Человек-отгадка

Закончилась репетиция, как обычно, неловко. Была какая-никакая рыба, но к ней не то что текст не согласовали, а даже саму идею с отношениями мертвеца и живой девушки Миха внезапно засрал. — Да при чём тут загадка, ё-моё, если он просто помер? Человек-отгадка, блядь! Полюбить того, кто никогда не сможет дать тебе не то что семьи, детей, нормальной жизни, но и тупо человеческого тепла. Любить, зная, что твоей любимой с тобой будет хуже, чем в одиночестве, хуже, чем заживо сойти в могилу. Ничего простого по мнению Андрея тут не было. Доказывать Михе не хотелось: в последнее время тот все темы уводил к вопросам социалки, и они бы скатились в лучшем случае к критике института брака, а в худшем… Да на личности бы перешли: и поэт он не поэт, и музыка у него не музыка, и идеи примитивные, и петь неудобно. Андрей не так давно дал себе зарок быть спокойным и на провокации не отвечать. Что не годится Михе, пригодится самому. Поэтому на человеке-отгадке он привычным уже жестом закрыл тетрадь и отошёл убрать её в сумку к «Воланду» и «Вервольфу», чтобы Миха не увидел на его лице чего лишнего и не начал исходить на говно ещё и потому, что Андрей, видите ли, критику не воспринимает. Да Гоголь столько не дрочил второй том «Мёртвых душ», сколько Андрей тексты для Михи! Мужики верно считали сигнал и подорвались в «Синего Кота» отмечать старый новый год. Миха махнул рукой — мол, идите без меня — а Андрею даже не предложили. Да он бы и не согласился. — Ты домой щас? — окликнул он Миху. — Угу. Миха не двинулся с места, как будто прирос к стулу и вот-вот вместе с ним обратится в камень. — Дома нормально всё? — зачем-то спросил Андрей. — Чё за вопросы? — Миха дёрнулся в его сторону, но почти сразу заглох и сгорбился обратно. — Нормально всё. — Нормальные вопросы. Я просто спросил, как у тебя дела. — Ты не это спросил! Не это ни разу. Нормально всё… нормально у меня всё. — Хорошо, что нормально, — повторил Андрей. — А чё домой тогда не идёшь, раз нормально? — А ты хуле не идёшь? Андрей вздохнул. — А я вот… с тобой остался поговорить. С другом своим. Не знаю, зачем. У тебя как обычно — всё в штыки. Миха подобрался, и Андрею показалось, что он сейчас пойдёт крушить мебель и стены, но он так и застыл изваянием разбуженного воина. — Значит… с другом остался. Спасибо, что типа соизволил, — сказал он, перекатывая во рту каждое слово. — И чё не так с этим? Не хочешь разговаривать — не надо, я пойду. Андрей перевёл взгляд на чернильное окно, подсвеченное мутным бликом фонаря. Мишка раньше ему часто доказывал, что зима — это в первую очередь мрачность, смерть. Андрей спорил, по-дружески: а как же Новый год, искристый белый снег, зимние забавы? Заканчивалось обычно тем, что кому-то за шиворот вероломно прилетал снежок, и вся группа сходилась в баталии или просто валилась в кучу-малу в ближайший сугроб. Со временем они такие разговоры вести перестали. А за последний год вся жизнь превратилась в сплошной январь: похмельная, тягомотная, полная обязательств. И Михин раздражённый голос: — Пойди, пойди, Андрей. Ещё месяц появляться не будешь. Вот точно, зима — это окончание праздника. Ноги не ходят, но пора бы идти, да и хозяин норовит вытолкать за порог. — Ну если не хочешь, то не буду, — устало ответил Андрей. Тридцать первого они вернулись из тура прямо за новогодний стол; сегодня была первая репетиция после каникул. И через две недели опять колесить с этим адом. — Как скажешь, Мих. Миха снова долго молчал. Потом тяжело поднялся, будто старик, подхватил из угла рюкзак и повернулся наконец к Андрею: — Это ты не хочешь. Говорить со мной не хочешь, находиться, ё-моё, в одном помещении. Сцену делить не хочешь, но это хуйня, это я понимаю. Но ты же и вот щас свалить хочешь. Куда подальше, только от меня подальше. Миха смотрел очень серьёзно. Андрей опешил. — Миха, вот ты видишь же, что я… Я прям щас стою тут уже десять минут с тобой, как ты говоришь, в одном помещении и разговариваю нормально, хотя ты доебался до меня не знаю, за чё. — А на лице у тебя написано, что где угодно, только не здесь! Как кипятком в лицо плеснул. — Нихуя ты экстрасенс! На лице написано! Да с тобой невозможно стало. Я, конечно, тебя уважаю и… и люблю как человека, но ты, ты же не в адеквате всё время! — Вот! Вот видишь! Сам сказал, ты сам сказал, чё я только что сказал! Миха надвинулся на него, загородил спиной окно, высосал из комнаты воздух и жалкие крупицы Андреева самообладания. Из последних сил стараясь не спиздануть то, что просилось на язык, Андрей процедил: — Я по-нормальному поговорить хотел. Ты сам наехал на меня. Миха не выкупил, завёлся так, если бы Андрей ему впрямую сказал: «Ты всех на свете уже заебал по всем фронтам, наркоман поганый, а меня больше всех». — По-нормальному? Да какое… — Андрей на всякий случай отступил в сторону. В Михином замахе, даже риторическом, было достаточно силы, чтобы выбить ему челюсть. Последовавшую тираду он мог бы повторить за Михой почти дословно: — На репетициях раз в пятилетку, материал зажал, и вопросы тупые свои… Это по-нормальному? Да похуй тебе! Это я тебя всегда. За тобой ходил, впрягался за тебя, когда с пацанами конфликт был, за музыку твою, за тебя, ё-моё. Да я… а ты ебало кирпичом — «давай по-нормальному», как будто со мной, это, тебе хуже, чем в гроб лечь. Да это у тебя не нормально, давно уже не нормально нихуя. — Я чё ни скажу, тебе всё поперёк. Вот теперь тебя лицо моё не устраивает. Нормальное лицо! Харе придумывать, и так тошнит от… доёбок твоих. Миха погано усмехнулся. — А ты бы договорил, чё сказать хотел. Нормально договорил. Андрей сжал зубы так, что верхние резцы чуть не вылетели. — Чё, Андрюха, правда глаза колет? В глазах реально потемнело, будто Миха их заколдовал своим пиздежом. Он шагнул вперёд, рискуя попасть под клешню. — Какая правда, Мих? Правда, что ты через хуй зари не видишь! Ты ж меня душишь, ты зачем меня душишь? — Да потому что я не человек для тебя, ё-моё! — заорал Миха в ответ. — Я у тебя гоблин, демон, кто угодно, но не я! Ты себе вбил в голову, что есть какой-то другой, нормальный Миха, и ты его там, например, уважаешь и л… — его без того кривой рот перекосило, и он прямо-таки сплюнул: — любишь, а сейчас с тобой стоит упырь разговаривает! А я не упырь! Это, блядь, я, — он ткнул себя в грудь, и Андрей пошатнулся тоже. — А тот Миха — не я уже давно. Нет его, который… которого ты там любишь, понял, да? Миха вроде бы закончил, но бледные губы ещё шевелились: то ли он не находил даже подходящих междометий, то ли Андрей внезапно оглох. Оглох, да, и потерял равновесие, дёрнул Миху на себя. Михин рюкзак сполз с покатого плеча и шмякнулся оземь. Андрей будто обнимал статую — Миха не шелохнулся, и только его шумное дыхание выдавало, что он живой, — и ещё, пожалуй, невыносимый запах курева, от которого слёзы текли. Дрожащей рукой Андрей погладил его по голове. — Я понял, Миш, — сказал он охрипшим голосом. — Я тебя понял. Миха переступил на месте, и Андрей его отпустил. — Я твоё «понял» на хую пумпонил, — пробубнил Миха и отвёл глаза. Так они и остались стоять, как два соляных столпа, пока Андрей не попросил, напуганный тем, что сейчас они разойдутся и никогда уже ничего не будет между ними нормально или просто ничего не будет никогда: — Не уходи, — хотя Миха и не шёл. — Подожди. Давай ещё раз попробуем. Расскажешь мне… Мишка, про себя расскажешь, чё хочешь. — Он не выдержал и рукавом стёр щекочущие капли с щёк, и с носа, и с губ. — Мы ж с тобой девятый хуй без соли доедали. Разве что в жопу не ебались… — У меня уехали все, — перебил Миха. — Ко мне, на самом деле, можно. — Поехали, — так же быстро на всё согласился Андрей и закинул себе на плечо Михин рюкзак. Зимой в Питере никогда не бывает светло, но и никогда не бывает темно. Фонарные лучи разбавляли черноту до трудноусваиваемой оранжевой жижи, и в ней не хотелось ни жить, ни умереть. По пути к метро Андрей методично считал количество закрашенных не в тон граффити по левой стороне. Неужели коммунальным службам так тяжело подобрать жёлтую краску? А белую? Но глаза колола правда: Миха подшился, соблюдал сухой закон, проблем в быту доставлял минимально. Миха старался. Андрей стараться перестал. — Смотри, — Миха боднул его плечом, — чё, нельзя было зелёную краску найти? Чтоб все знали, что здесь, на этом зелёном доме, было написано «хуй»! Андрей рассмеялся, всхлипывая и задыхаясь, и уронил рюкзаки в песочно-ледяную кашу. Миха без комментариев забрал ношу и двинулся дальше. Злой январский воздух жёг нос и горло аж до лёгких: опять погоду колбасило между плюсом и минусом. Михины шаги вернулись, его взяли за рукав и повели дальше к метро. В вагоне — жёлтом, старом — было почти пусто и очень светло. Миха уставился между своих коленей на заплёванный пол. Хуже всего было осознать, что вот это вот полное отвержение, в котором Андрей существовал непонятно сколько времени, чувствовал не он один. В голове крутилось: «так нельзя, нельзя же так», и ещё целые полотна, как именно нельзя. Как было обидно, когда Миха игнорировал, не слышал, гнул своё одними и теми же словами: нормально, надо нормально, я нормально, ты не нормально, — и Андрей отгонял эти картинки и снова катал на языке «нельзя так, так нельзя». Поезд грохотал, и качался, и немного заглушал невыразимый, необъятный стыд. После очередного толчка он привалился к Михе и не отодвинулся, как будто его зажали с той стороны. Миха никак не среагировал, только ловил колебания вагона, как живой амортизатор, и в такт подскакивало сердце. На Техноложке зашли две школьницы в баварских народных костюмах с огромными красными помпонами на шляпках, и вагон между перестуком колёс оглашался ещё и их заливистыми взвизгиваниями, когда помпоны перевешивали и шляпки сползали, но на это Миха не среагировал тоже. Он сидел, подпирал собою Андрея, и непонятно, невообразимо молчал. Через две станции девчонки вышли, в дверях потеряв один помпон. Андрей представил себе, как подбирает его, обстукивает Миху по ушам с криком «Спасайся от красного яйцеголового ухоеда»! Там, в фантазии, Миха бы подхватил, приставил эту хуйню себе к макушке и прохрипел: «Поздно, я уже заразный»… Так до своей остановки оба и смотрели на красный шар, перекатывающийся по полу, и Андрей был готов поставить ящик пива, что Миха думал о том же самом: вот наша молодость ушла. На выходе их встретил колючий ледяной дождь. Любой нормальный человек поспешил бы домой. Миху, однако, жизнь ничему не учила: приспичило ему — значит двигаем в ларёк, хоть снег, хоть град, хоть Медный Всадник гонится по пятам. — «Данхилл» дайте. И резинки три штуки. — «Данхилла» нет. Презервативы какие вам? «Дюрекс» кончились. Пока Миха дискутировал с продавщицей о скудости ассортимента вверенной ей точки, Андрей поправлял сползающий воротник и злорадно представлял неумолимый отпор стихии, который встретит Миха, когда попытается закурить. Но Миха не глядя убрал свои второсортные покупки в карман, пробубнил: «Холодно», — взял Андрея за пальцы и повёл во дворы. Ладонь у него была сухая и очень теплая. Андрей задрожал сильнее и накрыл большим пальцем Михину кисть. Миха больно сжал его руку, а затем аккуратно перехватил повыше. Андрей развернул ладонь к Михиной ладони, чтобы взять по-настоящему, — тут они дошли до парадной, и Миха полез за ключами в рюкзак Андрея. Матюгнулся, перерыл уже в своём оба отделения и все карманы, затем нашёл-таки ключи в куртке, и дверь с противным писком отворилась. Так же нарочно, как они жались друг к другу на улице, в лифте они не соприкасались. Миха гипнотизировал панель с кнопками, будто без тяги его взгляда подъем бы прекратился и они бы рухнули вниз. Андрей смотрел на него и боялся отвернуться. В квартире Андрей первым делом пошёл греть руки под горячей водой. Он простоял минут пять, неудобно согнувшись над ванной, потому что в раковине горой лежали какие-то склянки, коробочки и полуразвёрнутые бумажки. Вода смыла шальные мысли, слепнями роившиеся в голове. Да ну, бред какой-то, Горшок эти гондоны небось на датчики дыма надевает. Не забывай главное, Андрей: себя, свои творческие планы ставить на первое место. Иначе будет как с «Любовью негодяя». Для Михи проекты Андрея несовместимы с жизнью, опять сведёт всё к «Тодду», как всегда, протянутую руку готов отгрызть, и так уже саднит… Андрей отдёрнул руки из-под дымящейся уже струи и вышел из ванной. Открыв дверь, он чуть не заорал: прямо за ней стоял Миха и сверлил его взглядом. — Мих, ты чё? Норм… в смысле, это самое, проходи. Пропустить Миху в ванную было невозможно по причине того, что своей могучей грудью он перегородил коридор. Андрей попытался боком протиснуться в стильную чёрно-красную кухню. Миха привалился к стене ровно на границе, как заебавшийся атлант, и Андрей упёрся носом ему в плечо. — Миш? — Стой. Михины пальцы до гримасы стиснули его обваренную кисть. — Ну куда я, я ж на кухню… — Ты уже ушёл, — перебил Миха. Он был очень спокоен. Андрей внезапно понял, почему Миха так бесился, когда он пытался на его вспышки отвечать рассудительно и взвешенно. — Тело здесь, но в голове ты уже ушёл. — Да что ты за… Передавленную руку снова обожгло, прострелило аж под рёбра. А Миха продолжил: — Только не пизди мне, Андрей. Я же не тупой. Плыло и уплыло, было и прошло. Я всё вижу прекрасно, и как тебя со мной заебало, и что ты одной ногой уже… В наступившей тишине проявилась, как на полароидном снимке, скорбная мелодия радио у соседей сверху, смешиваясь с долбёжкой то ли баса, то ли перфоратора, то ли собственного сердца. Миха мягко тряхнул Андрея за запястье, прижимаясь пальцами прямо туда, где частил пульс. — Слушай, не парься так, да? Я ж всё понимаю на самом деле. Пива накатим, и домой пиздуй к себе, тебя там ждут, да? Ты ведь, тебя везде ждут, тебе ж надо, чтоб тебя ждали, чтоб в рот смотрели тебе. Именно этой мелочной низости Андрей и ожидал, но он не смог поднять на Миху глаза. Боялся увидеть, что Миха все эти годы только прикидывался, будто Андрей их особую связь придумал вместе со сказками и песнями. Что это не оговорки, а он на самом деле прекрасно знает, кто здесь предатель… Миха такую хуйню нёс, но не отпускал. Андрей задышал часто, как перегревшийся пёс. Он и чувствовал себя зверем, который забыл человеческий язык. Одну маленькую подсказку, и он бы вспомнил всё, и Миха вспомнил, и этот бессвязный разговор сложился бы в один узор со странным сплетением рук и с пачкой презервативов, робко спрятанной за пачкой сигарет. Но Миха молчал, и наваждение развеялось, и когда Андрей наконец посмотрел, под беспощадной лампой белого дневного света резкие, чеканные черты его лица не выражали ни одной эмоции, которую он мог бы понять. Андрей прикрыл глаза и заговорил наугад: — Помнишь, у нас с тобой был лес, в который мы могли всегда вернуться, даже если… Миха сплюнул прямо ему под ноги на выдраенный кем-то ламинат «Белая тайга». — Я же сказал уже. Всё. Лес твой нахуй сгорел. — Да ты специально что ли изворачиваешь всё, чё я говорю? Да ты, да у тебя, бля, белое — это чёрное, а чёрное — это белое! Это ты ушёл раньше! Что в музыке, что в жизни! Я тебя ждал, долго ждал. Он хотел добавить: «и продолжаю ждать», — но Миха весь почернел от ненависти, и Андрей потянул ноющую руку из захвата, чтобы исполнить его ебучее пророчество и уйти по-настоящему. Михины пальцы медленно, по одному расцепились, и Андрей остановился на полпути. — Мишка. Ты… ты только слово скажи. Я останусь. Только скажи. Скажи, сделай чё-нибудь, чтоб я понял. Тянуло к нему страшно, и страшно было, что Миха опять его оттолкнёт. Андрей потряс головой: — Давай последний раз попробуем, а? Как под гипнозом, Миха протянул длинную руку и обжёг его шею тяжёлым прикосновением. Андрей шагнул ближе, на периферии мелькнуло, поманило чудесное… слияние, что ли; Миха скользнул вверх по его затылку, запутавшись в волосах, и замер за мгновение до того, как это могло стать лаской. — Хорошо, Андрей, — сказал он, и хотя Андрей всё ещё не мог различить ни полслова в его глазах, он переступил на чёрную плитку, чтобы Миха поцеловал его в губы. Будто бы Андрей открыл цветной разворот комикса, а он даже не знал, что читал чёрно-белый. Мягкий рот, влажные, глубокие касания и едкая, почти до слёз, горечь от сигарет — никогда ещё поцелуи Андрея не были такими горькими, но он глотал слюну ещё и ещё, пока голова не закружилась совсем уж сильно… Вжатый в стену так, что след дымился, Миха похабно облизнулся и чуть расставил ноги. Зрачки у него были как у пьяного. Артист ёбаный. Андрей моргнул, картинка задвоилась в глазах. Это же мужчина… мужик, высокий, широкоплечий… Миха, Мишка. Да похуй! Андрей проиграл битву со своими желаниями ещё когда восьмиклассники за гаражами предложили ему разбодяженный спирт в бутылке из-под ситро. Он выдохнул через рот — удивительно, что не пламя, — и припал к Михе весь: руками, губами, коленями. Время снова пришло в движение; Миха обхватил его лицо, вертел, гладил, щупал шершавыми пальцами. Андрей под ритм его клюющих, крепких поцелуев — да, да, да — беспалевно вжимался Михе в бедро. Он улыбнулся Михе в губы — стало так легко-легко впервые за весь этот дурной, гнетущий разговор длиною в годы. Вот и ключ, сейчас он всё откроет, и Горшок с Князем снова будут вместе, как в семнадцать лет, когда небо было голубым, а песни писались сами собой, из воздуха. Через несколько мучительно сладких минут столкновений губами Андрею стало мало. — Мишка, ты чё клюёшь? — спросил он и потёрся носом о Михин длинный нос. Было, конечно, глупо ожидать, что Миха поведёт себя предсказуемо. Он убрал руки и отшатнулся от ласки в кухню, стреляя испуганными глазами. Андрею вспомнились картинки с вафельных конфет: все эти Маринки, Дарёнки да Бурёнки с кружочками румянца на щеках. От накатившего возбуждения заныли яйца. Хуй знает, что отобразилось у него на лице, но Миха заломил брови. — Ничё я не это, я чё, ворона, что ли? И повёл плечом, как гигантская птица крылом. Андрей выдавил: — Ворон ты. Чёрный во-орон, что ж ты вьё-ёшься… Слышь? Ну чё ты, вернись, пожалуйста. Миха помотал головой. — Бля, Миха, я чё, хреново целуюсь?! — Миха снова изобразил то ли «нет», то ли нервный тик. — Ты обиделся? С видом человека, который выпил стакан мочи, Миха сказал: — Слышь, Андрюха, хоть сейчас не еби мне мозг, я так устал. Как будто не видишь. Настроение моментально скисло. Это был бы не первый раз, когда Миха говорил одно, а делал совершенно другое, потом включал заднюю и приправлял это выжимкой из свежепрочитанной зауми. Тот же «Тодд» от начала до конца подавался то проектом группы, то Михиным личным детищем, то манифестом анархо-панка, и писать музыку в него должны были все от души, но только под диктовку Горшка. В Михиной голове это прекрасно укладывалось на разные полочки в затейливую мозаику неадекватности. — Вот Миха, ты же сам, ты первый… Только не говори, что ты хотел мне двинуть кулаком в нос, а получилось ртом в… Миха махнул рукой — Андрей и сам понял, что заканчивать не стоит — обхватил себя за локти и тихо произнёс: — Да не это совсем, ё-моё, а правда устал, Андрей. От всего… Знаешь, даже иногда… Вот сейчас говорю с тобой, и губами шевелить не могу. Тяжело, понимаешь, да? «Понимаешь»… Андрей окончательно перестал понимать. Миха под его взглядом ссутулился ещё сильнее и продолжил: — Да ну, может, нахуй это всё, хуйня какая-то. Тебе ж по-любому надо, чтоб по-нормальному всё… Я ж вот так только, как ворона, ё-моё, полудохлая… Крылья… подрезаны, бля. Глядя на мельтешащие пушистые ресницы, Андрей нервно рассмеялся. Так Миха не просто ничего не пытался ему втюхать, Миха, мать его, стеснялся! Минет девкам предлагать в общественных местах он не стеснялся, а с Андреем, с которым он полжизни прожил, стеснялся. Мишка… Переговорить его нельзя, но может быть, если перецеловать, вот так… — Какие крылья, Мих, — зашептал он, — чё подрезано? Всё норм… бля, всё ништяк. Всё хорошо, — и добавил на всякий случай: — Ты тоже, это самое, хороший. С каждым словом Миха становился всё мягче. Они потянулись друг к другу, и их ладони наконец-то поцеловались. Пока Миха рисовал кончиками пальцев какие-то свои фигуры, Андрей перебирал варианты подкатов, чтобы выдать самый надёжный: — Хочешь, массаж тебе сделаю? От такого предложения было невозможно отказаться, но Миха попытался. Он поджимал губы, чесал нос и дёргал себя за волосы свободной рукой. Андрей ждал. Он же всегда ждал, уходил только если с мясом отрывали. Прожевав все свои метания, Миха выдал: — Пошли. В пресном интерьере срисованной из каталога спальни «Свежий бриз» Миха снова сжался в вопросительный знак. На кровати со сбитым в неопрятный ком одеялом его мрачный силуэт напоминал не ворона, а паука, опустившегося на именинный торт. Без единого слова Андрей устроился позади и положил руки ему на плечи. Миха прогнулся, будто под тяжестью всей вселенной. — Плечо болит, пиздец, — сказал он. Глядя на его ничего не выражающую спину, Андрей растерял решимость. Пришлось и правда приняться за массаж. Он нажал пальцами между лопаток прямо поверх рубашки. Где-то там должны были быть мышцы, которые болели, но Андрей ничего не почувствовал, кроме галопа собственного сердца. — Сейчас мы тебя расслабим, щас разогреем, — сказал он. Миха то ли не услышал, то ли проигнорировал. Андрей жадно ощупал всю скрюченную, напряжённую спину. Что и как массировать, он не имел ни малейшего понятия. Миха, казалось, тоже: когда Андрей давил, он отклонялся, — и уворачивался куда-то вбок, когда он гладил. Андрею стало уже всё равно, насколько ворованными были эти касания. Он шарил руками по Михиному широкому телу, разминал, согревал, говорил всё то, что словами не выходило. Взмок весь от чёлки до трусов, но плечи и шея под его ладонями оставались глухими. Андрей наскоро поправил себя через джинсы и бессмысленно спросил: — Болит ещё? — Нет, — так же бессмысленно ответил Миха и задёргал спиной, как человек, у которого очень болит лопатка. — Минет, — сообщил Андрей на автомате. Потом задумался: может, и правда минет? Миху, большого ценителя рифм, неувядающая классика не то что не рассмешила — он вообще не издал ни звука. Андрей был уверен, что у него не стоит, но всё исправится, как только встанет. Или это он так хотел? Он прокрутил в голове заново: вот он шагает к Михе, вот припирает его к стене, вот тащит его в спальню… Нахуй, так можно с ума сойти! В покер в тёмную играли все, в шахматы с завязанными глазами — единицы, а Андрей положил начало какому-то слепому маджонгу, причём в душе не зная правил. Он пересел к изголовью и постучал рукой между коленей. Миха вытаращился на него: мол, я чё, собака, что ли? — Ты давай, не отвлекайся. Ползи сюда, — Андрей развёл ноги ещё шире. Миха немного оживился. — Нахуя? — Чтоб не отвлекался! Давай, давай, залезай. Всё, больше никаких этих. Щас ты у меня развеселишься! Спиной ко мне давай. Миха, матюгаясь и дёргая в разные стороны одеяло, пересел, и Андрей запустил руку в немытые волосы. Мысль оказалась светлой. Вскоре Андрей уже чесал ему затылок, и Миха откинул голову ему в ладони, не сомневаясь, что Андрей удержит. Андрей бы и не смог отпустить такое сокровище. Он принялся, не скрываясь, гладить Миху по голове, перебирать длинные спутанные пряди. Миха раньше не разрешал этого долго делать, ржал и уворачивался. А сейчас позволил всё, до мурашек желанное: и потянуть, и пробежать пальцами по ушам, и уткнуться носом в пропахший сигаретами затылок и рассыпать невесомые поцелуи. Всю жизнь Андрей любил делать Мишке приятно. С первого раза, когда он выхватил у Андрея тетрадку и чуть не разодрал её на клочки от жадности, Андрей подсел на это чувство. Быть для него чудом, открытием, заводилой и жертвой, редактором и музой. Теперь — ёбарем и любовницей. Казалось, вот-вот камень превратится в плоть: Миха теплел, поддавался, заваливался назад и наконец совсем лёг ему на грудь и восхищённо замычал. Но Андрею было мало. Одной рукой он продолжил ласкать виски и шею, а второй сполз Михе на талию и осторожно протащил поперёк живота, чтобы обнять снова, прижать, унимая собственную дрожь и Михину суету. Рука задвигалась вместе с его глубокими вдохами, а на выдохах будто слышалось Михиным томным голосом: давай, сладкий мой. Андрей застонал сквозь сжатые зубы — эта невинная в общем-то сценка отражалась в его голове, как в кривом зеркале, и напряжённый член дёргался с каждой невольной фрикцией. Он положил подбородок Михе на плечо и скосил глаза вниз. Сквозь плотные джинсы ничего не было видно, хотя будь Михина телебашня полностью эрегирована… Миха чуть повернул голову и ужалил его щетиной; из-под неё по щеке растеклось щемящее блаженство. Андрей потёрся в ответ, и Миха увильнул в сторону. Нежный какой. Андрей поцеловал его туда, где кололось, и туда, где было мягко, и, дразнясь, туда, где совсем рядом были жёсткие сухие губы. Всё безответно. Андрей с сожалением отпустил Михины волосы. — Мих, ты если, это самое, трахаться не хочешь, ты б не ёрзал на моём болте, а? Миха подобрался и отсел лицом к Андрею, будто тот мог пенетрировать его через два слоя штанов одной силой мысли. Брови его искривились, как два знака форте. — В смысле? А я тебе чё предлагаю это… — Он спустил одну ногу с кровати и принял странную русалочью позу. — Да так и знал, что тебе только эту всю подавай шелуху… сиськи там, ноги… — Какие сиськи, Мих? Ты с дуба рухнул? — Андрей пересел к нему, попытался заглянуть в лицо. — Ну что ты опять мне… Миха просвистел что-то невразумительное. — Чего? Мих, да не бормочи, я не расслышал просто. — Зубы заговариваешь, — закончил вдруг Миха и убрал волосы с лица. Андрей вздрогнул. — Я не это… Нет. Это хотел сказать, да. Но не в том смысле, что не это, а в том смысле, что это не то. Не… — Они склонились друг к другу, и Андрей растерял даже эти слова. Показалось, что у него начинается температура; через мгновение Михин горячий лоб ткнулся в него и будто угля подбросил. — Хуйню сказал, Мих. Забей. Миха прикрыл глаза и поцеловал его снова, и снова, и снова, и если бы Андрей не был так возбуждён, он бы высказал Михе всё за неуклюжие тычки, и слюну, и чавканье. — Так, — Андрей встряхнул головой. Пора было переводить этот пионерский лагерь в горизонтальную плоскость. — Так. Ляжешь? — и подтолкнул Миху к изголовью. Миха послушно лёг, как был, в одежде, на спину — только что руки на груди не скрестил. Ни рядом лечь… не перелезать же через него? Разве что на него. Обдумывая, можно ли ему лечь на Горшка в миссионерской позиции, Андрей заёрзал на краешке кровати. Но не успел он подорваться, как Михина ладонь приковала его бедро к матрасу. Помаявшись, Миха деловито сообщил: — Да тебе, на самом деле, не понравится. — Чё не понравится? — Да не понравится тебе, ну это самое, со мной, будешь опять ныть. Андрей ущипнул его за кончик носа. — Да как мне может не понравиться, Миш? Мне с тобой всё нравится делать. — Пиздишь ты, — ровно ответил Миха, будто и не заметил игривой ласки. Всё было бы кристально ясно, если бы Миха не продолжал его крепко держать в сантиметре от оттопыривающего штаны члена. — Ну я не имею в виду там… — Андрей подвинулся, Миха руку не убрал и упёрся ребром ладони в головку. — Всякое было, трудные времена были. И бытовуха, она, это самое, ни с кем не нравится. Да, — Андрей, стараясь дышать глубоко, по очереди очертил пальцем Михины брови: сначала левую, пока она не распрямилась, затем правую, уже расслабленную. Миха был прав: Андрей ему пытался продать сейчас какую-то хуету, проросшую из чувства вины. И Андрей бы скорее умер, чем признал блеф. — Но ты ж помнишь, как мы с тобой всегда, обгоняя друг друга… Я только прыгну, ты уже ловишь. Ты рот откроешь, я скажу. Я в твою сторону гляну, ты смеёшься. Да у меня с тобой одна душа на двоих, Мих, — Андрей гладил уже между бровями, и Миха смешно дёрнул носом. — Вот ты щас думаешь, что будет слияние душ, — Миха встряхнул головой, сбрасывая нежные пальцы, и вдруг зачастил: — А ты вот не думал, что щас, допустим, как раз трудные времена будут? Что щас тебе оп — и бытовуха эта, тебя заебавшая? И ты опять плюнешь на меня и пойдёшь, об этом ты не думал, а? И теперь уже с концами, потому что ты, в принципе, уже всё откроешь, что там в самом, ну, внутри. Возмущённый, раскрасневшийся Миха, яростно чешущий нос между порциями словарного мусора, был от этого только красивее. Эрекция и не думала опадать, и Андрей рубанул: — Да как мне может не понравиться секс? — Ну, увидишь. Миха раскинул руки, словно приглашая убедиться, какой он некрасивый и нежеланный. Да наконец! Андрей накинулся на него, капая слюной: целовал ему шею, губы, уши. Лизал, прикусывал, прихватывал губами, выкатил весь арсенал того, что делал сам и делали ему. Миха размеренно дышал под ним и совершенно не соблазнялся. Ну хорошо — Андрей расстегнул верхние пуговицы его рубашки и в горячке спустился к ключицам. Над сердцем алела злоебучая «А», которую Михе присралось набить в Новосибе без него, зато, блядь, с Каспером. Пидорас. Кровавые потёки притягивали язык, как раскраска по номерам. Более нелепое сочетание, чем Михин политический месседж и прелюдия к сексу, было трудно представить, и он заржал прямо ему в грудь. Миха обиженно пихнул его в плечо. Какой-то он был очень серьёзный, нахохленный — уже не ворон и не паук, а дворовый голубь. — Миха, прости, но блядь, эта анархия… — Андрей воспользовался паузой и расстегнул рубашку до конца. Раздеть Миху оказалось открытием, но совсем не в том плане, как раздеть женщину: вместо пленительных форм обнажились свежие царапины по всему торсу. Он провёл руками вверх по рёбрам, будто мог заживить кожу прикосновением, и игривым тоном продолжил: — Тебе бабы не говорили, что вот ты ебёшь их такой, на серьёзных щах, и тут тебе порция, так сказать, отборного символизма в лицо? Отдышавшись от хохота, Миха спросил совершенно не то, что Андрей ожидал: — Какие бабы? — Ну… Оля? — Нет. Оля ничё мне не говорила. Понять это Андрей мог только в одном смысле, а значит, не стоило терять времени. Чтобы не отвлекаться на треклятую анархию, он вернулся к Михиной шее. Миха то ли подставил её, то ли отвернулся. И что сделать, чтобы он завёлся, было совершенно непонятно. Четыре тягучих поцелуя, и Миха стащил его с себя. — Ну чё сопли жевать… Давай, это, дальше. Пока Андрей соображал, что же дальше, Миха уже вылезал из штанов под прикрытием одеяла: так переодевются в поезде, а не занимаются любовью. — Ты, ё-моё, ложись? — сказал Миха. — Неудобно, эти, колени, локти… мешают. А лёжа они не будут мешать тебе? Андрей так же деловито разделся до трусов — тыкать обнажённым членом в Михин кокон было неловко — и втиснулся к нему под бок лицом к лицу. Миха немедленно толкнулся коленями ему в колени, просунул острый локоть ему под рёбра и выжидающе взглянул на Андрея. Вот и еби его… Сколько раз в турах они засыпали друг на друге, и не было места удобнее. А сейчас Андрей не только мысли его слышать перестал, но и тело. Только хотелось от этого не меньше. Андрей демонстративно задвигал челюстями. — Ты чё делаешь? — спросил Миха. — Сопли жую. Миха рассмеялся, забрызгав ему лицо слюной. Андрей картинно утёрся. Миха в ответ лизнул его широким языком в щёку. — Пёсик, — умилился Андрей и встрепал ему волосы. Миха, ужасно довольный своим остроумием, облизал ему и вторую щёку и нос. Это было мало похоже на секс, но это было похоже на разговор, и Андрей был готов умыться в Михиных соплях, только бы Миха продолжал с ним так говорить. Всё как-то расслабилось, они прижались ближе, и локоть уже не так кололся, и Миха дал себя нормально поцеловать, гладить свои руки, спину. Везде он был какой-то не мягкий и не жёсткий, и у Андрея создалось отчётливое впечатление, что он обнимает огромное гладкое полено. На такое можно удобно присесть, не наебнувшись, оно не треснет, не порвёт штаны, не воткнёт занозу в задницу… Андрей спустился ладонями ниже спины, просунул их между напряжённых бёдер — ассоциация с поленом всё больше лезла в голову — а Миха подставлял рот под язык и дёргал коленом. — У тебя нога затекла, что ли? — на всякий случай спосил Андрей. Миха театрально нахмурился: — Чё? — А чё ты тогда возишься, как паук в торте «Каприз»? — Бля, Андрюх, сначала ворона, потом это… — Это ты ещё про голубя не слышал. Миха хлопнул сверху по одеялу между ними. — Я тебе за голубя, это ж летающая крыса, да хуже, крысы хоть умные, я ж конкретно обижусь… — начал он. Андрей прочертил взглядом складки пододеяльника в крупный цветок. Опять между ними пролегла… ерунда какая-то, это же не пропасть, это просто бельё, просто Миха так вёл себя, будто хотел, но не хотел, да как же с ним быть-то?! Не трахаться не хочешь, трахаться не хочешь, что ты от меня ещё хочешь, жениться на тебе? — А я говорил, — сказал Миха, и Андрей, как молния, притянулся к его губам, чтобы они не могли повторить ту хуйню, что он говорил. Когда они разлепились, Миха снова улыбался. — Мишка, — Андрей в назидание погладил его по голове, — харе как каменный цветок тут сверкать, я же зачахну без твоей ласки. — Какой пиздой ты читал, он же малахитовый, как он тебе сверкает, ё-моё… — вредный Миха, естественно, просунул пальцы ему под рёбра и принялся щекотать вперемешку с разбором Бажова. На это он был мастер. Бесцветная комната наполнилась визгами, пыхтением и стуком конечностей о деревянный каркас кровати. К несчастью для себя, Миха тоже боялся щекотки и потому был быстро повержен. Андрей только ещё больше распалился от этих катаний. Он вжал Миху в матрас — красного, довольного — и облизнулся в предвкушении. Так захотелось снова услышать полупридуманное «сладкий мой»… — Так, ладненько. Давай чё-нибудь попроще. Попробуй меня как-нибудь ласково назвать. Миха замялся. Андрей прошёлся невесомым касанием по его бокам. Миха угрозу оценил. — Ты… — он страдальчески приподнял брови, — мой цветочек? Андрей расхохотался. — Всё, завял твой каменный цветочек, Данила-мастер! Миха ещё минуту корчил обиженную рожу, затем заржал вместе с Андреем. — Андрюха, ну ты ж не баба, ну. Давай уже как-нибудь… без цветочков. Андрей поднял бровь. — Ну хорошо, ты можешь выразить свои чувства иначе. Миха отвернулся носом в подушку. Конечно же, он не мог. Стерпится, слюбится… Андрей сполз с него, кончиками пальцев коснулся его виска, где серебрилась импозантная проседь. Скоро сорок лет живёт, а какой дурак. Оба. Один глухой, другой немой. — Мих, а тебе вот нравилось, когда я тебе голову чесал? Миха утвердительно замычал. — Хочешь ещё почешу? Миха долго сопел, пока Андрей распутывал неровные кончики. Даже когда он кисточкой прядки пощекотал Михе нос, он как будто не заметил. — Мих, ну ебаться в телевизор, ты какой-то инвалид языка сегодня! Чё тебе не так-то, скажи! Миха закатил глаза. — Да ну типа не люблю я всё это, понимаешь, да? — Не любишь чё? — Не знаю. Вот это всё, ну ты понимаешь, да? — Миха замахал руками, объясняя необъяснимое. — Как игровые автоматы, ё-моё. Тут нажми, там подёргай, повернись, переляг, чуть передавил, всё упало. Скучно это, заебало, ну? — Мих, ну если ты точку джи не можешь найти, так у меня её нет, у меня всё просто, — хохотнул Андрей. Подумав, он добавил: — Мне уйти? Миха бешеным вихрем вскинулся. — Ты опять мне угрожаешь, что ты уйдёшь! Заебал! — Да когда я такое вообще говорил, я не понял? Андрей чуть не подавился словами, но Миху нужно было срочно обезвредить. Он оседлал Михины бёдра, вспотевшая кожа слиплась, и от места соприкосновения вверх и вниз побежали жаркие мурашки. Миха тоже вздрогнул и пленительно отклонился на спинку кровати, на ходу теряя запал. — Да ты… Да… — Ну, когда? Когда ты сольник свой отчебучил? — Это было смешно, и Андрей рассмеялся. — Мих, это сколько времени прошло? И чё, и куда я тогда ушёл? — Он скользнул ближе и уставился в упор в Михины бегающие глаза. Его трясло, но и Миху трясло. Миха, едва разлепляя губы, произнёс: — Отдельный номер себе попросил. У Андрея глаза на лоб полезли. — В см… Тебя взъебало, что я… в смысле, что я перестал в турах с тобой селиться? — Он больно стукнул кулаком об уродский икеевский набалдашник кровати, но проще от этого не стало. — Мих, в жопу сольник, это было десять лет назад! Миха наклонил голову, да так и оставил — не то половина кивка, не то явка с повинной. Отросшие прядки неопрятной шторкой завесили его лицо. Парни сто лет как отказывались с этим сомнительным телом и в одном купе ехать. Кому охота соседа, который носки не меняет даже когда порвутся, обливает тебя пивом, будит ночными шастаньями и толкует Кропоткина на свой отбитый лад? Андрей, между прочим, терпел до сих пор, в поездах и самолётах, в Тамбове и в Благовещенске. Пока Миха прятался в себе, Андрей вертел в голове всё это и многое другое. Чуть влажное от пота тело начало подрагивать уже от холода, а Миха будто не чувствовал — снова обратился в мрамор. Цветочек каменный. Андрей вздохнул и почти спокойно ответил: — Да, попросил. Потому что остопиздело, что орги с пятидесяти кусков за концерт полтос экономили на том, чтоб я поспал нормально. Миха взбрыкнул так, что пружины застонали. — Слезь. Слезай давай. — Ну почему? То не уходи, то уйди. Чё ты вспомнил, чё было десять лет назад? На Михином лице за минуту пролетели эти самые десять лет, словно кассету отмотали. Завязки, срывы, делёжка песен, битое стекло… Подколки, сольники, захлопнутые двери. Переделай, перепиши. Перетягивание одеяла и отдельные номера в гостиницах. Он пожевал губу и ответил: — Может, ты прав. Может, я реально не человек уже. Нет, в смысле, ты неправ, что думаешь, что там кто-то другой ещё есть; там ничё нет больше, кроме меня, на самом деле, вообще никого нет, ты понимаешь, да? Но что я не человек, допустим, это может и так… Больше Андрей слушать не мог — он повалил Миху навзничь и покрыл поцелуями его бледное, усталое лицо. Этого показалось мало, и он просил прощения всем телом: прижался грудью к груди, сердцем к сердцу. Миха обвил его своими огромными руками; Андрею никогда не было так больно и так сладко одновременно, и внизу всё полыхало оттого, что вот этим поехавшим мужиком он — хоть немного — обладал. Он зачесал Михины волосы со лба и уставился ему прямо в печальные, тёмные глаза, захлёбываясь воздухом. С каждым вдохом он набирался смелости сказать, что Миха — человек, не гоблин, что он самый хороший, самый нужный, самый любимый и что Андрей никуда-никуда не уйдёт, и каждым выдохом изо рта не выходило ничего, кроме влажного пара — челюсть сводило от всей нажитой между ними лжи. Миха криво усмехнулся под ладонями Андрея. — Ну в принципе, человек не человек, это всё, это же семин… семан… ну, одно и то же разными словами, понимаешь, да? Я так-то по-любому знаю, что ты уже… — Миха запнулся, и Андрей всем телом почувствовал его тяжёлый, горький вздох. — Просто я же люблю тебя, Андрей. Реально люблю, понимаешь, да? На мгновение Андрей повис где-то в космосе, над голубым шариком Земли, в невесомости, как у Боуи. На мгновение — но он по-прежнему упирался локтями и коленями в мягкий матрас через бабское, скользкое постельное бельё. Как он мечтал, как он просил Миху сказать — и вот он сказал, с такой тоской, будто Андрей выгрыз у него из шеи жизненно важный кусок мяса. — Ты не хочешь, чтобы это было взаимно? — спросил он в отчаянии. — Хочу. — Тогда почему ты меня гонишь? Уйду, не уйду… Куда я уйду, у меня хер сейчас трусы порвёт. Миха вылупился на него. — У тебя чё, ещё стоит? — Ну естественно! — Ебать ты извращенец! — Не, ну это, конечно, извращение, но обычно называют на букву «п»… — Да ё-моё, Андрей! Андрей пересел к изголовью и обнял колени. Миха немедленно натянул одеяло аж по грудь, как обиженная жена. Спасал поруганную честь, не иначе. Андрей вздохнул. — Мишаня… Я тебе клянусь, если ты щас скажешь, что не хочешь со мной, это самое, трахаться, я никуда не уйду. Я останусь тут с торчащим хуём и буду с тобой говорить про российско-китайское будущее и твой этот, анархический матриархат. У меня упадёт нахуй всё, но я останусь. Потому что я тебя, — он ткнул Миху в анархию, прикрытую большим розовым цветком, — тебя… я не могу, Мих, скажи, пожалуйста, что тебе надо это. Не ебаться, а чё-нибудь вообще просто со мной. Миха, как был, в одеяле, подполз к Андрею и уложил голову ему на колени. Андрей потрепал его по лбу. Это было ясно, это было понятно, этому языку было двадцать лет. Миха повернул голову и поцеловал его в бедро столько раз, сколько потребовалось, чтобы стояк Андрея заныл от напряжения, влажным языком пролез под край трусов… Андрей схватил Миху за плечи, раскатал его вместе ебучим с коконом обратно по кровати и подпёр собой, чтоб не сбежал. В бок больно воткнулся край пододеяльника то ли с пуговицей, то ли с кнопкой, но ему было уже всё равно. Он просунул руку между их телами и нащупал наконец контуры крупного члена, сжал заветное через трусы и ощутил, как туда толчками приливает кровь. Андрей чуть не зааплодировал: завёл наконец эту барахлящую машину страсти. Он нашёл головку и потёр её через ткань. Член подрос ещё. Андрей хрюкнул: — У тебя там механизм, что ли, типа телескопа? — Да ну тебя, Андрюха, заебал… Андрей забрался ему в трусы и прошагал кончиками пальцев вверх-вниз. До чего же он был длинный, даже ещё наполовину мягкий! И широкий: с трудом помещался в кольцо его пальцев. Андрей изучал, и целовал в снова мягкие губы, и толкался куда-то между Михой и матрасом, и был на седьмом небе, пока острая, как гвоздь, пуговица сверлила ему дыру в лопатке. Хотя, зная Миху, это могла быть и крышка от «Балтики». Отрываться от Михиного рта было мучением, и ещё больше хотелось его до конца возбудить, и он несколько минут терпел козни злоебучего пододеяльника, пока от неудобной позы не свело руку. Он с неохотой высвободился из поцелуя. — Куда? — хрипло спросил Миха. — Да поеботня эта, — Андрей выпростал одеяло из-под Михиной пассивной туши, — сбила, — и скинул его к чертям на пол. — Так её! Давай сюда… Миха перехватил его за плечи. — Слушай, Андрюх, я думал, ты меня это… трахнешь просто. Вот это новости! Да если бы Андрей думал вместо того, чтобы трогать, даже и тогда бы ему в голову не пришло… вот это. — Мих, да куда… — впрочем, это было даже забавно. — Да ты ж жопу не моешь никогда! Миха покраснел. — Ну чё сразу не мою… Да… Я сейчас могу вообще-то! — Мих, мне честно похер, моешь или нет. Я хочу не хуй в дырку пристроить, а чтоб тебе хорошо было, вот и всё. Миха задумался. — А это, дай я? Сверху? Не, не в том смысле, а в смысле, что я на тебя, или это, например, сбоку… — Да хоть раком, Миш, делай уже чё хочешь. Миха дёрнулся за поцелуем, держа Андрея чуть ли не на расстоянии вытянутых рук. Андрей разрешил ему. С минуту они дышали сигаретным дыханием Михи, склеившись ртами. Жрёт он их, что ли? Наконец Миха отмер: провёл носом по щеке, губами по губам, так же нежно, как Андрей хотел наслаждаться им. Андрей прикрыл глаза. Миха прочертил влажную линию по всей длине его рта, Андрей ткнулся навстречу и чуть не вскрикнул, когда кончики языков встретились и оттолкнулись. Шея горела от неудобной позы, но Андрей позволил Михе всё, просто приоткрыл рот и дал ему лизать снаружи, и между губ, и чуть изнутри. В голове снова поплыло от удовольствия. Миха не останавливался. Андрей неловко извернул локти и накрыл Михины руки своими. Миха качнулся назад и неудобно завалил их набок поверх скомканной простыни — опять двадцать пять, но Андрею было наплевать, только бы были ещё и ещё эти горькие, чувственные поцелуи. Он вернулся к Михиным губам и застонал, когда Миха продолжил свои трепетные изыскания. Как будто Миха распластал его под микроскопом и открывал. Андрей прижался ближе, и насколько нежно было сверху, настолько грубо притёрся снизу, вдавливая стояк куда-то в Михин живот и, кажется, наконец-то в ответную эрекцию. Возбуждение захлестнуло, он втянул Михин язык в рот и сладко засосал. Миха выгнулся ему навстречу. Святые сосиски! Андрей призывно замычал, и Миха грубо залез Андрею под резинку трусов. Фантазии у него оказалось немного: он обернул сухую ладонь вокруг ствола и ритмично задвигал рукой, гоняя крайнюю плоть, но Михину клешню с обкусанными ногтями он не променял бы на изящную ручку Анджелины Джоли. Поцелуи иссякли, и остались только Михина сутулая спина под его руками и Михин грубый кулак, который уже не доставлял удовольствия, а только почём зря натирал деликатные органы. Андрея неприятно бросило из фантазии в тело, и он с удивлением обнаружил себя в чужой спальне на сбившейся простыне из скверного сатина. Ну ничего, можно было поменяться. Он выпутался из объятий и ласково потянул Миху за руку. — Погоди, дай, это самое, простыню поправим. Из Михи как будто весь свет вышел, который Андрей только что пил с его губ. Он лежал, согнувшись крючком, там же, где Андрей его оставил, и его руки смыкались вокруг пустоты, сжимались и разжимались. Что ж с ним такое… — Ну на минуточку слезь, ща я быстренько тут поправлю. Бля, хуй с тобой, лежи, — он, как мог, расправил под Михой простыню, — щас ляжем удобно, укроемся, хуле у нас одеяло на полу, это я уронил, олень, — Андрей прикрыл Миху и, помедлив, влез к нему. — Ну всё, давай, обнимай меня. Миха молча расцепил замок рук. Андрей нырнул в него и задохнулся: на Михиных опущенных ресницах дрожали самые настоящие слёзы. — Не нравится? — спросил Миха, глотая согласные. — А я знал, я… сказал же, — Андрей смотрел на него, как смотрят на сходящий с рельсов поезд. Почему-то ему всегда казалось, что он не будет зевакой, что он ринется под колёса, ну или хотя бы спасать пассажиров из перевёрнутых вагонов, выбивая стёкла. Миха продолжал: — Всё это не люблю, ты понимаешь, пре… прелюдия эта, и… — Одна слезинка сорвалась и покатилась по щеке, как росинка. — Бабу ебёшь, и она довольна, ну например, ну стонет там, понимаешь, да? А ты, а тебя я ж не могу, этого, понимаешь, да? Я ж тоже хочу чтоб тебе… А ведь Андрей ему не поверил. А теперь получил такие доказательства, что… Да хоть бы они век тёрлись в постели, как деревянные куклы. Андрей прошептал: — Стой, Миш, не надо. Миха умолк. Андрей обнял его всего, прижался губами ко лбу. — Ну чё ты, Мишка? Никогда со мной в постели не плакали. Нечего мне тут статистику портить. — Ну и вали, раз нечего! Михины огромные руки держали его в кольце. Если бы он попытался высвободиться — не смог бы. Андрей сжал зубы. — Да что я за человек такой? Бля, Мих, ну если ты не человек, то я тогда вообще кто? Я ж не хотел… Я хотел достучаться до тебя, понимаешь? А сам… Мишка, ну… Миха стиснул его ещё крепче, и Андрей гладил его, где мог дотянуться, пока плечо не стало мокрым от соплей. Тогда он вытер Михино лицо краем одеяла и залюбовался им. Всё-таки когда Миха не играл свои роли, когда расслаблялись вечно подвижные лицевые мышцы и не скалился клыкастый рот, он был для Андрея самым красивым. Андрей поцеловал его горячие щёки. — Ну как, полегче стало? Миха замотал головой. Ресницы на вкус были чуть солёные, но уже сухие. — Мишка, ну мы уже слиплись с тобой, как прошлогодние пельмени. Миха доказал, что он не пельмень, а целый чебурек — у Андрея рёбра затрещали там, где он его обнимал. — Держи, Андрюха, не отпускай. А то я… а то из меня начинка вывалится. Они рассмеялись друг другу в губы. Андрей зацеловал его снова, приговаривая: — А вот я тебя заколдую, будешь самый крепкий, самый красивый пельмень. Под одеялом стало жарко и липко, они расцепились. Миха из красного стал нежно-розовым, ласковым, и уголки губ у него дрожали, как лепестки на яблоне. Андрей провёл по нижней губе пальцем: — Мих, ты чё? — Ты мне улыбаешься, как раньше, — ответил Миха. Никто не мог упрекнуть Андрея в том, что он не улыбается. Но он тоже словил это чувство, как будто они отмотали кассету, на которую был перезаписан какой-то ненужный выпуск телепередачи, и в самом начале обнаружили утерянные кадры с семейного праздника. — Цветочек мой, — сказал Андрей. — Дай я тебя залюблю… как раньше. Только лучше. Миха улыбнулся во весь рот — даже на цветочек ничего не сказал. Они опять слиплись, склеились сразу языками. Миха положил свои дубовые, неловкие руки ему на локти — да чего Андрей ожидал от него, цирковых номеров? Интересно, есть ли поблизости, в километре отсюда, люди тупее него? Несмотря на все «подёргай» и «переляг», член дрожал от возбуждения и пачкал без того мокрые от пота трусы. Он притянул Миху к себе за поясницу, и в бедро ему упёрся Михин инструмент. Миха задышал рвано и часто, прикусил Андрею нижнюю губу и пытался его вылизывать, то и дело сбиваясь с ритма. Нежничать сил не осталось; Андрей перехватил Миху за задницу и сжал трясущимися от страсти пальцами. Миха перекинул колено ему через бедро и ткнулся уже намеренно. У Андрея вырвалось: — Да, да, давай. Миха тихо застонал ему в губы, зафиксировал Андрея жёсткой рукой на бедре и принялся ритмично толкаться. Андрей подставился подо всё: похуй, пусть будет грязно, в одежде, но не дёргая, не поворачиваясь и не перекладываясь. Влажный Михин лоб коснулся его плеча. Андрей запустил пальцы ему в волосы и ласково зашептал: — Да, Миша, Мишенька… Миха тонко всхлипнул. У Андрея горело так, что терпеть было невозможно. Он, по возможности не меняя позу, положил руку Михе поверх трусов, чтобы тот толкался туда. Миха ахнул, куснул его за плечо и ускорил темп. Через каждые пару вздохов он сладко, тихо постанывал, то ли от усилий, то ли от удовольствия. Андрей стиснул его волосы и держал вторую руку там, где Миха тёрся об неё. Простыня опять соскользнула в небытие, но на каждое неуклюжее движение Андрей суматошно гладил, и целовал, и задыхался. Миха дошёл до частоты отбойного молотка и через открытый рот выдыхал что-то с длинной «а»: то ли «да-а», то ли «сладкий». Андрей безумно хотел быть сладким. Он окаменел от напряжения, Михины ногти больно впились ему в плечи, Миха грубо толкнулся в последний раз и замер. Андрей сжал руку вокруг пульсирующего, мокрого члена и судорожно вдохнул запах пота, секса и «Данхилла». Кончить хотелось невероятно. Пока Миха приходил в себя, Андрей липкой рукой приспустил трусы и жёстко задёргал кулаком по члену. В ушах зашумело от подступающего оргазма. Миха оперативно воткнул свою руку Андрею между ног, мешая двигаться. — Ты чё там дрочишь без меня? — Да потому что не могу уже, Мих, сейчас яйца треснут. — Нет, дай я, — Андрей разжал пальцы, и Миха втиснул грубую ладонь под его. — Скажи, как ты любишь. — Как хочешь, Миш. — Я хочу, чтоб ты кончил. — Ну я уже почти… — Андрей неловко засмеялся. Ему казалось, он сейчас болезненно финиширует без стимуляции. Миха навис над ним скорбной тучей. — Да блядь, да я хочу, чтоб тебе хорошо было хоть раз со мной! Скажи, как тебе, чё тебе сказать, сделать, чтоб ты понял, а? Андрей вынул руки из трусов и обхватил липкими ладонями Михино лицо. — Поцелуй меня. Меня в жизни никто так не целовал. — Как — так? Андрей пожал плечами. — Как ты. Миха медленно, с опаской опустился на него, сжал рукой, где надо, и приник губами к губам. Андрея дёрнуло во все стороны одновременно. Длинные Михины патлы лезли между их лицами, они отплёвывались и снова встречались, Андрей приподнял бёдра навстречу Михиной руке, и в секунды накатила кульминация. Он только успел шепнуть Михе в рот: — Я щас… Он кончал сладко и долго, как будто сто лет секса не было. Миха над ним был таким родным, мягким, хорошим. Андрей упал обратно между подушками. От груди до кончиков пальцев приятно, тепло покалывало. Миха целовал его в шею, в щёку, в губы, и от каждого поцелуя тело вздрагивало остатками удовольствия. — Мих, ну у меня сейчас опять встанет… Миха засмеялся: — И ладно. — У тебя в трусах прохладно, — из последних сил пробормотал Андрей. — Не спи, Андрей, ну ты чё, блин! Андрей не спал. Он чувствовал, как лежит в Михиной кровати и липнет спиной к белью, и июльское солнце сквозь ветки старой ивы у озера, и колкие травинки под головой, и Миха рядом, весь — только его, и целое лето впереди. В настоящее его вернул хриплый Михин шёпот: — Дюша… Вернись. Я знаю, ты из-за меня хочешь уйти. Андрей открыл глаза. Миха всё ещё был над ним. Поседел он сильно за последние пару лет, и вообще его согнуло, состарило. Даже глаза выцвели, как на старой фотографии. Андрей улыбнулся — совсем не как раньше. Они так и будут вечно говорить друг другу: «Вернись». Миха отвёл взгляд и отпустил его. — Я вообще тебе хотел, на самом деле, музыку предложить, — сказал он. Вот это кольнуло прямо в сердце. Глотая раздражение, Андрей произнёс: — Мих, хоть сейчас можно без «Тодда» твоего? — Да я не про «Тодда» вообще, ты соображаешь? Я, у тебя лирика там была, помнишь, про этого, которого, который в лес мотался к нимфе, и я подумал… Написалось, — Миха сухо глотнул. — Споёшь? Альбом же будем новый… Он напел, но Андрей почти не слышал. Всё, где был Миха, было Михино. Бывало, что-то делили по ролям, Миха забирал и пел его тексты, как нехуй делать, но никогда, никогда Миха не давал ему петь своё, вот так. Споёшь?! Если бы Миха вручил ему обручальное кольцо, он бы удивился меньше. — Шутишь, да? — Он тряхнул Миху за плечи. — Шутишь, падла? Миха болтался в его руках, как кукла. — Не, Андрюх, то, что я это, ну, не делюсь, это мой продроч, реально. Андрей повалился лицом в подушку, изо рта у него полились какие-то отрывистые звуки, больше всего напоминающие визг гиены. — Ты… — выговорил он. — Я… — но ни одно «люблю» или «прости» не могло пролезть наружу сквозь сырые синглы группы «КняZz». Он почувствовал, буквально почувствовал, как Миха потух, как всё, что они только что сделали, вытекло сквозь пальцы. — Ушёл уже, да? — зло спросил он. — А я знал. Ну и катись в пизду. Вернулась связь, наладилась. А смысл? Андрей нашарил под кроватью футболку, надел. Михин подарок, чтоб его. — Да ты… Да я тебя люблю, не группу, лети она в пизду, а тебя! Миха помолчал, потом покачал головой. — Не, Андрюха, я так не умею… Это ж одно, понимаешь, да? Андрей понимал. Понимал, что зря старался сегодня. Только больно было, что Миха думает, что он его не любит, хотя это и было, получается, правдой. — Вот ты хочешь, чтобы я всё бросил, там, ребят, материал, который мы наработали, обещания нарушил, подвёл финансово… Потому что ты мне одну песню пообещал? Да? Это, думаешь, нормально? Миха ничего не ответил. Всё-таки гоблином был не он. Гоблином на поверку оказался Андрей.