Мы это не проверяли

Лондонский дождь стучал по стеклянной крыше мастерской с методичностью метронома. Джордж Расселл стоял перед холстом, скрестив руки на груди, и смотрел на закат, который написал вчера. Слишком сладкий. Слишком правильный. Как открытка из супермаркета. Он ненавидел, когда получалось «правильно». — Пап? — Кими появился в дверях, вчерашняя причёска напоминала гнездо, свисавшее на глаза. — Ты похож на пугало, — не оборачиваясь, сказал Джордж. — Иди причешись. — Да норм всё. — Кими зашёл, плюхнулся на старый диван у стены, вытянул ноги. — Слушай, мне нужны деньги на школьный проект. — Какой проект? — Ну... по искусству. Надо материалы купить. Джордж медленно повернулся. Посмотрел на сына. Кими выдержал взгляд три секунды — рекорд для последнего месяца — и дёрнул плечом. — Ладно, не по искусству. По химии. Но материалы реально нужны. — А враньё — это тоже часть проекта? Кими промолчал, уставившись в пол. Джордж заметил, как сын нервно крутит край свитера — того самого, зелёного, дырявого на локте, который Макс выбросил дважды, а Кими оба раза достал из мусора. — Ты не спал сегодня, — сказал Джордж. Не вопрос — утверждение. — Спал. Просто плохо. — Кими. — Что «Кими»? Я ничего не делал. Можно я пойду? Он вскочил, но в этот момент с лестницы раздались шаги — тяжёлые, ровные, без спешки. Макс Ферстаппен не ходил быстро по дому. Он ходил так, будто всегда точно знал, куда идёт, и не видел причин тратить лишнюю энергию. Вошёл в мастерскую, бросил ключи в миску у входа, скинул промокшее пальто на вешалку. Сегодня он ушёл на работу в шесть утра — совещание с голландским офисом. Сейчас было девять, и он выглядел так, будто уже прожил целый день. — Привет, — сказал Макс, мельком глянув на холст. — Слишком оранжевый. — Я знаю, — ответил Джордж. — Привет, пап, — буркнул Кими, делая шаг к выходу. — Стой. — Макс даже не повысил голос. Просто сказал «стой» — и сын замер. Макс подошёл ближе, чуть склонил голову, разглядывая лицо Кими так, будто изучал дефект на детали. — Твои зрачки. Дай посмотреть. — Всё нормально с моими зрачками. — Я не спрашиваю. Я смотрю. Кими дёрнулся, но Макс уже взял его за подбородок — без жестокости, но так, что не вырвешься. Посмотрел в глаза. Отпустил. — Карман, — сказал Макс. — Пап, правда, ничего... — Кими. Я сейчас очень устал, я не пил кофе, и у меня через час встреча с немецкими партнёрами. Не заставляй меня повторять. Сын закатил глаза — театрально, демонстративно — но полез в карман джинсов. Достал маленький прозрачный пакетик с зеленью и блистер с двумя таблетками. Положил на верстак рядом с тюбиками синей краски. Макс посмотрел на пакетик. Потом на Джорджа. — Ты знал? Это не был крик. Макс вообще редко кричал. Это был ровный, почти спокойный голос, который всегда означал: он уже всё решил. Сейчас он решал, насколько серьёзно провалился контроль. — Я знал, что что-то происходит, — сказал Джордж. — Не знал, что именно. — Ты проводишь с ним больше времени. Ты видишь его каждый день. Я прихожу — он уже в своей комнате или ушёл. Как ты мог не заметить, что он курит траву? — Я заметил, что он изменился. Мы собирались поговорить. — Собирались, — повторил Макс. Кивнул. — Отличный план. Молодец. — Не надо сарказма. — А что мне надо? Похлопать? — Макс провёл рукой по лицу. Только сейчас Джордж заметил, как он выглядит — круги под глазами, щетина, которую не успел сбрить. — Джордж, ему пятнадцать. Пятнадцать. Таблетки. Неважно, что это — экстази или витамин С, чёрт возьми. Он их прячет. Он врёт. И ты... — Макс запнулся, подбирая слово. — Ты слишком хороший. Ты всегда хочешь, чтобы он сам пришёл. Но он не придёт. Он подросток. Он будет врать до последнего, пока не упрётся в стену. — Я не хочу быть стеной. — А я не хочу, чтобы наш сын закончил в реабилитационном центре. Но кого это волнует, да? Повисла тишина. На улице завыла сирена — скорая, где-то в районе Хаммерсмита. Джордж смотрел на свои руки: испачканы в ультрамарине, под ногтями засохшая краска. Руки человека, который неделями может не выходить из мастерской, потому что не может остановиться. Руки человека, который пропустил родительское собрание на прошлой неделе. — Я тоже устал, — тихо сказал Джордж. — Ты думаешь, я не вижу? Я вижу, как он уходит. Я вижу, что он врёт. Но каждый раз, когда я пытаюсь надавить, он закрывается. И я выбирал — быть тем, с кем он хотя бы разговаривает. — Разговаривает? — Макс усмехнулся — без веселья. — Он тебе врёт, Джордж. Это не разговор. Это спектакль, в котором ты играешь зрителя, который верит. — А что предлагаешь ты? Обыск каждое утро? Сдать его в полицию? — Я предлагаю перестать притворяться, что ничего страшного не происходит. — Я не притворяюсь. — Тогда почему его карманы полны этой дряни, а ты стоишь тут и споришь со мной, вместо того чтобы... — Макс резко замолчал. Посмотрел на Кими, который всё это время стоял у двери, сжавшись, но с вызовом в глазах. — Иди наверх. Сядь в гостиной. Не включай ничего. Мы придём через пять минут. — Вы не имеете права... — Кими. — Голос Макса упал на полтона. Это было страшнее крика. — Пожалуйста. Иди наверх. Сын ушёл. Дверь за ним закрылась тихо — без хлопка, без демонстрации. Это было хуже всего. Значит, ему действительно было стыдно. Макс сел на тот самый диван, где минуту назад сидел Кими. Уронил голову в ладони. Джордж никогда не видел его таким — не после смерти отца, не после той ужасной аварии на любительских гонках пять лет назад. — Ты прав, — сказал Джордж, подходя ближе. — Я знал. Не про таблетки, но знал, что он врёт. И я боялся. Думал: если надавлю, он уйдёт совсем. А если не надавлю — может, перерастёт. — Перерастают прыщи, — глухо ответил Макс. — А не зависимость. — Мы не знаем, зависимость ли это. — Мы не знаем, потому что мы не проверяли. Потому что ты не хотел портить с ним отношения. А я — я просто не был рядом. Я на работе. Всегда на работе. Джордж сел рядом. Плечом к плечу. Пахло от Макса потом, дождём и тем голландским кофе, который он пил литрами. — Что будем делать? — спросил Джордж. Макс помолчал. Потом сказал: — Сначала — узнать, что это за таблетки на самом деле. Не спрашивать его, он соврёт. Сдать в лабораторию, есть частные. Потом — поговорить без криков. Я буду говорить. Ты будешь молчать и слушать. Потому что ты слишком мягкий, ты начнёшь его оправдывать. — Я не буду. — Будешь. — Макс поднял голову, посмотрел на мужа. В его глазах не было злости. Была усталость и странная, почти детская растерянность. — Ты всегда его оправдываешь. Потому что он похож на тебя. А я не хочу, чтобы он повторял твои ошибки. — Какие ошибки? — Те, из-за которых ты два года не разговаривал с собственной матерью. Джордж вздрогнул. Макс знал, куда бить. Он всегда знал. — Ладно, — сказал Джордж. — Я буду молчать. Но если ты начнёшь давить слишком сильно — я вмешаюсь. — Договорились. Они сидели в тишине под стук дождя. Джордж заметил, что Макс взял его за руку — просто так, не глядя. И держал крепко, как якорь. Наверху заиграла музыка — что-то шумное, агрессивное. Кими включил на полную, чтобы не слышать их голосов. — Он хороший мальчик, — сказал Джордж. — Я знаю. — Макс вздохнул. — Поэтому мы не имеем права его потерять. Он встал, потянул Джорджа за собой. Вместе они пошли наверх — разбираться с тем, что никогда не показывают в открытках.