О принцессах в высоких башнях.

      «Она ребёнок. Подросток. Все они — склочные и буйные. Эмоциональные, плаксливые, активные...», — подумала Тисс. И тут же почувствовала, как всё в ней противится этой мысли. Одёрнула саму себя: «Она имперка. Не просто имперка, а дочь императора. Её слово многого стоит во дворце...»       Но что мешало Лаимир совмещать эти статусы? Почему она не могла быть одновременно и всего лишь склочной девушкой, и ро'одской принцессой? Сама Тисс была многогранной: светская девушка. Эсшайка. Фрейлина принцессы. Боевая магичка. Первая наездница. Всего лишь эльфийка, желающая иметь свой укромный уголок в этом мире.       Что мешало Лаимир быть всего лишь эльфийкой, желающей тепла? Её жизнь была длинной, спокойной, о д и н а к о в о й. Во дворце, ограниченная его стенами и собственной статусностью — точно скучной и пресной. И в юном возрасте немудрено было быть капризной, любознательной, тянущейся к эльфам, которых не сковывали какие-то запреты — к эльфам свободолюбивым. Как Гриаран. Как... она сама?       «Вы мне тоже очень нравитесь, дорогая», — всплывает в мыслях невольно. Отягощает душу осознанием: нравится, потому что принцесса завидует свободе отстаивать себя. Потому что гордая, известная своим буйным нравом принцесса сама хочет сказать «нет» тем, кому не может — своим палачам и наставникам, императору, брату... Потому что хочет тепла и понимания, а Тисс — сердобольная и излишне эмпатичная, пожалевшая даже глупую горничную, — может это ей дать, не испугавшись статуса.       — Помочь? — срывается с губ слишком резко и слишком громко в тишине дворцовой комнаты. Принцесса не оборачивается, не вздрагивает — гордая даже сейчас, не забывающая ни о своём статусе, ни о правильной осанке. Сверкает солнечный зайчик — Тисс щурится, а в следующий момент понимает, что Лаимир смотрит на неё через маленькое ручное зеркало. Глаза у принцессы уставшие. Красные.       — Надо же, леди эя Вэдтри. У вас талант оказываться рядом тогда, когда мне нужна помощь. Уж не вы ли насылаете на меня беды в надежде получить протекцию? — усмешка выходит кривой, фраза — дрожащей и с заметной хрипотцой. Но она всё равно колючая даже сейчас — так, пожалуй, и подобает розе.       Согласия Тисс не слышит. Отказа — тоже, потому ступает ближе, звонко ударяя каблуками туфель о мраморный пол. Принцесса не уходит, маленькое зеркало ложится на подлокотник дивана с тихим стуком.       — Моих запасов магии не так много, чтобы тратить их на подобные дела, — отвечает она спокойно, присаживаясь на край дивана за спиной принцессы. Осмелев, продолжает: — К тому же, я нравлюсь вам и так.       Из груди Лаимир вдруг вырвался какой-то странный звук, отдаленно напоминающий сразу несколько: надломленный смех, прискорбное карканье ворон и треск разбиваемого стекла. Тонкие плечи затряслись — и руки, надёжно спрятанные за элегантными перчатками, легли на них раньше, чем в голове созрела мысль; легли в каком-то почти инстинктивном, бездумном порыве успокоить. Согреть, утешить, стабилизировать — привести обратно в состояния покоя и гордой, едва заметной взгляду невнимательного зрителя и ненавязчивой, сосредоточенной напряжённости.       — Да, дорогая, — на выдохе. На вдохе она поддалась назад и легла спиной на грудь Тисс до ужасающего доверчиво и до неправильного легко. Миниатюрная голова утяжелила плечо, нос — коснулся открытой шеи, пуская мурашки. — Вы нравитесь мне. Очень, очень нравитесь, знаете? Вы просто прелесть... У людей есть такое абстрактное понятие — «душка». Они называют так людей, которые им близки по душе или просто кажутся милыми. Душка, милашка, стесняшка... Всё это — свойственные по большей части простолюдинами слова. Просторечные и не имеющие ничего общего к эльфийскому или, уж тем более, высокоэльфийскому языку. Даже к простому людскому наречию, которым общаются аристократы между собой, они имеют мало отношения.       Её речь прервалась ненадолго: Лаимир заёрзала, устраиваясь удобнее и меняя положение так, чтобы оказаться Тисс лицом к лицу, но — не ускользать из неловких, невольных объятий.       — И вам, как эсшайке, такое слово точно не придётся приятным, да? Но вы душка, леди эя Вэдтри. Я не встречала никого, кто столь ярко откликался бы в моей душе.       Говорила она серьёзно или лукавила — Тисс не знала. Не могла угадать по взгляду опухших глаз, не смела возлагать надежды или порадоваться этой возможности. До сих пор симпатии представителей рода эя Эйни ей доставляли мало приятного...       — Вам нравится, что я диковинна. Приятно думать, что дикарка старается вам угодить и склоняется перед вашим авторитетом, — слова были горше полыни и острее лезвия меча, но она всё равно позволила им быть произнесёнными. Позволила себе эту дерзость, потому что на самом деле знала — Лаимир её простит.       — Думаете? Напрасно. То есть... — дыхание сбилось: выдох получился растерянным и даже смущённым. Смущённая, уставшая принцесса с заплаканными глазами — за один только взгляд на неё могли казнить. Тисс не отводила глаз. Лаимир, набрав в грудь побольше воздуха, продолжала:       — Мне не так важно ваше происхождение. Среди придворных дам найдутся представительницы разных рас... Народов. Родов. Вас отличает не то, что вы, дорогая, дикарка, а то, что ваша дикость не мешает вам быть душкой. Вам не нужна моя протекция: вы уже добились благосклонности моего брата и отца. Но вы ко мне добры, внимательны, отзывчивы. Не боитесь меня, словно я — неугасающий огонь. И при этом не перечите. Уставшая и после дороги, приходите развлекать меня и мою свиту фокусами с гадальными рунами, едва успев восстановить запасы магии. Огорошенная внезапным выездом всем двором, всё равно бросаетесь помочь мне с платьем, даже видя, как все окружающие испуганно шарахаются... Вы просто душка. У вас есть характер, волевой и жёсткий: подумать только, вы отказали самому императору!.. На моей памяти на подобное решилась лишь Гриаран, и та — изящно, играючи. По-шутовски. Не напрямую...       В быстрой речи Лаимир возникает короткая пауза: воздуха в лёгких не хватает, нужно ещё раз вдохнуть и... Резко выдохнуть, когда леди эя Вэдтри вдруг тихо, точно сознаваясь в самом страшном своём секрете, произносит:       — Я отказалась императору дважды. В казни. И в постели.       На миг комната погружается в пугающую, жуткую тишину: замирают не только птицы и ветер за окном, проваливается куда-то в ноги сердце и останавливается дыхание — столь страшны слова, сейчас произнесенные. Столь ужасен их смысл. А затем всё наполняется ещё одной волной смеха принцессы; теперь — звонкого и высокого: вороны больше не гаркают, посуда — не бьётся. Переливаются и звенят колокольчики, хихикают лесные духи.       — Вот! Вот об этом я и говорю, моя дорогая. Вы поразительны. Вы удивительная девушка... Вы не та, кто вдохновляет на подвиги. Вы — та, кто эти подвиги совершает, и это меня так поражает и так манит. Как может в таком хрупком цветке прятаться столько силы?       Жалкая эсшайская кукла замерла в смятении; жалкая эсшайская кукла была всего лишь фигурой на этой шахматной доске. Знала прекрасно: её используют. Имперцы, соотечественники — это было очевидным и почти не болезненным. В первую очередь она эсшайка. Во вторую — магичка. В третью — наездница... И только где-то на задворках был один простой факт: она эльфийка. Она хрупкий цветок. Она растение: корни её плотно и крепко уходят в землю, ствол её не сломается и только станет сильнее, шире от надвигающихся гроз. Но соцветия хрупкие. Нежные. Достойные того, чтобы их любили и оберегали... Достойные ли?       — Ваше Высочество, через камни могут прорасти только сорняки. Хрупким цветам в суровых условиях не выжить, — шёпотом напоминает Тисс и отводит взгляд. Не делала этого никогда ранее: не стоя под пристальным взглядом треклятого Фоэльха, не сидя за одним столом с принцем, не разговаривая с Нариальмом в не таких уж и тщетных попытках поладить... Делает это сейчас, чувствуя на себе мягкие — такие нежные и не обремененные тяжкой работой — руки, ненавязчиво обвивающие всё крепче. Точно змеиное кольцо, из которого потом не выбраться; и взгляд даже заплаканных глаз всё равно хищный, жадный: взять всё до последней капли, забрать себе, ни с кем не делиться и доказать этим свою значимость, оказаться лучше кого-то... — Хрупкие цветы растут в тепличных условиях. На полях и в лесах растут те, что могут выжить в разных условиях: в зной и в грозу, спрятаться семенами на зиму и отцвести заново весной... А те, что растут в садах и при дворе — цветы по истине ломкие и нуждающиеся в уходе. Это те цветы, о букетах которых грезят простолюдинки, и те, семенами которых обмениваются престарелые аристократки. Они красивые и нежные — они радуют глаз и приятно пахнут. Ради таких цветов совершают подвиги, если вы понимаете, о чём я.       Снова звучит мелодичный перезвон колокольчиков — Лаимир успокоенно прикрывает глаза, и хватка её теряет свою настойчивость и вязкость. Воздух, до того искрящийся непонятным напряжением, становится легче, мысли — понятнее.       — Вы ведь тоже росли при дворе, леди эя Вэдтри. Отчего же вы сорняк, а не прекрасный цветок? Ох, поверьте мне: доселе я не встречала настолько прелестных сорняков.       — Дворцы Ро'од и Эсшая отличаются...       — О, да. Размером — уж точно, — хмыкает Лаимир, и Тисс понимает, что не может сдержать весёлого, и с к р е н н е г о смешка. И, подбадриваемая им, принцесса продолжает: — Я видела, как вы оглядывали малый зал. За вами занятно наблюдать.       — Не пугайте меня, Ваше Высочество. Мне достаточно роли занимательной зверушки для одного из представителей императорского рода.       — «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь»? Не волнуйтесь, Тисс. Для меня вы нечто большее, чем занимательное зрелище. Я не считаю вас всего лишь развлечением. Вы... — она замолкает. Тишина накрывает их шерстяным одеялом — тёплым, согревающим, колючим. Секунды замирают, и их умиротворение долго никто из них не решается нарушить. Они просто позволяют этой тишине быть; позволяют подруга подруге смириться с мыслями и успокоиться — после слёз и после откровений. Они позволяют платьям смяться, а рукам — плавным лёгким движением опуститься на чужую кожу. Мягко, нежно, не претендуя ни на что — выражая расположенность, выходящую за грань светской. Выражая не протекцию — дружбу. Надежду на оную.