Из болот Нового Орлеана

Новый Орлеан, 1760-е годы. Город, который ещё не стал тем великим портом, каким его знает история, но уже дышит будущим. Улицы узкие, мощеные, с открытыми канавами для стока нечистот. Над крышами домов – французские флаги, которые через несколько лет сменятся испанскими. Воздух тяжёлый, влажный, пропитанный запахом реки, гниющих болот и цветущих магнолий. Это город на стыке миров. Французская знать, испанские купцы, африканские рабы, индейцы-шокто – все они живут бок о бок, ненавидя и обогащая друг друга. Здесь законы пишутся на трёх языках, а справедливость часто покупается за золото. В этом городе, за его пределами, на плантациях, тянущихся вдоль Миссисипи, жила семья Демаре. Валери родилась в конце 1745 года. Точной даты не сохранилось – в то время записи о рождении девочек часто были небрежными. Но все, кто знал семью, помнили, что она появилась на свет в сезон ураганов, когда небо над Луизианой становится хмурым, а ветер ломает деревья. Филипп Демаре и Элизабет Демаре, родители Валери, были потомками французских колонистов, сумевших выбиться в люди. Отец начал с мелкой торговли, а затем купил участок земли в двадцати милях от города, на берегу одного из заливов. Там он построил плантационный дом – двухэтажное здание из кипариса, с широкой верандой и высокими окнами, которые спасали от жары. Мать была женщиной практичной, с твёрдой рукой и добрым сердцем. Она научила Валери читать и писать, а также передала ей первые знания о лекарственных травах, которые собирала в лесах и на болотах. Плантация Демаре специализировалась на индиго. Это растение с зелёными листьями и бледно-розовыми цветами, которое после сложной обработки давало густой синий краситель. В Европе индиго очень ценился – он использовался для окрашивания тканей, и спрос на него был огромен. Процесс производства индиго был трудоёмким и зловонным. Валери, будучи ребёнком, часто наблюдала, как рабы – а их у семьи было около тридцати – срезают листья, замачивают их в больших чанах, взбивают жидкость деревянными вёслами, пока она не начнёт синеть и густеть, а затем сливают и сушат полученную пасту на солнце. Запах ферментирующих листьев разносился на мили, смешиваясь с ароматом жасмина и болотной гнили. Начало 1760-х годов стало для Луизианы порой испытаний; позже этот период назовут роковым «индиговым кризисом». На плантации напали полчища насекомых – вероятно, разновидность саранчи или тли, которые уничтожали листья индигоферы, оставляя голые стебли. Урожай погиб почти полностью. Филипп Демаре взял кредиты у ростовщиков в Новом Орлеане, чтобы закупить новые семена и пересадить поля. Но следующий сезон принёс ещё большее разорение. Насекомые вернулись, и к ним добавилась гниль из-за затяжных дождей. Некоторые из рабов сбежали, другие стали работать спустя рукава. В то же время «болотная лихорадка» (малярия), так её называли, получила власть над жизнью обитателей Нового Орлеана. Болезнь косила людей независимо от их статуса. Рабы умирали десятками, их хоронили тут же, в безымянных могилах. Белые плантаторы тоже болели, но могли позволить себе хинина – дорогого лекарства из коры хинного дерева, которое привозили из Перу. Но к тому моменту у Демаре уже не было денег на хинин. Летом 1761 года Элизабет слегла с высокой температурой, ознобом и бредом. Филипп ухаживал за ней, но сам тоже заразился. В течение трёх недель оба умерли. Шестнадцатилетняя летняя Валери осталась одна, без родителей, без денег, без защиты. Кредиторы набросились на имущество семьи. Плантация была продана с торгов за бесценок. Дом в Новом Орлеане – тоже. Валери оставили лишь несколько платьев, старую шкатулку с безделушками и мешочек с травами, который всегда лежал у неё под подушкой. Она переехала в маленькую комнату на чердаке дома на улице Сент-Анн, которую снимала у вдовы-портнихи. Лестница на чердак была узкой, ступени скрипели, перила шатались. В комнате – одно окно, выходящее на север, так что солнце заглядывало сюда только ранним утром, и то на час-другой. Пол был дощатый, щелястый, сквозь щели тянуло холодом из соседних помещений. В углу стояла железная кровать с продавленным тюфяком, набитым кукурузной шелухой, шаткий стул и сосновый ящик, служивший столом. На подоконнике Валери поставила глиняную кружку с сухими цветами – единственное украшение. Платить за комнату было нечем. Мадам Пикар, вдова лет пятидесяти, грузная, предложила расплачиваться трудом: уборка, стирка, помощь на кухне. Валери согласилась. Она вставала затемно, мыла полы в мастерской и в жилых комнатах, выбивала ковры во дворе, таскала воду из колодца, кипятила бельё в медном чане. Руки её, когда-то нежные, покрылись трещинами, ногти слоились. Но мадам Пикар была не злой. Она замечала, что девушка не глупа, что у неё ровный почерк и она умеет считать. Через месяц она сказала: – Eh bien, mademoiselle Valérie, vous ne savez pas seulement laver. Savez-vous coudre? (Что ж, мадемуазель Валери, вы не только стирать умеете. А шить-то можете?) – Ma mère m'a appris, – тихо ответила Валери. – À broder, à coudre, à attacher les boutons. (Мать учила. Вышивать, строчить, пуговицы пришивать.) – Ah, très bien! – вдова протянула ей отрез дешёвого ситца и кусок мела. – Alors, vous taillerez une robe pour la fille de la voisine. Simple, pas compliqué. (Ах, очень хорошо! Тогда скроите для дочки соседки платье. Простое, не сложное.) Валери скроила, сметала, прострочила. Платье вышло ладным, сидело хорошо, швы ровные. Мадам всплеснула руками: – Mais c'est magnifique! Vous êtes une vraie couturière! D'où tenez-vous ce talent? (Но это великолепно! Вы настоящая мастерица! Откуда у вас такой талант?) – Ma mère m'a appris, – повторила Валери, не вдаваясь в подробности. (Мать учила.) С тех пор она стала не просто прислугой, а помощницей в швейной мастерской. Вдова брала заказы на пошив простой одежды для мелких буржуа и зажиточных ремесленников. Валери сидела в углу мастерской, склонившись над иглой, и шила с утра до вечера. Она кроила, сметывала, делала примерки, подрубала подолы, пришивала кружева. Пальцы её научились двигаться быстро, почти без остановки. Платить ей стали, но мало – несколько су в неделю, иногда медную монету. На эти деньги она покупала хлеб, иногда – кусок селёдки или горсть солёных оливок. Но голод не отступал. Она всё ещё была худа, бледна, её платья – те самые, что остались от прежней жизни, – выцвели и залоснились на локтях. Общество отвернулось от неё окончательно. Те, кто когда-то приезжал в гости к её родителям, теперь не замечали её на улице. Бывшие подруги отводили глаза, когда их носилки проезжали мимо. Молодые люди, которые когда-то искали её руки, теперь презрительно усмехались: «Дочь плантатора? Та самая, что живёт на чердаке у портнихи?» Она перестала ходить в церковь Святого Людовика, где раньше сидела в семейной ложе. Теперь её место было на задней скамье, и она чувствовала спиной косые взгляды. Валери находила утешение в сборе трав. Каждое утро, когда Новый Орлеан ещё только просыпался, она уходила на болотистые окраины или в тенистые рощи за городом. Там, среди влажного мха и переплетённых корней, она собирала ромашку, зверобой, чабрец, липовый цвет. Домой возвращалась с полной корзиной, пахнущей полынью и увядающими лилиями. Травы она сушила на чердаке, развешивая их пучками под самой крышей, где воздух был сухим и горячим. Потом растирала в ступке, ссыпала в холщовые мешочки и раз в неделю уносила на рынок. Её место было в тени старого платана – там, где торговали крестьяне из пригорода и индейцы, привозившие мёд и глиняную посуду. Покупателей у Валери было немного, но постоянные знали: у этой тихой, бледной девушки самые свежие сборы и самые верные настои. В середине XVIII века основу французского военного присутствия в колониях составляли Troupes de la Marine – «Морские пехотные роты». Они были созданы кардиналом Ришельё ещё в 1622 году для несения гарнизонной службы на кораблях короля, но со временем превратились в главную военную силу заморских территорий Франции. В отличие от регулярной сухопутной армии, эти роты подчинялись не военному министру, а Морскому министру, который отвечал также за колонии, торговлю и флот. Солдаты и офицеры Troupes de la Marine служили в гарнизонах Луизианы, Канады, Антильских островов. Они охраняли форты, сопровождали торговые караваны, участвовали в стычках с индейцами и англичанами. Роты были относительно небольшими – по 50–100 человек каждая, но их командиры обладали широкой автономией. Офицеры, как правило, были из небогатых дворянских семей, для которых колониальная служба была единственным способом сделать карьеру. После поражения Франции в Семилетней войне (1756–1763) и потери Канады, значение Луизианы для Парижа резко возросло. В середине 1760-х годов в Новом Орлеане всё ещё находился французский гарнизон – хотя город уже был формально передан Испании, смена власти затягивалась. Именно тогда в Луизиану прибывали офицеры, надеявшиеся получить земли или хотя бы жалованье в этой ускользающей колонии. Среди них был и лейтенант Антуан Летурно. Летурно заметил Валери на рыночной площади в конце лета 1764 года. Он шёл от порта, где его корабль разгружал какие-то ящики, и, поравнявшись с платаном, увидел девушку в простом сером платье, стоящую за лотком с травами. Она была бледна, худа, но очень красива – правильные черты лица, тёмные волосы, собранные в пучок, и руки, которые двигались плавно, без лишней суеты. Валери держалась с достоинством, без заискивания или робости. Антуан, красивый мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами, подошёл к прилавку, взял пучок сушёной мяты, понюхал и улыбнулся. – Bonjour, mademoiselle. Ces herbes sentent la forêt. (Здравствуйте, мадемуазель. Эти травы пахнут лесом.) – Bonjour, monsieur. C’est la menthe des marais, – тихо ответила Валери. (Здравствуйте, месье. Это болотная мята.) – Vous les cueillez vous-même? (Вы сами их собираете?) – Oui, monsieur. (Да, месье.) Летурно представился, спросил, как её зовут, и предложил проводить до дома. Валери, изголодавшаяся по человеческому теплу, не отказалась. Он начал ухаживать: приносил ей цветы – не покупные, а сорванные в чужих садах, рискуя нарваться на злую собаку. Он говорил комплименты, но так, чтобы никто посторонний не слышал – их разговоры велись шёпотом, в укромных уголках. Он приглашал прогуляться по набережной в сумерках, когда солнце уже село и фонари ещё не зажгли, и их тени сливались с тенями других прохожих. Валери поверила ему. Ей было семнадцать, ему – двадцать пять, офицер, человек из того мира, от которого она была отрезана после смерти родителей. Он говорил с ней о Париже, о театрах, о стихах. Он читал ей наизусть Лафонтена и даже перевирал строки, чтобы она поправляла. Ей казалось, что вместе с ним к ней возвращается её прошлая жизнь – та, где были балы, наряды и уважение. Они встречались тайно. Летурно не хотел, чтобы его видели с нищей девушкой. Он объяснял это тем, что его карьера ещё не сделана, что полковник не одобрит, что завистники донесут. Валери соглашалась. Она приходила к условленному месту – на задворки порта, в заброшенный сад за часовней Святого Людовика, в пустующий склад у набережной. Однажды вечером, сидя на старом ящике среди битых горшков, он взял её за руку. – Valérie, je ne peux pas vivre sans toi. Tu le sais? (Валери, я не могу жить без тебя. Ты это знаешь?) – Je le sais, Antoine. (Я знаю, Антуан.) – Quand j’aurai ma promotion, nous nous marierons. Je te jure. (Когда я получу повышение, мы поженимся. Клянусь тебе.) – Tu me jures? (Клянёшься?) – Devant Dieu. (Перед Богом.) Он говорил это с такой лёгкостью, как будто речь шла о завтрашнем пикнике. Валери слушала, задерживая дыхание, и верила. Ей хотелось верить, она запрещала себе замечать, как его взгляд ускользает, когда она заговаривала о точной дате. Он обещал, что они уедут во Францию, что у них будет дом, дети, сад, где она сможет сушить свои травы. Он говорил, что никогда её не бросит. Весной 1765 года, когда жара ещё не наступила, Валери поняла, что беременна. Она ждала подходящего момента. Они встретились в том же заброшенном саду. Она взяла его за руку, посмотрела в глаза и сказала: – Antoine, je suis enceinte. De toi. (Антуан, я беременна. От тебя.) Летурно побледнел так, что веснушки на его лице стали видны, как никогда. Он отдёрнул руку, отошёл к стене, заваленной битыми горшками. Молчал долго – целую вечность, как показалось Валери. – Tu es sûre? (Ты уверена?) – Oui. (Да.) – Cela change tout… (Это меняет всё…) Он сказал это таким тоном, будто сообщал, что корабль, на котором он должен был плыть, затонул. Валери подошла к нему, хотела обнять, но он мягко, но твёрдо отстранился. – Il faut que je réfléchisse, – сказал он. – Je te retrouverai. (Мне нужно подумать. Я найду тебя.) Он не нашёл. На следующий день Летурно подал рапорт о переводе. Сказал командиру, что здоровье не позволяет ему оставаться в этом проклятом болоте. Полковник, которому было всё равно, подписал бумаги. Через неделю Антуан уже грузил свой сундук на корабль, идущий во Францию. Валери больше никогда о нём не слышала. Она ждала его весь апрель и половину мая. Каждый вечер она приходила в заброшенный сад и сидела на старом ящике, глядя на дорогу, ведущую к порту. Иногда ей казалось, что она видит его фигуру вдали – светлый мундир, лёгкую походку. Но каждый раз это оказывался чужой. Когда живот уже нельзя было скрыть под просторным платьем, она перестала выходить на рынок. Мадам Пикар, её хозяйка, косилась, но ничего не говорила – вдова сама в молодости прошла через нечто подобное и не осуждала. Октябрь 1765 года выдался дождливым. Небо над Новым Орлеаном затянули тучи, дождь барабанил по черепичным крышам, не переставая ни на час. В каморке на чердаке было сыро, холодно, с потолка капало, и Валери поставила на пол жестяную миску, чтобы собирать воду. Роды начались ночью. Валери лежала на продавленном тюфяке, вцепившись в рваную простыню. Рядом хлопотала мадам Пикар, которая, несмотря на свою суровость, не бросила девушку в час беды. Она грела воду, рвала на полосы старую ткань, шептала молитвы. – Poussez, ma petite, poussez… (Тужься, моя маленькая, тужься…) Валери кусала губы, чтобы не кричать. Она боялась, что крик привлечёт соседей, а соседям не нужно знать, что дочь разорившихся плантаторов рожает незаконно. В глазах темнело, силы уходили, но в какой-то момент, когда она уже думала, что умрёт, раздался тонкий, требовательный крик. – C’est un garçon, – сказала вдова, принимая младенца. – Un beau garçon. (Это мальчик. Красивый мальчик.) Валери протянула руки, взяла сына. Он был маленьким, бледным, но живым. Его глаза, тёмные, как у неё, смотрели куда-то сквозь неё, словно он уже видел этот мир и не был им удивлён. Она прижала его к груди и прошептала: – Tu t’appelleras Gatien. (Ты будешь называться Гатьен.) Она выбрала это имя не случайно. В детстве мать водила её в церковь Святого Людовика, где на боковом алтаре висела икона святого Гатиана Турского. Это был миссионер, который полвека проповедовал среди язычников, терпел насмешки, но не сдался и основал первую христианскую общину в Туре. Валери думала: «Пусть мой сын будет таким же стойким. Пусть он сможет основать что-то новое, даже если всё вокруг против него». Но она понимала, что не сможет вырастить его. Зима приближалась, денег не было, молоко почти не приходило – она сама едва находила кусок хлеба. Она решила отдать ребёнка тем, кто сможет дать ему жизнь, которой сама лишилась. В начале декабря, когда дожди сменились холодным ветром, Валери закутала младенца в старую шаль. Она вышла на рынок, прижимая сына к груди. Лицо её было бледным, под глазами залегли тени, руки дрожали от холода и слабости. Она долго бродила между рядами, не зная, к кому подойти. Продавцы овощей, торговцы рыбой, индейцы с корзинами мёда – никто не смотрел на неё. И вдруг она увидела мужчину лет сорока, который раскладывал на прилавке мотки ткани и баночки с пряностями. Он был испанцем – это было видно по его одежде и манере держаться. Но глаза у него были добрые, хотя и печальные. Это был Мануэль Кастилья. Он приехал в Новый Орлеан из Севильи несколько лет назад вместе с женой Марией. У них был небольшой магазин тканей и пряностей. Они были бездетны и давно мечтали о ребёнке, но Господь не давал. Валери, стоя перед ним, вдруг ощутила то, что не могли бы ощутить другие. Не словами – всем существом. Она почувствовала тихую, ноющую пустоту в его доме, пустоту, которую он и его жена годами затыкали работой, молитвами, вздохами при виде чужих детей на улице. И ещё она почувствовала, что эта пустота не ожесточила их, а сделала только мягче. Они не станут бить ребёнка, не выгонят его, не будут корить куском хлеба. Они будут любить его так, как умеют любить те, кому долго отказывали в счастье. Валери подошла к прилавку. Она долго стояла молча, не зная, как начать. Наконец, собравшись с духом, заговорила по-испански – с сильным французским акцентом, запинаясь: – Señor… – начала она. – Por favor… (Сеньор… Пожалуйста…) Она протянула к нему руки с ребёнком. – Tome a mi hijo. No puedo alimentarlo. (Возьмите моего сына. Я не могу его кормить.) Мануэль поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах он увидел ту самую бездну отчаяния, которую уже видел у других женщин – тех, кто терял всё и не знал, как жить дальше. Он вздохнул, положил на прилавок свёрток ткани и осторожно взял младенца на руки. – ¿Tienes esposa? – спросила Валери. – ¿Serán buenos con él? (У вас есть жена? Вы будете добры к нему?) – Sí, tengo esposa. – Мануэль посмотрел на ребёнка. – Se llama María. Ella siempre quiso un niño. (Да, у меня есть жена. Её зовут Мария. Она всегда хотела ребёнка.) Валери кивнула. Она уже собиралась уйти, но Мануэль остановил её: – ¿Cómo se llama? – спросил он. – ¿Cómo se llama el niño? (Как его зовут? Как зовут мальчика?) Валери посмотрела на сына. На миг ей захотелось сказать: «Гатьен». Но она сдержалась. – No importa, – тихо ответила она. – Pueden ponerle el nombre que quieran. Yo no lo buscaré. (Не важно. Можете назвать его как хотите. Я не буду его искать.) Она просто развернулась и ушла быстрым шагом, не оглядываясь. Мануэль смотрел ей вслед, пока её серая юбка не скрылась за углом. Потом перевёл взгляд на младенца, который уже спал, доверчиво прижавшись к его груди. – Pobrecito, – прошептал он. – Te llamarás Galdino. (Бедняжка. Ты будешь называться Гальдино.) Он отнёс мальчика домой. Мария, увидев мужа с ребёнком, всплеснула руками, заплакала, запричитала. Она сразу же принялась пеленать, кормить тёплым козьим молоком, баюкать. В тот вечер в доме Кастилья впервые за много лет звучал детский плач. А Валери вернулась в свою пустую каморку. Она села на край кровати, обхватила плечи руками и долго сидела так, глядя на пустую колыбель, которую сама смастерила из старого ящика. Слёз не было. Только холодная, глухая пустота внутри.