Сближение

На шестом курсе Хогвартс дышал иначе. В коридорах поселился липкий страх, которого не было даже в дни, когда по замку ползал василиск. Гермиона чувствовала это кожей: напряжение висело в воздухе, как дым от фейерверков близнецов Уизли, только этот дым не сулил веселья. Дамблдор все чаще отсутствовал, МакГонагалл срывалась на каждом собрании, а Слизерин смотрел на остальных с каким-то новым, пугающим высокомерием. Поговаривали, что в Хогвартс проникли Пожиратели смерти, что Темный Лорд уже рядом, что кое-кто из учеников носит Метку под манжетами рубашек. Шепотки ползли по замку, как сырость по стенам, и даже вечно оптимистичный Поттер стал мрачнее тучи. И среди всего этого кошмара Драко Малфой вдруг перестал быть просто школьным врагом. Он стал кем-то другим. Кем-то, кто смотрел на нее в Большом зале не с презрением, а с темной, непонятной тоской, от которой у Гермионы сводило живот. Его обычные колкости исчезли, уступив место ледяному молчанию. Он больше не называл ее «грязнокровкой», а просто проходил мимо, даже не глядя, но она чувствовала его взгляд спиной. Все началось с Выручай-комнаты. Гермиона искала место для подготовки к ЖАБА по Зельям: в библиотеке вечно толпились младшекурсники, а в гостиной Гриффиндора Рон и Гарри играли в плюй-камни, доводя ее до белого каления. — Гермиона, ну расслабься, до экзаменов еще полгода! — ныл Рон, швыряя камень в сторону камина. — А до конца света, возможно, меньше, Рональд, так что я предпочту умереть с дипломом! — рявкнула она и вылетела из башни, хлопнув портретом Толстой Дамы так, что та возмущенно заверещала ей вслед. Трижды пройдя мимо стены с гобеленом, она сосредоточенно пожелала: «Тихое место, где никто не найдет. Книги по зельеварению. Удобное кресло. И никаких рыжих оболтусов с камнями». Стена послушно задрожала, и перед ней возникла дверь с бронзовой ручкой в виде свернувшейся змеи. Гермиона нахмурилась — змея была не совсем гриффиндорским символом, но желание уединиться перевесило. Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной: камин с живым огнем, два глубоких кресла, обитых потертым бархатом бутылочно-зеленого цвета, столик с чайным сервизом: фарфор, ручная роспись, явно не школьный инвентарь, и полки, уставленные книгами по зельеварению, включая редкие издания, которые она видела только в Запретной секции. На полу лежал толстый ковер с восточным узором, а в углу стоял маленький столик с графином воды и стаканами. Гермиона с облегчением рухнула в кресло, скинула туфли и открыла учебник. Тишина стояла абсолютная. Только треск дров в камине да шелест страниц нарушали покой. Она просидела так около часа, углубившись в сложную схему приготовления Феликс Фелицис, когда дверь скрипнула. Грейнджер едва не подпрыгнула до потолка, инстинктивно схватившись за палочку. На пороге стоял Малфой. Он выглядел отвратительно: бледный до синевы, с темными кругами под глазами, в мятой белой рубашке с расстегнутым воротом и в брюках, которые явно не гладили неделю. Левый рукав был плотно застегнут. Светлые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, торчали в разные стороны, словно он постоянно ерошил их нервными пальцами. В руке он держал пустой стакан с остатками чего-то зеленого. — Какого черта ты здесь делаешь? — выпалила Гермиона, поднимая палочку. — Могу задать тот же вопрос, Грейнджер, — голос у него был сиплый, словно он сорвал его криком. — Эта комната должна была быть пустой. Я ее... арендовал. — Арендовал? — она нервно хмыкнула, не опуская палочки. — Выручай-комнату нельзя арендовать, Малфой. Это не номер в «Дырявом котле» и не кабинка в «Трех метлах», где твой папочка может купить тебе уединение. Он дернулся, как от пощечины, но не ответил колкостью. Вместо этого прошел внутрь, даже не взглянув на ее палочку, и рухнул во второе кресло с такой тяжестью, будто ноги его больше не держали. — Значит, комната решила, что мне нужна компания, — пробормотал он, глядя в огонь. — Умоляю, Грейнджер, просто сиди тихо. Мне нужно... мне нужно, чтобы кто-то просто был рядом. Не задавая вопросов. Гермиона хотела возмутиться. Хотела вскочить и уйти, громко хлопнув дверью. Хотела сказать, что он последний человек в этом замке, с кем она согласится делить воздух. Но что-то в его позе — обреченной, сгорбленной, как у старика, раздавленного непосильной ношей — заставило ее замереть. Она опустила палочку. Медленно, не сводя с него глаз, пододвинула к нему чашку с чаем, которую налила себе полчаса назад и к которой так и не притронулась. Он посмотрел на чашку так, будто в ней был яд. Потом перевел взгляд на Гермиону. И вдруг его сухие, потрескавшиеся губы дрогнули в жалком подобии улыбки. — Ты что, пытаешься меня отравить, Грейнджер? Неоригинально. Меня уже пытались отравить трижды за этот семестр. — И кто же? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, хотя внутри все сжалось. — Друзья. Люди, которые клялись в верности моему отцу. Крэбб подсыпал мне в тыквенный сок настойку болиголова на прошлой неделе. Сказал, что проверяет мою бдительность. Нотт добавил в чай зелье, вызывающее паранойю, чтобы я «лучше понимал угрозу». Забини просто стоял и смотрел, а потом спросил, не хочу ли я огневиски. Он взял чашку, поднес к губам, понюхал. — Чай с бергамотом. Мой любимый. — Я не знала, — тихо сказала Грейнджер. — Разумеется, не знала. Ты просто налила себе то, что пьешь сама. Ирония в том, что из всех людей в этом проклятом замке только ты, самая невыносимая всезнайка, не пытаешься меня убить. Просто… потому что ты так устроена. Он сделал глоток. Зажмурился. По его лицу пробежала тень не то боли, не то наслаждения от простого человеческого тепла. — Вкусно. Они просидели так до отбоя, не разговаривая. Просто дыша одним воздухом. Гермиона читала учебник, но не понимала ни слова — все ее мысли были заняты сидящим напротив человеком, который, казалось, рассыпался на части прямо у нее на глазах. Малфой то дремал, вздрагивая во сне, то просыпался и смотрел в огонь остекленевшим взглядом. Один раз он вдруг спросил, не глядя на нее: «Как думаешь, Грейнджер, есть ли жизнь после смерти?» Она не знала, что ответить, и он, не дождавшись, снова закрыл глаза. А когда Гермиона уже собиралась уходить — часы показывали без пяти полночь, — Малфой вдруг заговорил. — Я не хотел, чтобы все так получилось. Ни с Меткой, ни с... — он запнулся, сглотнул. — В общем, если завтра меня не станет, знай: твои кудри — единственное, что в этой школе выглядит живым. Она вылетела из комнаты с колотящимся сердцем. Пробежала по пустым коридорам, чудом не нарвавшись на Филча, и ввалилась в гриффиндорскую гостиную, где Рон и Гарри все еще резались в плюй-камни. — Гермиона, ты где была? — спросил Гарри, подозрительно глядя на ее пылающие щеки. — В библиотеке, — соврала она и, не дожидаясь новых вопросов, унеслась в спальню. Ночью она не спала. Ворочалась, вспоминая его пустые глаза, как у боггарта, принявшего форму самого страшного кошмара. И эти слова: «твои кудри — единственное, что выглядит живым». Это было самое странное, самое жуткое и самое... пронзительное, что ей когда-либо говорили. А на следующее утро, когда она, не выспавшаяся и злая, вышла из гостиной, то споткнулась о горшок, стоящий прямо у порога. В горшке росла герань — маленькая, корявая, с единственным алым бутоном на кривом стебле. К стеблю была прикреплена записка на пергаменте, исписанная знакомым летящим почерком: «Она тоже выглядит живой. Д.М. P.S. Украл у Стебль. Если расскажешь — я тебя прокляну. Хотя, возможно, я и так скоро сдохну, так что можешь считать это моим прощальным подарком». Гермиона подняла горшок, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она огляделась — не видит ли кто? — и быстро занесла герань в гостиную, спрятав за портьерой у своего любимого кресла. — Что это у тебя? — поинтересовался Рон, жующий тост с джемом. — Проект по гербологии, — отрезала она. — Не трогай. — А записка? «Д.М.» — это кто? — Добби. Магическое растениеводство, — ляпнула Гермиона и, пока Уизли переваривал услышанное, выскочила из гостиной. В Большом зале она нашла глазами слизеринский стол. Малфой сидел на своем обычном месте, но сегодня он не ковырялся в тарелке с отсутствующим видом. Он смотрел прямо на нее. Их взгляды встретились, и уголок его губ чуть дернулся вверх — не насмешливо, а... благодарно? Она быстро отвела глаза, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Слушай, Гермиона, — Гарри наклонился к ней, понижая голос. — Ты сегодня странная. У тебя все в порядке? — В полном, — ответила она, делая глоток тыквенного сока. — Просто не выспалась. В этот момент за слизеринским столом раздался грохот: это Паркинсон, сидевшая рядом с Малфоем, с грохотом уронила кубок. А затем ее пронзительный голос разнесся по залу: — Уизли! Если ты еще раз подойдешь ко мне со своим дурацким букетом из одуванчиков, я превращу твои руки в хвосты осьминога! Я серьезно! Рон, который, оказывается, уже успел улизнуть из-за гриффиндорского стола и теперь стоял у слизеринского с жалким пучком желтых цветов, покраснел как рак. — Это не одуванчики! — возмутился он. — Это лютики! Они символизируют... э-э... очарование! — Очарование?! — взвизгнула Пэнси, и сидевший рядом Блейз тихо заржал, уткнувшись в тарелку. — Ты хоть знаешь, что лютики на языке цветов означают «ребячество» и «незрелость»?! Ты что, нарываешься?! — Я… я не знал! — растерялся Рон. — Мне Гермиона сказала, что это романтично! Грейнджер поперхнулась соком и закашлялась. Гарри стучал по её спине, еле сдерживая смех. За слизеринским столом уже откровенно ржали даже некоторые старшекурсники, забыв о своем обычном высокомерии. — Грейнджер! — прошипела Пэнси, оборачиваясь к ней. — Это ты подсунула этому рыжему недоразумению идею с цветами?! — Я только сказала, что цветы — это приятно! — крикнула в ответ Гермиона. — Я не думала, что он пойдет дарить их ТЕБЕ! — А кому еще?! — возмутился Рон. — Она же… ну… симпатичная! Когда молчит! Пэнси задохнулась от ярости. Забини уже сполз под стол от хохота. Драко же сидел с каменным лицом, но Гермиона заметила, как дрожат уголки его губ. А потом он вдруг встал, подошел к Рону, выхватил у него букет и с поклоном вручил Пэнси. — Паркинсон, прими это… растительное недоразумение как знак того, что даже Уизли способен на чувства. — Малфой, ты что, заступаешься за этого?.. — начала Пэнси, но Драко уже шел обратно к своему месту. По пути он на секунду задержался напротив Гермионы и еле слышно шепнул: — Герань поливай раз в три дня. Она живучая, но не бессмертная. И, не дожидаясь ответа, проследовал дальше. Вечером Гермиона снова пришла в Выручай-комнату. На этот раз она пожелала «то же место, что и вчера», и комната послушно открылась. Внутри все было по-прежнему, только на столике стоял свежий чайник с горячим чаем и тарелка с имбирным печеньем. А в кресле уже сидел Малфой, уставившись в огонь. — Я знал, что ты придешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты слишком любопытна, чтобы оставить все как есть. — Я пришла спросить, — Гермиона села во второе кресло, — почему ты даришь мне герань? И почему ты выглядишь так, будто тебя переехал гиппогриф? Он долго молчал. Потом закатал левый рукав. Гермиона ахнула: на предплечье чернела Метка, свежая, воспаленная, с красными краями. — Потому что это единственное, что я могу подарить, не боясь, что оно убьет тебя, — тихо сказал он. — Потому что цветы не предают. И потому что… я хочу, чтобы хоть что-то живое ассоциировалось со мной. Не смерть, не Метка. А тупая, упрямая герань. Гермиона смотрела на Метку, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Она протянула руку и, не думая, накрыла его ладонь своей. Он вздрогнул, но не отдернул. — Я буду поливать твою герань, — сказала она твердо. — И ты тоже будешь жить, Малфой. Потому что я так решила. А я, как ты правильно заметил, невыносимая всезнайка. Он посмотрел на нее долгим, нечитаемым взглядом. А потом, впервые за вечер, устало улыбнулся. — Ты действительно невыносима, Грейнджер. И, пожалуй, это единственное, что держит меня на плаву.