Объясните, я объясните

Бейтман с хирургической точностью разделывал бабушку. Свою, чужую бабушку — неважно. Главное, что его дернули в самый ответственный момент, когда он был готов на разделанный труп еще и кончить, потому что снафф-порнуха была довольно далеко. Как же он любил это делать в обществе Алекса, местной садистки и просто человека с отшибленной башкой, который после терапии стал считать себя девчонкой. Но, согласитесь, господа, девчонка с яйцами — это лучше, чем девчонка без яиц. Он скучал по их прогулкам и раскидыванием прохожих во все стороны, он скучал по тому, как она с наслаждением, а уж тем более с трепетом смотрела, как он насиловал баб. Звук подъезжающей тарахтелки вывел его из дымки воспоминаний. Он с неудовольствием вышел на порог дома. Разделанная бабушка до сих пор ждала. Он увидел перед собой самодовольную рожу Тайлера Дедрена, который тоже метил на зад Алекса. Перетягивать его было весело только поначалу. Потом начала примешиваться ревность. Алекс в восторге от обоих. — Отстань от Алексы, — заявил Тайлер на фоне своих наци. — У тебя есть целая куча придурков, которые тебе верят. Сам, короче, отстань, — безэмоционально, а уж тем более для виду, потянул окровавленный Бейтман. Мысли о бабушке все еще его отвлекали. — Она сказала, что любит тебя, думая, что любит тебя! — сам не поняв, чего отмочил, произнес Дерден. Известное дело, Патрик оставался сигмой. Он верил, что любовь — это что-то из высшей математики, а он не умел решать уравнения с буквами. Хоть и сигма, но разбираться в такой науке как математика в данный момент не модно. И вообще, мысль о разделанной бабушке ему была по вкусу намного больше. — Да она не может любить меня! — сказал Бейтман, соврав таким образом, что понял смысл слов. Когда две жоские альфы дерутся за омежку, всегда происходит коллапс. Жидкая омежка Алекс между тем выбежал и крикнул во всю силу своих легких: — Да я люблю тебя-я-я-я-я! И залился слезами. Удар безусловно жоский, как и альфы, которые его прижали к ответу. Он считал себя омежкой потому, что не смог выдержать всех тех пыток, что ему преподносили в Центре Оздоровления. При одном звуке симфонии Бетховена его корежило так, словно из него демон выселялся. Считать себя бабой было намного проще. Потому что известно от инцелов: все бабы — говно, которое сыплется от пыток. Квантовая запутанность этого рассказа, который веду я, Рассказчик и летописец дел Тайлера, движется к бесконечности. Тайлер заскучал и пошел в сторону от идиллии, где фембой-Алекс начал цепляться за окровавленного Бейтмана и заботливо курлыкал между делом: — Давай же на труп бабки надрочим. Я знаю, тебе это нравится. Тайлер заедал горе щелочью несколько недель подряд, говоря, что мыло — это отстой. А потом узнал, что Алекс в припадке страсти съел лицо Бейтмана, когда тот рубил на части бабку-проститутку. После чего в прямом противостоянии пристрелил Тайлера, потому что это показалось ему смешным. В тот момент во всю играл Бетховен, а я так и не понял, чего у меня, рассказчика, прострелена щека.