой тишине подвала прозвучал как хруст кости. Карин направила луч фонарика на текст, стараясь не смотреть на засохшие бурые пятна на краях тетради. Сакура отошла к стене, делая вид, что изучает развешанные в ряд фотографии подопытных, но её движения были заторможенными. Она чувствовала, как ледяной воздух лаборатории пробирается под шёлковую рубашку Саске, касаясь кожи. — Слушайте дальше, — голос Сасори стал тихим, лишённым всяких эмоций, что делало чтение ещё более жутким. — «12 марта 1964 года. Переход к четвёртой фазе проекта "Табула Раса". Объект №89 — молодая женщина. Физически здорова, но обладает слишком волевым характером. Для подавления сопротивления введён коктейль на основе синтетических производных бензодиазепина и мескалина». Сакура замерла, её пальцы коснулись рамки одного из фото. Она вслушивалась в каждое слово, и по её позвоночнику пополз настоящий, первобытный холод. — «Дозировка увеличена втрое от критической», — продолжал Сасори. — «Эффект поразителен. Через сорок минут субъект полностью теряет способность к критическому мышлению. Она выполняет любую команду: от элементарного "встать" до причинения вреда самой себе. Самое ценное — после выхода из транса субъект не помнит чувства унижения. Она помнит только покой. Химический, абсолютный покой, за который готова благодарить своего мучителя». Сасори на мгновение замолчал, вглядываясь в формулы на полях. — Он пишет, что препараты вызывают «синдром благодарной жертвы». Он называет это «вытравливанием души». Сакура почувствовала, как у неё зашевелились волосы на затылке. Это было не просто описание старого опыта — было болезненно знакомо. Она вспомнила те самые таблетки, которые ей давали дома, те «витамины для спокойствия», после которых мир становился розовым и податливым, а требования родителей казались единственной истиной. Она вдруг осознала, какой страшной ценой давалась её былая покорность. «Он вытравил из неё химический покой, заменив его живой, пульсирующей болью...» — пронеслись в голове слова Саске, сказанные ночью. — «Субъект подсаживается на это состояние», — Сасори снова начал читать, и его голос теперь звучал как шелест змеи в траве. — «Без препарата она начинает испытывать невыносимую агонию реальности. Ей кажется, что её кожа содрана, а звуки слишком громкие. Она сама приползает за новой дозой "тишины". Я создал идеальную марионетку. Она улыбается, когда я вонзаю в неё иглу, потому что верит, что это — акт милосердия». Сакура мысленно поблагодарила Бога за то, что Саске вовремя отправил её к врачу. Она уже неделю была «чиста» от любых препаратов. Это создавало дополнительные проблемы: сейчас, в этом холодном склепе, она ощущала всё слишком ярко, слишком красочно — запахи, холод, страх били по нервам с удвоенной силой. Но Саске действительно её «воскресил». Он вернул ей право чувствовать боль вместо той пустой тишины, которой её пичкали родители под видом заботы. — Хватит, Сасори... — прошептала Темари, обхватив себя руками. — Это уже за гранью. Но Сакура не могла пошевелиться. Она смотрела на фотографию на стене — там была изображена девушка с аккуратно уложенными волосами и застывшей, механической улыбкой. Сакуре показалось, что она смотрит в зеркало своего прошлого. — Он пишет, что идеальный результат — это когда жертва забывает, кто она такая, и принимает личность, которую ей навязывает хозяин, — добавил Сасори, закрывая дневник. В подвале повисла такая тишина, что было слышно, как капает вода из старой трубы. Сакура поняла: то, что делал этот врач в сороковых, никуда не исчезло. Оно просто перекочевало в дорогие аптеки Нью-Йорка. Она стояла в сердце этого кошмара, понимая, что её борьба за собственное «я» только начинается. Сакура судорожно вцепилась пальцами в край стального стола, чувствуя, как под кожей пульсирует каждая вена. Без «химического щита», к которому она привыкла за годы, реальность в этом подвале стала слишком острой, слишком колючей. Холод не просто морозил — он кусал, а запах формалина, казалось, проникал в самую глубь легких, оставляя привкус смерти на языке. Она была «чиста», как и хотел Саске, но цена этого воскрешения сейчас казалась непомерной. — «Побочные эффекты при резкой отмене препарата включают в себя слуховые и визуальные искажения», — ровный, почти механический голос Сасори резал тишину, как скальпель. — «Субъект начинает видеть воплощения своих потаенных страхов. Галлюцинации настолько реалистичны, что мозг не способен отличить их от физических объектов. Часто это образы, связанные с темой смерти или невинности…» Сакура замерла. В дальнем углу комнаты, прямо за спиной Карин, тени внезапно сгустились и начали обретать форму. Сначала появилось белое кружево — неестественно чистое для этого заброшенного склепа. Затем — длинная, расшитая жемчугом фата. Кровавая Невеста стояла неподвижно, глядя на Сакуру своими пустыми, мертвенно-зелеными глазами. Она была её точным отражением, но без капли жизни. На белоснежном шелке платья начали проступать темные пятна. Из носа Невесты медленно потекла струйка густой, почти черной крови, а следом — изо рта, пачкая подбородок и воротник. Сакура зажмурилась, до боли сжав веки, но образ не исчез. Напротив, она услышала шорох ткани — Невеста сделала шаг ближе. Она шептала беззвучно: «Ты — это я. Мы обе под замком. Мы обе — товар». Сакура чувствовала, как её сознание начинает крошиться. Невеста подошла почти вплотную, и Сакура ощутила запах старой пудры и свежей крови. Но в этот момент инстинкт выживания, который пробудил в ней Саске, вспыхнул с новой силой. Она с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови, чтобы через физическую боль зацепиться за реальность. — Мы не можем здесь столько сидеть! — голос Сакуры прозвучал резко, прерывая жуткое чтение Сасори. Она сделала шаг вперед, проходя прямо через то место, где стоял её морок. Кровавая Невеста рассыпалась пеплом, но Сакура знала — она вернется. — Тут должен быть какой-то выход или другой ключ! — Сакура обвела взглядом дрожащих друзей. — Давайте искать, быстро! Мы просто замерзнем здесь до вечера. Карин вообще в одной майке и шортах, я в рубашке, Темари в ночнушке... Повезло только Сасори, он в футболке и штанах. Карин, чьи зубы уже начали выстукивать дробь, кивнула, лихорадочно водя фонариком по стенам. — Она права, — выдавила Темари, обнимая себя за плечи. — Мы превратимся в экспонаты этой коллекции еще до того, как Саске припаркует машину. Сасори, бросай дневник, ищи рычаг или вторую дверь. В таких норах всегда есть черный ход для «хозяина». Сакура, тяжело дыша, начала простукивать бетонные плиты за операционным столом. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела зеленую фату, но её разум, измученный детоксикацией, теперь цеплялся за гнев как за единственное спасение. Она не позволит этому подвалу и этой мертвой версии себя победить. Не сегодня. Мрачная тишина подвала теперь была заполнена лихорадочными звуками: глухим стуком кулаков о бетон, скрежетом отодвигаемых ящиков и тяжелым, сбивающимся дыханием четверых пленников. Пыль, поднятая их движениями, серой взвесью висела в свете фонариков, забивая легкие и оседая на коже. Сакура, стараясь игнорировать ледяную дрожь, карабкалась по металлическим стеллажам. Она двигалась осторожно, помня, что на ней лишь тонкая шелковая рубашка Саске, которая едва доходила до середины бедра. Ей было плевать на грязь и ржавчину, пачкавшую её ладони; гнев на этот дом и на собственную слабость толкал её вперед. Она методично простукивала каждый сантиметр стены за верхними полками, надеясь на полый звук. — Ничего... везде монолит, — глухо отозвалась Темари. Она стояла у противоположной стены, её ночнушка потемнела от пыли, а лицо осунулось. Прошел уже час, а может и больше. В этом склепе время тянулось, как густой формалин. Холод стал их главным врагом: он пробирался под одежду, замедлял движения и заставлял мысли путаться. Карин уже почти не скрывала, что её трясет; она прижимала телефон к груди, стараясь сэкономить заряд, пока её зубы выстукивали неритмичную дробь. — Мы перерыли всё... — выдавила Карин, её голос дрожал. — Тут только отчеты о смертях и ржавое железо. Сасори, ну сделай же что-нибудь! Сасори, весь в пыли, с темными разводами на лбу, как раз пытался разобрать механизм главной двери. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, онемели от холода. — Тут сложная механика, Карин. Ригель заблокирован снаружи, — процедил он сквозь зубы. — Ублюдок-врач строил на века. В этот момент Карин, попятившись от очередного пустого шкафа, задела локтем край шаткой полки. Раздался резкий звон. Стеклянная банка, стоявшая на самом краю, полетела вниз и вдребезги разбилась об бетонный пол прямо у ног Сакуры. Из разбитого сосуда выплеснулась мутная желтоватая жидкость, и по комнате ударил резкий, тошнотворный запах разложения. Среди осколков, в луже формалина, слабо подрагивали серые, разбухшие человеческие пальцы. Сакура резко зажмурилась, отворачиваясь. Желудок подкатил к горлу. Она чувствовала, как её сознание снова начинает буксовать, подкидывая образы Кровавой Невесты, танцующей среди этих осколков. — О господи... — Карин в ужасе отпрыгнула назад, едва не выронив телефон. — Простите... я не хотела... — Не смотри на это, — приказал Сасори, даже не оборачиваясь. — Просто продолжайте искать. Если есть вентиляция, значит, есть и технический лаз. Сакура сделала глубокий вдох, стараясь не вдыхать вонь. Она открыла глаза, глядя только на серый бетон перед собой. Её пальцы, испачканные в пыли и ржавчине, снова заскользили по стене. Они были заперты в могиле, окруженные фрагментами людей, которые так и не обрели покой. — Пожалуйста, Саске... — тихо прошептала Сакура, и её шепот утонул в темноте. — Закончите всё быстрее. Позвони мне... Пойми, что что-то не так. Но она знала: Учихи сейчас на работе. Они уверены, что их женщины и друзья в абсолютной безопасности в этой горной крепости. Саске и Итачи не станут проверять телефоны каждые пять минут, они спокойны, пока четвёрка заперта заживо почти в склепе, о существовании которого братья даже не подозревают. — Мы найдем выход, — упрямо повторила Сакура, чувствуя, как холод высасывает последние силы. — Мы не останемся здесь экспонатами. Где-то наверху жизнь продолжалась: шумел лес и капал дождь, но здесь, внизу, время замерло, превращая каждый вздох в борьбу с тишиной и прошлым.