Пролог
19 апреля 2026 г., 00:00
Было не так уж много вещей, в отношении которых историки Империи и Союза действительно приходили к согласию, когда речь заходила о последних трёх веках человеческой истории — от запуска Флота Исхода до недолгой оккупации Эль-Фасиля.
Слишком многое разделяло их: века, проведённые в разных культурных традициях, укоренившееся презрение друг к другу и, наконец, вполне понятная психологическая потребность видеть собственную страну если не правой во всём, то по крайней мере более достойной наследницей человечества.
И всё же история рукава Стрельца в галактике Млечный Путь развивалась настолько необычно, что даже представители двух враждующих школ мысли порой были вынуждены признавать очевидное. В частности, то, что если бы не восстание и исход, возглавленный Арлеем Хайнессеном, этот отдалённый край пространства едва ли когда-нибудь стал бы чем-то по-настоящему значительным.
Причина тому была не в случайности, а в самых прозаических социальных и экономических законах. Полуфеодальная эпоха, порождённая Галактической Империей, воспитала знать, стремившуюся держаться как можно ближе к сердцу власти. А сердцем власти на протяжении последних столетий оставалась звёздная зона Вальгаллы и, прежде всего, имперская столица — Один. Конечно, рано или поздно имперцы, вероятно, обнаружили бы оба космических коридора. Однако их освоение, прокладка надёжных маршрутов и уж тем более основание полноценных колоний потребовали бы огромных затрат. Возможно, какие-нибудь молодые и безрассудные дворяне действительно попытались бы устроить там свои небольшие владения, но в глазах имперского двора подобные авантюры выглядели бы захолустьем захолустья — предметом насмешек, а не уважения.
Вероятно, Барлатская звёздная зона со временем всё же была бы открыта, а четвёртая планета её главной системы почти наверняка была бы признана редкой находкой. Она не только обладала пригодной для жизни средой, но и отличалась богатыми ресурсами, а её природные условия были удивительно близки к земному стандарту, так что необходимость в масштабном терраформировании почти отпадала. И всё же даже в этом случае её судьба, скорее всего, оказалась бы скромной. Планета находилась слишком далеко от центра имперского мира, чтобы стать по-настоящему важной.
Историки обычно сходятся в том, что она превратилась бы либо в аграрную колонию с небольшой промышленностью, либо в удалённый курорт для знати, желавшей на время скрыться от суеты и интриг центральных миров. Она осталась бы малозначительной, затерянной на окраине — сноской, туманным названием в имперских навигационных архивах.
Но судьбу этой планеты изменила одна группа беглецов.
Флот Исхода — так впоследствии называли его граждане Союза, и даже имперские историки всё чаще пользовались тем же названием, — ушёл в неведомое пространство. Это было бегство, продиктованное не жаждой славы, а страхом. Те, кого поймали бы, могли надеяться разве что на смерть; и далеко не все считали бы даже её наихудшей участью. Именно это знание гнало их всё дальше от центров имперской власти, туда, где репрессивная машина Империи уже не смогла бы до них дотянуться.
Для людей, переживших полвека скитаний, утрат, несчастных случаев и внутренних раздоров, четвёртая планета системы Барлат стала почти чудом. Здесь можно было остановиться. Здесь можно было жить. Здесь можно было, быть может, даже надеяться на процветание. Они назвали этот мир Хайнессеном — в память о своём первом лидере — и объявили его своим. А затем именно здесь провозгласили создание Альянса Свободных Планет.
Некоторые позднейшие исследователи называли энергию и самоотверженность первых поселенцев почти сверхъестественными; другие — более сдержанно — видели в этом лишь особую форму управляемого отчаяния. Как бы то ни было, Хайнессен стал одним из самых быстрорастущих миров в истории человечества. И к тому времени, когда Союз и Империя наконец столкнулись друг с другом — спустя одиннадцать десятилетий после высадки первых колонистов, — новое государство уже было способно выставить военную силу, которая нанесла Имперскому флоту первое полное поражение за многие столетия.
Война началась прежде всего потому, что Империя не могла признать существование никакой другой человеческой державы, кроме самой себя. С имперской точки зрения именно она одна осталась оплотом человечества после гибели Галактической Федерации. Только она, как считалось, знала, что соответствует подлинным интересам человеческого рода. Только дом Голденбаумов имел право править им. Любое сообщество, осмелившееся существовать самостоятельно, становилось вызовом имперской власти и, следовательно, мятежом. Даже пережив поражение, беспрецедентное по своим последствиям, Империя отказалась признать Союз. Людей рукава Стрельца продолжали считать бунтовщиками, а тех, кто после битвы при Дагоне бежал к ним, — трусами и перебежчиками.
Так были уничтожены последние надежды на мирное сосуществование, и две страны вступили в затяжную, странную, почти непрерывную войну. Год за годом атакующие имперские силы сталкивались с преимущественно оборонявшимися флотами Союза. Каждая новая кампания стоила огромного количества кораблей, неисчислимых ресурсов и бесчисленных жизней.
Годы превращались в десятилетия, но ни одна из сторон не желала уступать. Для меньшего по населению и возможностям Союза содержание всё разраставшейся военной машины становилось всё более тяжёлым бременем. Между тем коррумпированные дворяне, дельцы и торговцы были готовы за баснословную цену продавать противнику технологии, сведения и влияние. Именно из этого сплетения жадности, усталости и отчаяния вырос Феззанский доминион, расположенный в одном из двух космических коридоров, связывавших Орион и Стрелец. Политический и экономический посредник, лишь формально считавшийся имперской территорией, Феззан очень скоро монополизировал значительную часть торговли между Империей и Союзом и стал самым богатым из известных миров — могущественной, хотя и вторичной силой в делах человечества.
За сто пятьдесят пять лет, прошедших с начала войны между двумя враждебными государствами, их флоты столкнулись не менее трёхсот тридцати двух раз. Были потеряны сотни тысяч кораблей. Были потеряны сотни миллионов жизней. Целые звёздные системы превратились в дрейфующие кладбища. И всё же ни одна из сторон не смогла добиться решающего перевеса, и убийства продолжались — во имя того, что с обеих сторон давно уже выродилось в упрямый патриотизм и догматическую веру в собственную правоту.
Однако, как и любой затянувшийся тупик, эта война не могла продолжаться вечно. Рано или поздно одна из сторон должна была дрогнуть. История не знала вечных войн, и в этом, как ни странно, историки Империи и Собза тоже были согласны.
В последние пять лет военные усилия Союза сопровождались почти сплошной чередой неудач. Наступления отражались, оборонительные операции обходились всё дороже, а потери — и в кораблях, и в людях — становились всё тяжелее. Военные расходы, и без того неподъёмные, всё труднее поддавались оправданию и покрытию.
Гражданское население тоже начинало понимать то, что ещё недавно многие предпочитали не замечать: их сторона явно проигрывала войну, которую уже не могла себе позволить. Желание мира росло. Всё чаще звучали голоса, спрашивавшие, не следует ли Союз Свободных Планет попытаться договориться с Галактической Империей хотя бы об условной капитуляции.
Военные и гражданские лидеры Альянса изо всех сил старались успокоить общество, но сделать это становилось всё труднее. Растущий догматизм, появление экстремистских группировок, которые правительство не желало или не могло остановить, и общее социальное истощение подтачивали страну изнутри. Союзу была необходима победа — любая победа, — чтобы вернуть хотя бы видимость утраченного импульса.
И именно тогда из Феззанского доминиона пришли разведданные: Империя вновь привела в движение сравнительно крупный флот. Возглавлял его молодой выскочка по имени Рейнхард фон Лоэнграмм, ещё совсем недавно носивший фамилию фон Мюзель. Именно по его вине, как считали многие, была проиграна последняя битва с Империей.
«Случайность, не более того», - говорили адмиралы Союза. - «И теперь у нас есть шанс»
Военные и гражданские руководители отправить крупный флот что бы уничтожить юнца.
Тогда, уверяли некоторые, они получат сразу две награды: столь нужную им победу и голову мальчишки, который осмелился выставить их всех в смешном свете.
Так Звёздный Флот Союза Свободных Планет собрался вновь — почти единодушно уверенный, что именно эта битва, именно это столкновение положит конец череде поражений. А если кто-то и призывал к осторожности, если кто-то и говорил, что недооценивать противника опасно, — что ж, скептики находятся всегда. В конце концов, Рейнхард фон Лоэнграмм наверняка был не более чем избалованным любимцем судьбы, игравшим в войну; его успехи, как полагали многие, были либо преувеличены, либо обязаны простой удаче. Стоило ему столкнуться с опытными командирами флота, которые сосредоточат всё внимание на нём одном, — и он, как уверяли некоторые, рассыплется без особого труда.
Таково было преобладающее настроение в армии Альянса.
Очень скоро им предстояло пожалеть о собственной самоуверенности.
19 Декабря. 795 год Универсального Календаря.
Космопорт имени Эдвардса, Хайнессен
Вся эта показная военная мишура не приносила, по мнению Яна Вэньли, ровным счётом никакой пользы.
На огромных площадях космопорта собрали тысячи людей. Они махали флагами, держали транспаранты, выкрикивали лозунги и провожали военных так, словно речь шла не об отправке трёх флотов на сражение, а о начале всенародного праздника. Ян ещё мог понять подобные церемонии, когда солдаты возвращались домой. Тогда в них был хоть какой-то смысл: люди, пережившие бой, потерявшие товарищей и не раз заглянувшие смерти в лицо, действительно нуждались в том, чтобы увидеть родные лица, услышать живые голоса, почувствовать, что они наконец снова дома. В такие минуты шум толпы, цветы, музыка и слёзы имели значение. Всё это говорило человеку: ты выжил, ты вернулся, теперь можно хотя бы ненадолго перестать ждать следующего выстрела.
Но сейчас всё было наоборот. Солдаты не возвращались. Их отправляли туда, откуда многие уже не вернутся.
Обычно космопорт имени Эдвардса вообще не использовался для переброски крупных военных соединений. Для этого существовали специальные пусковые комплексы при Центре стратегического планирования, построенные именно затем, чтобы не парализовать гражданскую инфраструктуру. Космопорт задействовали разве что в экстренных случаях — например, когда после тяжёлого боя требовалось срочно принимать транспорты с ранеными, перебрасывать медицинские грузы и использовать все доступные мощности без оглядки на убытки. Любая серьёзная остановка гражданских перевозок отражалась на торговле, снабжении и расписании десятков смежных служб. Ян не особенно любил экономику, но даже он понимал, что простой такого объекта обходится государству недёшево.
Однако в этот день никто, похоже, не думал ни о логистике, ни о расходах, ни о здравом смысле. Космопорт превратили в декорацию для политического спектакля.
Если бы христианство всё ещё существовало как живая религия, Ян, пожалуй, сказал бы, что здесь одновременно решили отметить Рождество, Новый год и какой-нибудь особенно прожорливый торговый фестиваль. Настолько велик был ажиотаж вокруг отправки флота в “решающую” и, как уверяли все газеты, почти уже выигранную кампанию. Воздух звенел от возбуждения, громкоговорители надрывались в патриотическом восторге, а лица большинства, собравшихся выражали не тревогу, а жадное, почти детское ожидание зрелища.
Военный оркестр непрерывно исполнял гимны, марши и бодрые патриотические увертюры. Между потоками людей сновали торговцы, продававшие попкорн, хот-доги, сладости, ленты в национальных цветах, миниатюрные флажки Союза и даже дешёвые сувенирные модели боевых кораблей. Дети размахивали бумажными вымпелами и, сидя на плечах у отцов, с восторгом пытались разглядеть уходящие транспорты. Подростки фотографировались на фоне колонн офицеров с таким выражением лиц, будто присутствовали на концерте популярного оркестра. Молодые женщины смеялись, поправляли волосы перед объективами, а потом вдруг принимали заранее приготовленные торжественные позы, чтобы кадр получился “историческим”. Пожилые патриоты с влажными глазами говорили в камеры журналистов о долге, судьбе республики и скорой победе.
Конфетти взлетали в воздух яркими облаками, и ветер разносил блестящие клочки бумаги по посадочным зонам, по перронам, по плечам солдат, по сапогам офицеров и даже по служебным машинам технического персонала. Где-то лопались праздничные заряды, осыпая толпу серебристыми и синими лентами. Над проходами были натянуты огромные полотнища с лозунгами: «К Победе!», «Триумф Союза близок!», «Сокрушим Империю!». Некоторые из них были украшены столь щедро, что больше напоминали вывески ярмарочных павильонов, чем государственные транспаранты военного времени.
Если быть совсем точным, это уже и была ярмарка.
Не хватало только клоунов, фокусников и мимов — и тогда Ян, пожалуй, признал бы окончательно, что подготовка к крупной военной операции превратилась в настоящий балаган. Хотя, если подумать, и без них всё было достаточно близко к этому. На временных помостах уже выступали какие-то второразрядные певцы с патриотическими куплетами; ведущие, стараясь перекричать музыку и гул толпы, объявляли имена командующих так, будто представляли публике участников праздничного парада; дети тянули родителей к тележкам с закусками; репортёры с натренированным воодушевлением ловили наиболее удобные ракурсы, где форма блестела бы ярче, а улыбки выглядели шире. Даже лица чиновников, прибывших произнести несколько слов на прощание, светились той особой самодовольной важностью, какая появляется у людей, твёрдо уверенных, что история уже решила закончиться в их пользу.
Ян смотрел на всё это с усталой отстранённостью историка, случайно попавшего внутрь плохо поставленной агитационной пьесы. Ему казалось, что собравшиеся здесь люди путают войну с театром, а отправку флота — с премьерой. Слишком многие уже мысленно праздновали победу, которой ещё не было. Слишком многие вели себя так, словно космос заранее обязан уступить газетным заголовкам, парламентским речам и правильному настроению толпы.
Где-то позади, у ограждений, действительно происходило единственное, что выглядело на своём месте. Военные прощались с родными. Кто-то обнимал жену слишком крепко и слишком долго; кто-то, смущаясь, гладил ребёнка по голове; кто-то торопливо улыбался, будто хотел оставить о себе именно такое воспоминание. Молодой мичман, совсем ещё мальчишка, пытался шутить перед матерью, а та кивала и улыбалась в ответ с тем обречённым выражением, которое невозможно перепутать ни с чем другим. Пожилой старшина, уже, должно быть, не впервые уходивший в бой, молча стоял рядом с женщиной своих лет, и оба они ничего не говорили, потому что всё нужное, вероятно, давно было сказано.
Эти люди, по крайней мере, не играли.
Остальное же напоминало Яну один из тех старых исторических эпизодов, которыми так любили украшать школьные учебники: столица шумит, оркестры гремят, толпа требует победы, политики улыбаются, газетчики пишут о славе — а через несколько дней или недель выясняется, что у космоса, как и у истории, весьма скверная привычка не считаться с чужим хорошим настроением.
Ян перевёл взгляд на транспорты и на чёрную глубину за стеклом верхних куполов терминала. Там, за всей этой музыкой, за конфетти, за запахом дешёвых сосисок, за патриотическими речами и праздничной суетой, начиналось пространство, которому было совершенно безразлично, под какие гимны люди летят умирать.
И, пожалуй, именно это раздражало его больше всего.
- Не очень-то вежливо так задумываться, коммодор, — произнёс молодой голос с мягкой, но явной укоризной.
Немного мрачноватая задумчивость Яна рассеялась. Он отвёл взгляд от праздничного шума и снова посмотрел на подростка, стоявшего прямо перед ним по другую сторону стального барьера, отделявшего гражданских от военных.
Юлиан Минц смотрел на него чуть раздражённо, и в его взгляде было куда больше взрослой серьёзности, чем можно было ожидать от мальчишки, которому ещё не исполнилось и четырнадцати. Светловолосый, с большими карими глазами, в которых уже читался острый и решительный ум, он обладал той ясной, открытой внешностью, которая, как был уверен Ян, однажды обеспечит ему немалый успех у женщин.
Самому Яну о подобном успехе говорить не приходилось. Нельзя было сказать, что он был некрасив — вовсе нет. Синие глаза, чёрные волосы, лицо, в котором, несмотря на фамилию, почти не осталось ничего азиатского: внешность досталась ему от матери, которую он знал главным образом по фотографиям да чужим рассказам. Всё это сочеталось с вполне крепким, но ничем особенно не выдающимся телосложением. Однако книжный склад характера и врождённая рассеянность делали его кем угодно, только не любимцем дамского общества.
Впрочем, одно исключение всё же было.
Убедившись, что вновь завладел его вниманием, Юлиан тихо вздохнул — с таким видом, будто его терпение подвергалось серьёзному испытанию. Двадцативосьмилетний Ян, самый молодой коммодор в новейшей истории Альянса, внезапно почувствовал себя школьником, которого отчитывают за плохое поведение. За почти два года, прошедшие с тех пор, как он официально взял Юлиана под опеку, к этому ощущению он уже успел привыкнуть. Белокурый подросток обладал поистине врождённым талантом заботиться о других.
Ян скорее почувствовал, чем увидел, понимающие и насмешливо-добродушные взгляды, которыми обменялись двое его старейших друзей, наблюдая эту слегка сюрреалистическую сцену. Но Юлиан ещё не закончил.
- Коммодор, и пока вы будете на передовой, пожалуйста, не забывайте нормально есть, — назидательно произнёс он с почти покровительственной добротой в голосе. — Даже если вы заняты, толку от этого не будет, если вы питаетесь кое-как.
Ян невольно подумал, сколько сейчас матерей и жён говорят своим сыновьям и мужьям почти те же самые слова. Впрочем, ему случалось получать и куда более странные наставления, так что он поступил так, как обычно поступал, когда его безобидно донимали: просто пожал плечами.
- Всё в порядке. На этот раз я и работать-то особенно не собираюсь.
«Потому что адмирал Паетта всё равно никого не слушает,» — мысленно добавил он, но вслух этого не сказал, лишь криво улыбнулся своему подопечному. Юлиан, впрочем, явно не поверил. И Ян не мог его за это винить. Он и правда имел неприятную привычку забывать о еде.
- Жан-Поль... — негромко, чуть запнувшись, произнёс рядом женский голос.
Ян невольно повернул голову вправо — туда, где находилось единственное исключение в пустыне, именовавшейся его личной жизнью.
Там стояла Джессика Эдвардс — красивая женщина его лет, с короткими светлыми волосами и глазами цвета морской воды, чуть отливающими зеленью. Она смотрела на такого же светловолосого мужчину, в чьих карих глазах всегда жило упрямое стремление видеть в мире светлую сторону.
Её звали Джессика Эдвардс, и Ян любил её с того самого дня, как впервые увидел.
А мужчина рядом с ней был Жан-Поль Лапп — его старейший друг, тот самый человек, чья поддержка когда-то значила для него так много в Академии офицеров. Лапп тоже любил Джессику и, зная о чувствах Яна, всё же нашёл в себе силы попросить у него разрешения на брак.
Независимо от того насколько это было больно Ян даже не думал отказать своему другу Жан-Поль был стабильным человеком, который мог дать Джессике счастье, когда Ян был больше книжным червем что был не очень опрятен в обычной жизни и мог быть только обузой для Джессики. Он не являлся тем мужчиной с которым можно было построить что-то стабильное.
- Не делай такое лицо Джессика, это будет легкая победа. Правда Ян? – Жан-Поль пытался разрядить тяжелый момент расставания, и подбадривал свою невесту. Проблема в том, что он вовлек в это Ян, который сам пребывал в раздумьях относительно того какая это битва. У Венли было правило – не верить пропаганде, и он выдел как сражается Рейнхард фон Лоэнграмм, он был умен, талантлив, и обладал преданными подчиненными. Они несколько раз сходились в бою, Ян даже держал его в заложниках… Точнее своим кораблем держал в заложниках корабль Рейнхарда что позволило силам флота Союза отступить в одной из битв. И он не знал насколько легка будет битва.
Но вот в данный конкретный момент нормы этике обязывали его поддакнуть Жан-Полю что и сам понимал – случится может что угодно. И ни одна битва не является легкой.
Что он и сделал. Только Юлиан сместился к нему, приемный сын не был обманут ложью Яна.
После чего Жан-Поль поцеловал свою невесту, и они стал обсуждать дом в котором будут жить. Несмотря на боль что причиняла это сцена Ян выдержал и просто поддержал своих друзей.
И вот они идут на посадку.
- Жан-Поль, Венли, вы ведь вернетесь в целости и сохранности? – Спросила Джессика.
- Конечно.
Пока они шли, Ян невольно думал о том, что почти все вокруг были уверены в лёгкой победе. А такая уверенность, как подсказывала история, почти неизбежно рождала опасную самонадеянность. Царившая вокруг атмосфера карнавала делала это особенно очевидным.
По-видимому, эти мысли слишком ясно отразились у него на лице, потому что Лапп тут же вмешался:
- Что такое, Ян? Тебя что-то тревожит?
Иной офицер, возможно, счёл бы фамильярность, с которой лейтенант-коммандер обращался к коммодору, неуместной. Но Ян никогда не придавал особого значения ни воинскому этикету, ни, если уж на, то пошло, самой военной службе как таковой. Он уж точно не собирался позволять уставным условностям встать между собой и Лаппом. И был благодарен другу за то, что тот, со своей стороны, ничуть не тяготился тем, что карьера Яна взлетела выше и быстрее его собственной.
Когда Джессика и Юлиан отошли достаточно далеко, чтобы не слышать их разговор, Ян всё же позволил себе немного откровенности.
- Даже если у нас вдвое больше сил, чем у противника, это ещё не значит, что мы не можем всё испортить, — тихо сказал он. — А если мы допустим крупную ошибку...
Он не договорил, но Лапп, разумеется, понял его с полуслова. Теперь в его голосе уже не было прежней лёгкости.
- Тогда никто не поручится, что мы вообще победим.
- Именно.
«Если вообще победим», — подумал Ян, но вслух этого не произнёс. Он был почти уверен, что Лапп подумал о том же самом. Просто некоторые вещи лучше оставлять невысказанными.
Однако, верный себе, Лапп почти сразу разрядил повисшую тяжесть своей неизменной бодростью.
- Да брось, если с нами Герой Эль-Фасиля, победа всё равно неизбежна! — весело заявил он, хлопнув Яна по спине и с привычной лёгкостью употребив прозвище, под которым того знали уже семь лет. — Всё будет хорошо. Просто отлично!
И Ян, несмотря на свои сомнения, всё-таки улыбнулся. Возможно, Лапп был прав. Возможно, Рейнхард фон Лоэнграмм вовсе не представлял той угрозы, какой Ян опасался его считать. Ян и прежде ошибался.
Просто беда состояла в том, что слишком уж часто он оказывался прав — и именно это мешало ему так просто выбросить тревогу из головы.
Они уверенно двинулись дальше, к шаттлам, которым предстояло доставить их в разные места. Яна ожидал флагман Второго флота, «Патрокл», а Лаппа — «Пергамон», флагман Шестого. Поскольку шаттл Яна стоял ближе, часть пути они прошли молча, в той спокойной тишине, что бывает лишь между людьми, которым уже не нужно заполнять молчание словами.
Они с Лаппом были друзьями больше двенадцати лет и хоть расстояние часто могло разрушать дружбу, у них были прекрасные отношения, хотя длительное время порознь печалило обоих.
Лапп никогда не жаловался что его отправляли на дальние посты и тот был простым лейтенантом-коммандером, когда Ян был коммодором. Ян всегда оказывался не в то время и не в том месте от чего мог отличиться, благодаря удаче. Это и сделало его коммодором в 28 и скорее всего он станет так контр-адмиралом к 30. А если его убьют, тогда сразу будет двойное повышение и он станет вице-адмиралом посмертно.
Что бы понять всю разницу между Яном и Лаппом стоит понять иерархию военных чинов в Союзе Свободных Планет.
Из Академии все выпускаются младшими лейтенантами, следующее звание лейтенант. После него идет лейтенант-коммандер, как раз звание Лаппа, Ян стал лейтенант-коммандером за первые 6 месяцев службы вне Академию, благодаря спасению Эль-Фасиля.
После лейтенант-коммандера, идет коммандер, капитан, и вот звание Яна – коммодор. Разница в два звания, так же коммодор считается самым низким флаг-офицерским званием с правом командование целыми подразделениями флота.
После него идет контр-адмирал, вице-адмирал, адмирал и адмирал флота. На самом деле Ян и не планировал получать все возможные звания. Никогда не планировал, просто сколько времени он никак не может уволиться из армии.
Все его достижение цепь случайностей.
Всё началось с Эль-Фасиля. Тогда ещё совсем молодой офицер, на которого попросту свалили безнадёжную задачу, он сумел организовать эвакуацию трёх миллионов человек, пока старшие по званию думали прежде всего о собственном спасении. За это его сразу повысили на два чина и наградили прозвищем, от которого Ян с тех пор так и не смог отделаться: Герой Эль-Фасиля. Потом были годы штабной службы, операции, в которых он оказывался полезнее своих непосредственных начальников, удачные решения, принятые в тех обстоятельствах, где любой другой предпочёл бы действовать по уставу и проиграть. Ян не был любимцем парадов, не выглядел прирождённым полководцем и никогда не стремился к славе, но именно это странным образом и делало его опасным: он думал, когда другие повторяли лозунги, и сомневался там, где остальные уже праздновали победу.
Лапп не жаловался на то что его друг стал великим героем. Ян, со своей стороны, никогда не испытывал к Лаппу ни обиды, ни скрытой зависти из-за того, что со временем тот занял в жизни Джессики куда более важное место, чем он сам, и в конце концов стал человеком, которого она полюбила и за которого согласилась выйти замуж. Лапп просто лучше подходил для того, чтобы сделать её счастливой. А чувства вроде злости или мелочной ревности были слишком чужды натуре Яна. Боль он, конечно, знал. Но никогда не позволял ей превратиться в горечь.
Они остановились у движущейся лестницы, ведущей к огромному шаттлу, который должен был доставить Яна на корабль. На короткое мгновение оба замерли. Затем Лапп повернулся к нему и протянул руку — просто, по-дружески, без лишних слов.
- Ну, даже если всё каким-то образом пойдёт наперекосяк, мы всё равно выберемся из этого живыми, — сказал он с такой искренней убеждённостью, что спорить с ним было бы почти неприлично.
У Яна, во всяком случае, не нашлось бы для этого ни слов, ни желания.
Он крепко пожал руку друга.
- Верно, — ответил он, стараясь вложить в это слово столько уверенности, сколько только мог из себя выжать.
Они обменялись короткими кивками. Лапп махнул ему на прощание, развернулся и быстрым шагом направился к своему шаттлу, который ждал чуть дальше по перрону.
Ян ещё несколько секунд смотрел ему вслед, а потом ступил на лестницу, позволив ей понести себя вверх. В голове всё ещё звучали слова, которые Лапп совсем недавно говорил Джессике:
На этот раз это будет лёгкая победа. Правда, Ян?
Какая-то часть его очень хотела, чтобы так и оказалось. Но тактик в нём, как и историк, слишком хорошо помнил рискованный, агрессивный, но вместе с тем по-настоящему изобретательный стиль того белого имперского корабля — и то, что его командующий сумел сделать в Четвёртой битве при Тиамате всего несколько месяцев назад.
Нет, он не мог быть уверен.
И почти не сомневался, что Лапп, несмотря на весь свой неизменный оптимизм, в глубине души тоже не был.
***
Отец Яна Вэнли, Ян Тайлун, был известен среди многочисленных коммерсантов Союза Свободных Планет своим разумом и хитростью. Под приветливой улыбкой и привлекательной внешностью скрывался эффективный и изворотливый ум коммерсанта, который со временем позволил своему обладателю проделать путь от хозяина одного-единственного корабля до владельца огромной коммерческой корпорации. И он не собирался останавливаться на достигнутом. - Всё дело в том, что я люблю деньги, – ответил он как-то приятелям, когда они начали расспрашивать его о секрете успеха. – А деньги, если не оставлять их лежать без дела, сами вырастут. Вкладывайте медь в серебро, а серебро в золото, вот и весь секрет! Он сказал это вполне серьёзно, так что, по-видимому, действительно так считал. Тем не менее, этот его ответ привёл к тому, что его прозвали «Выращивателем Денег». Человек, придумавший это прозвище, наверняка сделал это не из добрых побуждений, но Ян принял его с удовольствием. Помимо торговли, Ян Тайлун был так же известным антикваром. Его дом был полон старинных картин, скульптур, керамики и других произведений искусства докосмической эпохи. Всякий раз, возвращаясь домой с работы, он находил время, чтобы позаниматься своей коллекцией. Возможно, его хобби, привычка выбирать лучшие среди произведений искусства, наложило свой отпечаток и на другие стороны жизни. Он развёлся с первой женой, неумной и расточительной женщиной, и женился во второй раз, на признанной красавице, вдове военного. Вскоре у них родился сын, Вэнли. Когда пришло известие о рождении сына, Тайлун полировал античную вазу в своей мастерской. Услышав новость, он неохотно поднял голову и проворчал: - Вот умру – и вся моя коллекция достанется этому парню… – и с этими словами вернулся к своему занятию. Когда Яну Вэнли было пять лет, его мать умерла. Сердечный приступ неожиданно прервал её жизнь. Тайлун с трудом поверил в смерть этой ещё молодой и здоровой женщины. В тот момент он как раз снова занимался со своей коллекцией. Услышав страшную новость, он выронил из рук статуэтку в виде бронзового льва. Подняв его, он пробормотал слова, которые привели в ярость родственников жены, когда им их передали: - Слава богу, это не было что-то хрупкое. Ян Тайлун потерял двух жён, с одной его развела жизнь, с другой – смерть. Жениться в третий раз он не собирался. Поначалу сына воспитывала горничная, но так как это отнимало слишком много её личного времени, то она запротестовала. Тогда отец стал просто брать маленького Яна Вэнли к себе, и они вместе чистили антиквариат. Однажды родственники его покойной жены пришли к ним в гости и были потрясены, увидев, как отец с сыном молча сидят в кабинете и полируют какую-то вазу. Они решили спасти бедного ребёнка из рук столь безответственного папаши. Они спросили Тайлуна, что ему важнее – антиквариат или сын? Подумав, он ответил: - Антиквариат стоит денег, – подразумевалось, что сын достался бесплатно. Родственники возмутились, услышав это, и пригрозили обратиться в суд. Понимая, что дело может обернуться не в его пользу, Тайлун поспешно сел на один из своих торговых кораблей и покинул Хайнессен. Застигнутые врасплох, родственники не могли даже обвинить отца в похищении, а пытаться найти один корабль в огромной галактике представлялось бессмысленным. Ян Тайлун взял сына в космос из-за обстоятельств, с которыми был не в силах бороться. Но, возможно, его поступок доказывал, что он был человеком с необычными воззрениями и идеями. Вот так и вышло, что большую часть первых шестнадцати лет своей жизни Ян Вэнли провёл на космических кораблях. Свой первый варп-прыжок (прыжок на небольшое по космическим меркам расстояние сквозь пространство и время, позволяющий кораблям двигаться быстрее скорости света) он пережил, будучи совсем маленьким. Поначалу его тошнило и лихорадило, но потом он привык и ему начала нравиться такая жизнь. Ему понравилось наблюдать за механизмами, а также он увлёкся историей. Он смотрел старые видео, читал классическую литературу и слушал старые сказания. Особенно его заинтересовал «ужаснейший узурпатор в истории», Рудольф фон Голденбаум. Для жителей Союза Свободных Планет он всегда был «злым диктатором». Но Яну это казалось странным – если Рудольф был так плох, то почему его поддерживали люди и даже дали ему верховную власть? - Рудольф был по-настоящему ужасным человеком! А люди просто боялись выражать своё мнение. - Почему они боялись? - Я ведь уже говорил! Потому что Рудольф был по-настоящему ужасным человеком! С некоторыми вариациями этот диалог повторялся с каждым, кого Ян Вэнли спрашивал о Рудольфе. К счастью, его отец имел своё мнение на этот счёт, отличное от остальных. Он сказал: - Потому что люди были ленивы. - Что ж, попробую объяснить. Большинство людей, сталкиваясь с трудностями, не хотят бороться с ними сами. Они ждут, что придёт какой-нибудь супермен или святой, и возьмёт на себя все их беды, страдания и обязанности. Рудольф воспользовался этой человеческой слабостью, дождавшись возможности и неожиданно появившись в зените славы. Но ты должен помнить: те, кто позволил диктатору захватить власть, виновны больше, чем сам диктатор! Хоть они и не поддерживали его, но молчали, а это ничуть не лучше, чем прямая поддержка… Но знаешь, сынок… Тебе бы стоило сосредоточиться на чём-нибудь более достойном внимания, чем это. - Достойном внимания? - Деньги или искусство! Деньги облегчат твою материальную жизнь, а искусство поможет духовной! Хоть он и сказал так, Тайлун не собирался заставлять сына идти по своей стезе, и Вэнли всё больше погружался в историю. Перед самым шестнадцатилетием сына, Ян Тайлун погиб при аварии ядерного реактора корабля. Незадолго до этого он наконец разрешил Вэнли поступить на исторический факультет Университета Хайнессена. - Что ж, ладно. Быть может, и на истории можно заработать, – с такими словами он позволил сыну самому выбрать путь в жизни. – Не забывай про деньги! С ними тебе не придётся унижаться перед людьми, которых ты ненавидишь, и у тебя всегда будет хлеб с маслом. Посмотри на политиков – используя деньги с умом, они смогли пробиться на самый верх. Жизнь Яна Тайлуна оборвалась в возрасте сорока восьми лет. Он оставил сыну свою торговую компанию и множество антиквариата. После похорон на отца на Яна Вэнли обрушилось множество дел по хозяйству. Вступление в права наследования, уплата налогов, дела в компании… А затем случилось непредвиденное – большинство предметов искусства и антиквариата, которые его отец собирал почти всю жизнь, были объявлены фальшивыми. Правительственные эксперты, изучившие коллекцию, заявили, что и этрусские вазы, и портреты эпохи рококо, и бронзовые статуэтки династии Хань и многие другие казавшиеся бесценными экспонаты, – всё являлось лишь жалкой подделкой. И, будто и этого было мало, все акции компании, принадлежавшие отцу, ушли на погашение долгов. В итоге Яна практически выбросили на улицу вместе с кучей оставшегося хлама. Он принял это без жалоб, так же, как до того – необходимость провести большую часть детства на космическом корабле. Единственным, чего он не мог понять, было то, как его умный и образованный отец мог собрать такую гору барахла, занимаясь любимым делом. С другой стороны, вполне возможно, что тот сделал это намеренно, такое было вполне в характере Тайлуна. Ну, а о потере компании юноша почти и не сожалел, так как никогда и не собирался заниматься бизнесом. Тем не менее, настоящие трудности ждали впереди. Вскоре оказалось, что Ян не может поступить в выбранный им университет. Из-за длительной войны с Галактической Империей государственный бюджет был направлен в основном на военные расходы. Поэтому расходы на всё, что не было связано с укреплением военной мощи страны, в том числе и на гуманитарное образование, безжалостно сокращались, бюджетных мест не осталось. Есть ли такое учебное заведение, где ему позволят изучать историю бесплатно, думал Ян Вэнли. И оно было! Ответом стал факультет военной истории Военной академии Союза Свободных Планет. Ян поспешил подать заявку, успев в последний момент. Хотя его результаты были не лучшими, но всё же ему удалось поступить туда. Именно там он встретил Жан-Поля и Джессику, она была дочерью директора. И приобрела друзей на всю жизнь, так что в этом направлении все было хорошо. Вот так, преследуя собственные интересы, Ян поступил в Военную академию. Его будущее было решено, хоть он и не отличался ни воинственностью, ни чрезмерным патриотизмом. Часть оставшегося от состояния и коллекции отца хлама он выбросил, оставшееся же положил в камеру хранения, въехав в общежитие практически с пустыми руками. В Академии Ян усердно изучал военную историю, остальным же предметам уделял куда меньше внимания. Меньше всего ему нравились стрельба, пилотирование и военная инженерия, изучению которых он уделял ровно столько сил, сколько было нужно, чтобы продолжать учёбу, а не вылететь или угодить на пересдачу. Ян не ставил себе целью стать командиром флота или сделать карьеру в штабе. Нет, его мечтой было попасть на работу в военный архив и проводить время за исследованиями. На экзаменах после первого года обучения он на отлично сдал военную историю, но чуть не провалил практику. Средняя оценка оказалась вполне удовлетворительной. Интересно, однако, что во время экзамена по тактическому моделированию, где кадеты сражались друг с другом на тактических симуляторах, набирая очки, Ян проявил себя великолепно. Ошеломив сокурсников и инструкторов, Ян разгромил лучшего, по всеобщему мнению, стратега Академии Малкольма Уайдборна, прозванного «гением десятилетия». Он сосредоточил свои силы в одной точке, отрезав противнику линии снабжения и спокойно заняв оборону. Какие бы тактики ни использовал Уайдборн, ему не удалось ничего сделать. В результате оказалось, что он не в состоянии ни атаковать, ни отступить. Оба компьютера и инструктор подтвердили полную победу Яна. Уайдборн, чья гордость была серьёзно задета, сердито воскликнул: - Если бы он воевал по правилам, и мы честно сразились лицом к лицу – я бы победил! А он только и может, что убегать, как безголовый цыплёнок! Ян не возражал. Он радовался уже тому, что эта победа компенсировала ему низкую оценку по военной инженерии. Но радость его была недолгой. Перед началом третьего курса инструктор сказал Яну, что его переводят на факультет тактики. - Не тебя одного переводят, – утешил его инструктор. – Факультет военной истории ликвидируют, всех курсантов распределяют по другим специальностям. Я помню, как ты победил Уайдборна, поэтому, мне кажется, именно на факультете стратегии вы сможешь проявить свои лучшие качества. - Но я поступил в Академию только для того, чтобы изучать военную историю. А теперь вдруг факультет расформирован. По-моему, это нечестно. - Кадет Ян, хотя вы сейчас не в действующей армии, – голос инструктора стал жёстким и казённым – но вы стали военнослужащим в тот момент, когда поступили в эту Академию. По окончании вы получите офицерское звание и другие преимущества. А пока обязаны подчиняться приказам. - Но… – Вы только выигрываете от этого перераспределения. Все лучшие курсанты собраны на факультете стратегии. И чтобы попасть туда, прошли много испытаний. Вас же переводят туда просто так. Вам следует учитывать это. - Я очень польщён, но я не обладаю достаточным талантом, чтобы учиться там. - Язвите? Конечно, если вы не хотите учиться, это ваше право. Но тогда вы должны оплатить государству эти два года обучения. Только военнослужащие могут посещать Академию бесплатно. Ян поднял глаза к потолку. В такие моменты он всегда вспоминал, как говорил о деньгах его отец. Он же, не имея денег, не мог иметь даже той капельки свободы. Даже Уайдборн был не свободен, его никто на самом деле не наставил. В результате чего он стал контр-адмиралом - – но лишь потому, что его посмертно повысили на два звания. Будучи капитаном, он, как всегда ожидая лобовой атаки, не смог предвидеть внезапного нападения с фланга.***
19 декабря 795 года Универсального календаря Окраины Наблюдать за уходящими шаттлами с удачной точки обзора всегда удавалось ему особенно хорошо. Потребовались годы, чтобы обнаружить: именно этот парк, разбитый на самой окраине главных площадок, даёт лучший вид. Деревья, затейливые клумбы и безупречно ухоженные дорожки создавали почти обманчивое ощущение покоя. Деревянный мостик, перекинутый через одну из аллей, извилистые мощёные тропинки и два больших фонтана только усиливали это впечатление. Место казалось тихим, почти отрезанным от мира. И всё же оно находилось достаточно близко, чтобы не упустить ничего важного. С того места, где он сидел, шаттлы были видны особенно хорошо. Они взлетали один за другим, десятками, прочерчивая небо длинными белыми следами, прежде чем исчезнуть вдали. В юности это зрелище производило на него куда более сильное впечатление. Но и теперь оно всё ещё сохраняло какое-то странное, почти умиротворяющее очарование — даже несмотря на то, что яд уже делал своё дело в его теле. Это было хорошее место, чтобы умереть. Люди, гулявшие по парку, едва ли сразу поняли бы, что произошло. Конечно, в какой-то момент кто-нибудь заметил бы неладное, и тогда поднялся бы шум. Но к тому времени для него это уже не имело бы никакого значения. Иногда кто-то садился рядом с ним на скамью. Такое случалось и раньше. Обычно он продолжал смотреть в небо и отвечал лишь тогда, когда сосед первым бросал какую-нибудь реплику. Но не в этот раз. Эту походку он узнал сразу. Он безошибочно понял, кто именно подошёл и теперь остановился почти на том же месте, где обычно останавливался сам. Удивляло его лишь одно: почему этого не случилось раньше. Поэтому первым заговорил он. Сонливость уже тяжёлой волной разливалась по телу. Времени оставалось немного. - Двадцать два целых девяносто пять сотых процента Звёздного флота, — произнёс он так, словно собеседнику эти цифры не были известны и без него. — Вот сколько мы отправляем на этот раз. - Администрация Стэнфорда просто из кожи вон лезет, чтобы хорошо выглядеть, и только, — последовал лёгкий, почти безмятежный ответ. В этом голосе не было даже намёка на гнев, который на месте собеседника испытали бы многие. Удивительно спокойный человек. - Политики играют своими игрушками ради переизбрания. Не более того. - Думаешь, на этот раз мы победим? - Не знаю. И, если честно, мне всё равно. Нам придётся играть той раздачей, что выпала, — независимо от того, чем всё кончится. На минуту между ними повисло молчание. Затем его собеседник всё же чуть заметно сменил тон: - Ты и правда очень быстро потянулся к этому. Некоторые наверху, вполне справедливо... встревожены. Это, подумал он, было ещё очень мягко сказано. Высшее руководство, скорее всего, просто кипело от ярости. В конце концов, человек, сидевший рядом с ним, был одним из лучших их гончих. Слишком поздно для этого. Я не собираюсь им угождать. Сонливость становилась всё сильнее. То, что он сделал, оказалось довольно эффективным. - Я заметил, — спокойно произнёс собеседник. — Судя по всему, яд «Бледный Сновидец». Дорогая вещь. - Могу себе позволить, — отозвался он. — И знаешь, что? Как бы ни были глупы имперские дворяне, в одном им не откажешь: в ядах они разбираются. Ответа не последовало, и он принял это молчание за согласие. Он так устал... Скоро всё кончится. - И всё это из-за того, что случилось с твоей сестрой при Тиамате. Украденные сведения. Предательство общего дела. В последних словах прозвучало сдержанное, но явственное напряжение — и этого хватило, чтобы остатки сопротивления в нём снова вспыхнули. - Её послали туда как предупреждение. Не стоило им этого делать. Всё всегда сводилось к сестре. К единственному человеку, который оставался у него из семьи. К той, что не имела ни малейшего представления, чем их род занимался поколениями. Слишком идеалистичная. До такой степени идеалистичная, что, несмотря на все уговоры, всё равно пошла в армию. Назло всем поступила в Академию, пробилась сквозь предубеждение офицерского корпуса, где женщин по-прежнему неохотно допускали к строевой службе. И проявила себя более чем достойно. Дослужилась до капитана линкора — а это уже само по себе говорило о многом. Он лишь чуть-чуть подтолкнул её карьеру. Совсем немного. Незначительное содействие, которое, однако, сочли непростительным. И потому они решили показать пример. Что ж, в ответ он решил подать свой. - У меня уже всё плывёт перед глазами, — заметил он почти буднично. Он не думал, что умирать окажется настолько... обыденно.Хороший был яд. Действительно стоил своих денег. - Если у тебя остались вопросы, самое время их задать. - Ты всё-таки передал данные, не так ли? Это прозвучало не как вопрос. Он улыбнулся, чувствуя, как мир перед глазами окончательно теряет чёткость, и едва заметно кивнул. - Иначе во всём этом не было бы смысла, разве нет? - В месте, где слишком много людей, чтобы можно было быстро всех проверить. Неплохо. Но мы его найдём. Кто бы это ни был. - Возможно, — пробормотал он. — Удачи с этим. - Подобное случается не впервые. Дом переживёт и этот твой акт злобы, как переживал всё остальное. Он тихо усмехнулся, даже когда веки сами собой начали смыкаться. В этой последней фразе чувствовалась вся надменность столетий, наполненных тайнами и ложью. Когда-то он и сам говорил почти так же. Но именно поэтому и знал: Дом далеко не так неуязвим, как привык казаться. Так или иначе, старейшинам ещё какое-то время придётся нелегко. - Вот и хорошо. А до тех пор... наслаждайтесь паникой. С этими словами он соскользнул в последний, лишённый снов сон, в то время как вокруг люди продолжали приветственно кричать, радуясь очередному показному проявлению военной мощи. Двадцать второе декабря 795го года, Звездный Флот Союза Свободных Планет, послал мощную группировку, состоящую из трех флотов против Рейнхарда фон Лоэнграмма. Тогда это рассматривалось как политический шаг, а не битва. Легкий способ уничтожить имперского военачальника и улучшить внутриполитическую ситуацию. Легка победа и столько плюсов для политиков и военных. Никто не знал, что та самая битва изменит давний статус-кво поддерживаемый обеими сторонами.
