why don't u figure my heart out?

акт первый. Номер отеля пахнет дорогим одеколоном Антона. Вонбин стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на панораму Сеула с жёстким, напряжённым выражением лица. Он даже не снял пальто. Напротив него Антон прислонился к двери, которую только что запер, всё ещё полностью одетый — чёрное худи, чёрные спортивные штаны, всё чёрное, будто он пытался раствориться в тени по какой-то причине. Его бас-гитара небрежно лежит на диване Вонбина рядом с его собственной гитарой, и он не может не усмехнуться от абсурдности ситуации. Они молчат целую минуту — оба слишком гордые, чтобы первым опустить защиту. Вонбин держит голову высоко, стараясь не показать, что слишком хорошо ощущает присутствие своего бывшего в комнате. Наконец Вонбин нарушает тишину, голос ровный: — Можешь уйти, если хочешь. Челюсть Антона дёргается от раздражения. Ему это идёт, думает Вонбин. Его милый Чанён-и, обычно такой сдержанный и добрый с другими. Когда-то он был таким же и с Вонбином. Теперь же всё что он получает — только холод и враждебные взгляды. — Я уже здесь. — Это не значит, что ты обязан оставаться, — Вонбин пожимает плечами с дерзостью. Антон поворачивается, взгляд острый: — Не делай вид, что это не ты писал мне в два часа ночи как какой-то отчаявшийся придурок. Ты явно позвал меня сюда не просто так. — Ты ответил меньше чем за тридцать секунд. Кто из нас отчаянный? — Я не спал. Может, мне просто было нечем заняться. Антон слегка краснеет. В полумраке комнаты это всё ещё заметно. Возможно, Вонбин просто слишком хорошо его знает. — Конечно, — фыркает Вонбин, закатывая глаза. — Нет ничего лучше, чем проехать через весь город в это время, чтобы просто трахнуть своего бывшего. Антон тяжело выдыхает и делает шаг вперёд, сокращая расстояние. — Почему ты ведёшь себя как ребёнок? Ты сам мне написал. Минимум, что ты можешь сделать — быть честным с собой. У Вонбина перехватывает дыхание, когда Антон останавливается прямо перед ним, так близко, что их груди почти соприкасаются. В глубине души он понимает, что хочет этого. Жаждет любого прикосновения, которое Антон готов ему подарить, хотя никогда не скажет ему об этом в лицо. — Это просто секс, не усложняй ситуацию, — говорит Вонбин. Антон наклоняет голову, изучая его, будто он был чем-то хрупким и приводящим в бешенство одновременно.  — Верно. Просто секс.  Тишина тянется сквозь густую ночь, слишком тяжёлая и напряжённая, чтобы Вонбин смог что-то ответить. Антон разберётся с этим — он знает. Как и следовало ожидать, Антон протягивает руку — не грубо, но твёрдо — обхватывает пальцами подбородок Вонбина, приподнимая его лицо. — Тогда на колени. Если это просто секс. Пульс Вонбина стучит где-то в горле, непринуждённая демонстрация превосходства уже доводит его до исступления. Он ненавидит то, как быстро реагирует его тело — колени уже подгибаются, гордость говорит нет, в то время как каждый нерв кричит да. Он всё равно опускается. Антон не улыбается, не даёт Вонбину удовольствия увидеть его более мягкую сторону. Но и не злорадствует. Он лишь наблюдает за Вонбином своими тёмными, нечитаемыми глазами, пока руки старшего тянутся к поясу спортивных штанов, стягивая их ровно настолько, чтобы освободить член из тесного плена ткани. Неудивительно, что Антон уже возбуждён. Будто могло быть иначе. Вонбин почти чувствует гордость от того, какое влияние оказывает на него, наслаждаясь тем, как ясно видит голод в выражении лица младшего. Вонбин наклоняется вперед, слегка касаясь губами кончика, просто чтобы подразнить.  — Это ничего не значит, понял? — Никогда и не говорил, что это так. Рука Антона скользит по его волосам, удерживая на месте. Его хватка достаточно сильная, чтобы Вонбин судорожно втянул воздух, но не настолько грубая, чтобы причинить боль. — Ну? Продолжай, принцесса. По команде Вонбин принимает его медленно. Почти нарочито и с вызовом, будто пытается что-то доказать. Над ним Антон тихо выдыхает через нос, вцепляясь пальцами в его волосы, отчего кожу головы начинает покалывать. После этого они почти не разговаривают. Антон трахает его рот с той же сдержанной выдержкой, что была у него всегда — словно наказывал их обоих за то, что они всё ещё хотят этого. И, как и во все прошлые разы, когда они оказывались в подобной ситуации, Вонбин позволяет ему. Позволяет жжению растягивать челюсть, позволяет слезам подступать к глазам и позволяет слюне стекать по подбородку. Каждый раз, когда бёдра Антона резко подаются вперёд, Вонбин стонет вокруг него — нуждающийся и униженный в самом лучшем смысле. Когда Антон наконец выходит, губы Вонбина распухшие, подбородок влажный, а глаза стеклянные. — В постель, — хрипло произносит Антон, и Вонбин сразу понимает, что это срочно. Тот поднимается на дрожащих ногах, затем тянется вверх, снимая майку через голову. А стоящий рядом Антон, наблюдает за каждым его движением. Вонбин хочет съязвить насчёт того, каким тот стал молчаливым, но понимает, что лучше не действовать ему на нервы и не рисковать остаться одному с этим тянущим, мучительным желанием быть доведённым им до дрожи. Антон прав — он позвал его не просто так. Даже если он не говорит этого вслух, Вонбин знает, что тот тоже это понимает. К тому моменту, как Вонбин полностью обнажён и лежит на спине с разведёнными ногами, Антон тоже успевает раздеться. Никаких церемоний. Раньше они не торопились, восхищаясь каждым дюймом тела друг друга, целуя кожу, снимая одежду по частям. Но сегодня важна эффективность. Обычный сценарий — как будто не они провели шесть месяцев, притворяясь, что забыли друг друга. Антон забирается на гибкое тело Вонбина и прижимает его к себе, заключая в ловушку своих рук. Руки Вонбина находят путь к телу его бывшего, слегка лаская, прежде чем застонать, когда Антон выпрямляется и медленно, но неумолимо входит в него. Вонбин выгибает спину, впиваясь ногтями в плечи Антона. — Чёрт... — Да, именно так, — шепчет Антон ему на ухо. — Даже если твои слова неискренни, хён, твоё тело всегда тебя выдаёт. Это заставляет Вонбина запрокинуть голову. Он прикусывает губу так сильно, что чувствует вкус крови, в тщетной попытке сдержать рвущиеся из горла звуки, но следующий толчок всё равно выбивает из него всхлипы. Чёртов Антон великолепен во всём — и особенно в том, как он раздвигает своего хёна. Его член проникает глубоко в Вонбина, и о да, он такой большой. Это одна из многих вещей, по которым Вонбин по нему скучал.  Антон трахается так, словно злится на него и на самого себя. Резкие, уверенные движения заставляют изголовье кровати ритмично ударяться о стену. Вонбина бы это раздражало, если бы он уже не находил это возбуждающим — то, как Антон теряет контроль с ним, и только с ним. Он невольно усмехается, инстинктивно обвивая ногами талию Антона и притягивая его ещё глубже, даже когда его рот выплёвывает яд. — Э-это не значит, что я скучаю по тебе. Чёрт. Он не это имел в виду. Конечно же, он скучает. В конце концов, именно поэтому он позвал Антона к себе. Но ему нужно хоть какое-то чувство контроля, способ оттолкнуть то, что он на самом деле чувствует, прежде чем в глазах начнут собираться слёзы. Антон не сбивается с ритма. Он стискивает зубы и принимает это, будто понимает, почему Вонбин это говорит — или, по крайней мере, Вонбин надеется, что так оно и есть. — Я не спрашивал. — Э-это… ах, чёрт… это не значит, что я хочу, чтобы ты вернулся, ясно? Я просто обозначаю это, — говорит Вонбин. Антон издаёт стон, прежде чем его рука находит горло Вонбина, удерживая его на месте. — Господи, хён, я понял. Глаза Вонбина подрагивают, а бёдра подаются навстречу каждому движению Антона. — Тогда п-почему ты вообще продолжаешь отвечать, когда я… — Потому что ты продолжаешь писать, — перебивает Антон, и голос у него едва заметно срывается. — Ты же знаешь, я не могу просто игнорировать тебя, даже если бы попытался. Вонбин смеётся — задыхаясь, без малейшего намёка на радость. — Мудак. — Это я мудак? Да, очень зрело, — хмыкает Антон, прежде чем сменить угол наклона и попасть прямо в сладкое местечко. От этого Вонбин напрягается всем телом, и с его губ срывается крик удовольствия. Он кончает слишком быстро и неловко, сжимаясь так сильно, что Антон стонет, будто ему больно. Вонбин дрожит, разряжаясь между ними без единого прикосновения, пока пот стекает по вискам. Но Антон на этом не останавливается. Он продолжает трахать его, всё так же жёстко и властно. Вонбин жалобно стонет, но позволяет ему довести себя до конца, пока самообладание Антона наконец не рушится. Он погружает свой член глубоко, двигая бёдрами, и кончает внутрь с низким, надломленным звуком, который вызывает у Вонбина тепло и нежность. Но он ненавидит признавать это.  Несколько минут они остаются лежать среди этого беспорядка, прежде чем Антон тяжело вздыхает. Он качает головой, уткнувшись в плечо Вонбина, а затем встаёт, не говоря ни слова. Вонбин внимательно следит за ним, наблюдая, как младший проводит рукой по волосам, прежде чем наклониться и собрать свои вещи. На его лице застыло напряжённое выражение — что-то похожее на сожаление. Потом он поворачивается к Вонбину. Вонбин знает, что тот собирается сказать — но не хочет этого слышать. Не хочет слышать, как Антон скажет, что приходить сюда было глупо или что всё это было ошибкой. Он опережает его, прежде чем тот успевает заговорить. — Просто уходи. Антон приоткрывает рот, но в итоге ничего не говорит. Он вздыхает, бросает на него последний взгляд и уходит. акт второй. В следующий раз первым пишет Антон — спустя три недели. Вонбин лишь усмехается, глядя на сообщение, прежде чем отвечает с одной лишь точкой. А уже в следующий миг хватает ключи и уезжает. Не то чтобы он рассматривал другой вариант. Они снова оказываются наедине посреди ночи, без всяких предисловий, только адрес и время. Антон уже без рубашки, прислонившись к кухонному островку со стаканом виски в руке. Он не предлагает Вонбину выпить и даже не здоровается. Он только наблюдает, как Вонбин скидывает ботинки и бросает куртку на диван, как будто ей там самое место. — Опоздал, — коротко бросает Антон. Вонбин пожимает плечами, словно отряхиваясь от холода.  — Пробки. — Пробки, — насмешливо повторяет Антон. — Ты ведь думал не приходить, да? Вонбин встречает его взгляд. — Ну вот, ты снова создаёшь проблемы. Я здесь, Чанён-а. Чего ты ещё от меня хочешь?  Антон медленно ставит стакан на стол, делая глубокий вдох. — Раздевайся. Челюсть Вонбина напрягается. С каких пор Антон успел стать таким властным? Он ведь может уйти прямо сейчас. Может послать Антона к чёрту и сделать вид, будто последние три недели он не прокручивал в памяти каждый гостиничный номер, пока не возненавидел то как сильно заводился лишь от одной мысли об этом.  Но вместо этого он берётся за край футболки и стягивает её через голову — медленно, превращая всё в представление. Потом джинсы, затем бельё. Каждый предмет одежды соскальзывает с его тела так, будто он дразнит Антона тем, что не тот раздевает его своими руками. Антон не отводит взгляда ни на секунду. Он в три шага пересекает комнату, и внезапно его рука обхватывает шею Вонбина сзади — настолько властно, что у того перехватывает дыхание. — Иди в спальню, — шепчет Антон ему на ухо. — На четвереньки. Подними задницу. Ты ведь помнишь, как мне нравится, да, хён? Вонбин закатывает глаза и идёт вперёд. Молчит, но нарочно покачивает бёдрами так соблазнительно, чтобы Антон видел. Услышав тихий стон, Вонбин понимает: он выиграл. Он забирается на огромную кровать и устраивается именно так, как хотел Антон: лицом вниз, спина выгнута дугой, бёдра раздвинуты. Городские огни рисуют полосы на его коже через панорамные окна от пола до потолка, и Вонбин знает — в таком свете он выглядит особенно красивым, особенно пленительным. Матрас прогибается, и Вонбину требуется секунда, чтобы оглянуться. Антон даже не разделся полностью. Лишь спустил спортивные штаны, уже раскатывая презерватив по члену и проводя по себе рукой, глядя на молчаливое зрелище перед ним. Он становится на колени позади Вонбина: одной рукой прижимает его между лопаток, а другой направляет себя внутрь. Сначала входит медленно, заставляя Вонбина прошипеть сквозь зубы. Затем глубже, жёстче, пока не входит до конца с низким стоном. Пальцы Вонбина мгновенно вцепились в простыни. — Чанён… — Тихо, — обрывает его Антон. — Сегодня ты не имеешь права говорить. Вонбин прикусывает внутреннюю сторону щеки. Сложно. Антон трахает его так же грубо, как и всегда, будто пытается заставить расплатиться их обоих за то, что они снова и снова возвращаются к одному и тому же кругу сообщений и «случайных» встреч, даже после всех клятв больше никогда этого не повторять. От каждого толчка тело Вонбина качает вперёд, и всякий раз, когда он пытается податься назад и перехватить контроль, ладонь Антона сильнее сжимает его плечо, намертво удерживая на месте. — Боже, что с тобой сегодня? — выдыхает Вонбин сквозь сбитые стоны. Антон выходит почти полностью, оставляя внутри лишь головку, а затем резко входит обратно до самого конца. Они стонут в унисон. Вонбин опускает руку вниз и прижимает пальцы к очертанию члена Антона у себя внизу живота. Антон замечает это сразу же, накрывает его руку своей и заставляет надавить сильнее, вырывая из Вонбина пронзительный стон. — Я позвал тебя сюда, потому что хотел, чтобы ты был со мной честен, хён, — низко признаётся Антон. — Что? — Тебе этого не хватало. Правда ведь? Вонбин замирает. Сейчас он не может ответить. Если откроет рот, то скажет либо какую-нибудь глупость, либо, что ещё хуже — правду. Он твердит себе, что не может позволить себе быть уязвимым перед Антоном — перед своим бывшим, ради всего святого, — но всё же в этом властном тоне есть нечто, от чего ему хочется подчиниться. Хочется быть хорошим. Свободная рука Антона скользит вперёд, находя его собственный влажный от возбуждения член. Он обхватывает пальцами у основания и сжимает, безмолвно требуя ответа. — Скажи это, или я остановлюсь, — шепчет Антон ему на ухо. Гордость Вонбина кричит, чтобы он отрицал, но искренняя часть его сознания велит подчиниться. Антон снова сжимает его член, и это заставляет его застонать; разум окончательно перестаёт ему служить. — …Мне… мне не хватало этого, — наконец выдавливает он сквозь зубы, едва слышно. — Я скучал по этому, Чанён-и. Антон резко втягивает воздух и награждает его сильным толчком, выбивающим весь воздух из лёгких. — Вот так. Хороший мальчик. Похвала звучит как пощечина и ласка одновременно. Руки Вонбина подкашиваются, и он опускается на локти, прижимаясь лбом к матрасу, задница по-прежнему высоко поднята, принимая каждое резкое движение бёдер Антона. Антон что-то бормочет о том, чтобы тот терпел, пока ему не разрешат кончить, удерживает его на грани, не давая сорваться. Он поглаживает его медленно, просто чтобы подразнить, а затем останавливается, когда Вонбин начинает дрожать — снова и снова повторяя это по кругу. Когда Антон наконец ускоряется, он нависает над спиной Вонбина, губами касаясь раковины его уха. — Кончай для меня, принцесса, — хрипло приказывает он. Вонбин рассыпается на части — сначала беззвучно, а затем из груди вырывается надломленный всхлип, когда он кончает на простыни, сжимаясь так сильно, что Антон следует за ним почти сразу, изливаясь глубоко в презерватив с хриплым, сбитым звуком. Они обессиленно падают вместе — Антон наполовину сверху, всё ещё внутри Вонбина и тяжело дышит ему в шею. Вонбин всё ещё дрожит, переживая остатки оргазма, и почти неосознанно прижимается к боку младшего в поисках хоть какого-то тепла, утешения. Ни один из них не двигается. Антон нерешительно протягивает руку и гладит Вонбина по плечу, чтобы успокоить его. Потом Антон резко отдёргивает руку, будто кожа Вонбина обжигает. Переворачивается на спину и уставляется в потолок. Они расстались всего несколько месяцев назад, но до этого Вонбин знал его годами — и прекрасно понимает каждое его состояние, особенно когда Антон становится скованным, неловким, будто закрывается. Вонбин остаётся лежать на животе и решает ничего не говорить — всё ещё упрямый и одновременно смущённый тем, как позволил себе потерять контроль. Его грудь тяжело вздымается, и он отворачивает лицо, пряча взгляд. — Можешь уйти, когда захочешь, — вдруг говорит Антон. В его голосе нет злости. Он ровный, нейтральный, но и тёплым его не назовёшь. Когда Вонбин не двигается, Антон бросает на него взгляд. — Ты в порядке? Я не переборщил? — Я в порядке, — вздыхает Вонбин. — Но уже чувствую, как начинает накатывать боль. — Значит, не уходишь? — спрашивает Антон. — Думаю, нет, — бормочет Вонбин в подушку. Снова воцаряется тишина. Вонбин крепко зажмуривает глаза и мысленно чертыхается, начиная ощущать ту самую неловкость. Обычно после такого они быстро срываются — кто-то из них обязательно бросает колкость, угрожает выгнать другого или просто уходит, не сказав ни слова. Он вспоминает слова Антона: «Я позвал тебя сюда, потому что хотел, чтобы ты был со мной честен, хён». Доволен ли он? Оправдал ли Вонбин его ожидания? Мысли застревают в голове, пока он не чувствует, как кровать с его стороны слегка прогибается — Антон тянется к нему и проводит пальцами вдоль позвоночника. Медленно, неуверенно. Не совсем ласка — его пальцы едва касаются, скользят призрачно — но Вонбин ощущает это слишком ясно. — Ты остаёшься на ночь? — снова спрашивает Антон. Вонбин втягивает воздух через нос. — А мне можно? — Конечно, — просто отвечает младший. И на этом всё. Они лежат рядом — вспотевшие, выжатые до предела, с гордостью, которая всё ещё держится, но уже треснула посередине. Они дышат в одном пространстве, и Вонбин думает, что, возможно, это только начало. Но он не уверен, хорошее ли. У них была причина расстаться. Они не подходили друг другу, не сходились во взглядах. Всё, что они могут сейчас сделать, это притвориться. Притвориться, что это ничего не значит, и притвориться, что они уже не ведут обратный отсчёт до следующего сообщения. акт третий. В комнате стало темнее. Шторы задвинуты наполовину, и свет просачивается сквозь них тонкими голубыми полосами, ложась на кровать. Они даже не потрудились включить лампу. Антон находится внутри него — глубоко, его бёдра движутся тугими, мучительно медленными кругами, заставляя каждый нерв внутри Вонбина отзываться до предела. Ноги Вонбина закинуты на локти Антона, подтянуты так, что колени почти касаются плеч — и он уязвимее, чем когда-либо с тех пор, как они расстались и начали заниматься всем этим. Сегодня всё как-то иначе, и Вонбин знает — они оба это чувствуют. Может, дело в том, что план Антона сработал, и он буквально вытрахал из него правду. А может, в том отчаянном сообщении Вонбина: Ты нужен мне, Чанён-а. Четыре простых слова, из-за которых Антон сорвался с места и уже стучал в его дверь с таким же отчаянным выражением лица. И вот он снова под ним — но в этот раз чувствует себя куда более хрупким, чем обычно. Они оба растворились в ощущениях, будто превратились в одно целое; и довольствуются тем, что дышат одним и тем же воздухом. Лоб Антона прижат к лбу Вонбина, влажные от пота пряди падают ему на глаза. Каждый неглубокий толчок вытягивает из Вонбина тихие, надломленные звуки — и он больше не пытается их сдерживать. — Перестань так на меня смотреть, — скулит Вонбин срывающимся голосом. Антон не останавливается, его взгляд остаётся прикованным — тёмный, пристальный, слишком тяжёлый. — Как? — Ты сам знаешь, — стонет Вонбин, хватаясь за его бицепс. — Не узнаю, если ты не скажешь, — Антон снова толкается бёдрами, заставляя Вонбина задохнуться. — Ты такой… — голос Вонбина ломается. — Как будто пытаешься меня запомнить. Следующий толчок Антона сильнее. Вонбин стонет, ногти впиваются в его спину с такой силой, что остаются отметины. — Может, и пытаюсь, — бормочет Антон, опускаясь ниже, касаясь носом щёки Вонбина. — Может, мне приходится, раз уж ты продолжаешь вести себя так, будто это в последний раз. Вонбин тихо смеётся — влажно и горько. — Разве у нас это не всегда «в последний раз»? Антон полностью замирает. Остаётся внутри — толстый, пульсирующий, лоб прижат так близко, что их носы почти касаются. Между ними есть негласное правило — не целоваться. Это только всё усложнит. Но когда Антон смотрит на него сверху вниз, нахмурив брови и тяжело дыша, Вонбин ловит себя на мысли, что на этот раз он бы позволил, если бы Антон наклонился для поцелуя. Он жаждет этого. — Да пошёл ты, — вместо этого говорит Антон. В голосе нет злости — только усталость. — Ты всегда так говоришь. И каждый раз всё равно появляешься. Так вот к чему все идёт? Вонбин не умеет быть честным. Он уже уже теряет самообладание — просто чувствуя себя более уязвимым рядом с Антоном после того, что было в прошлый раз. Глаза тут же жжёт, он пытается отвернуться, но Антон хватает его за подбородок — на этот раз нежно, поглаживая большим пальцем по острой линии челюсти. — Не прячься от меня, хён. Дыхание Вонбина сбивается, и слеза выскальзывает раньше, чем он успевает её сдержать. — Я тебя ненавижу, — шепчет он, почти всхлипывая. — Хах, — выдыхает Антон, будто это его только сильнее заводит — видеть Вонбина таким, в своей власти. Его бёдра снова начинают двигаться, всё глубже и глубже. — Я знаю. Чёрт бы побрал Антона за это, серьёзно, думает Вонбин, и по его щекам скатывается ещё одна слезинка. Теперь он уже бьётся в его объятиях и отворачивает голову, пытаясь скрыть слёзы, которые текут без остановки. — Ты… господи, ты самый ужасный. Ты самый ужасный, Чанён. Я ненавижу то, что всё ещё хочу этого, — выдавливает он из себя. — Ненавижу, что всё ещё хочу тебя. Антон впервые сбивается с ритма. Его рука скользит от подбородка Вонбина к затылку, пальцы зарываются во влажные волосы. — Я тоже это ненавижу, — шепчет Антон. И тогда всхлип Вонбина наконец вырывается наружу — приглушённый о плечо Антона, когда он прижимается к нему. — Да пошёл ты. Тогда почему— Антон только крепче прижимает его к себе, снова двигая бёдрами — теперь медленнее, почти бережно. — Думаешь, я этого не чувствую? Каждый раз, когда ты выходишь за дверь, я говорю себе, что с меня хватит. Что я больше не приду. Что не позволю тебе так со мной поступать. Вонбин обвивает руками шею Антона, прижимаясь к нему так, словно это единственное, что он умеет делать.  — Чанён… — Я не могу, хён, — стонет Антон. — Я не могу дышать, когда тебя нет. Это признание повисает между ними. Бёдра Вонбина сами подаются навстречу, стремясь к трению и ощущению, что он желанен — даже если это причиняет боль. Антон издает низкий горловой стон, снова ускоряя темп — уже не злобный, а отчаянный. — Поцелуй меня, пожалуйста, — умоляет Вонбин, всхлипывая ему в шею. Рука Антона находит член Вонбина между ними, поглаживая его в такт сильным толчкам. А затем он целует его. Вонбин прерывисто втягивает воздух. Это было так давно, слишком давно, что кажется, будто это снова в первый раз. Антон удивительно мягок — губы плавно скользят по его губам, слёзы смешиваются. Вонбин отвечает на поцелуи так же нежно, но пальцы впиваются в плечи Антона так сильно, что потом точно появятся синяки. Антон кончает первым и изливает свою сперму внутрь, прерывисто выкрикивая его имя. Это ощущение окончательно выбивает Вонбина из равновесия. Он срывается с всхлипом — кончая между их животами короткими, дрожащими толчками.  Между ними воцаряется тишина, и на этот раз она не кажется неловкой. Когда Антон заговаривает, его голос приглушён кожей Вонбина: — Хён, я серьёзно, я не хочу продолжать это делать. Он приподнимает голову, и Вонбин сразу замечает его покрасневшие глаза. Антон продолжает, когда Вонбин просто смотрит на него, не находя слов: — Я не хочу продолжать встречаться в гостиничных номерах в три часа ночи, как будто нам за это стыдно. И уж точно не хочу делать вид, что не скучаю по тому, как просыпался рядом с тобой. Вонбин шмыгает носом и игриво бьёт Антона в плечо слабым кулачком. — Ты на меня слишком сильно влияешь. — Я хочу вернуть тебя по-настоящему, Вонбини, — Антон ловит его руку и накрывает её своей. Вонбину приходится притворяться, что в нём ничего не зажигается, когда Антон так легко отбрасывает формальности и демонстрирует своё превосходство в такие незначительные моменты, как этот. — Я больше не хочу, чтобы это был «просто секс». С губ Вонбина срывается дрожащий смешок, прежде чем он кивает. — Было довольно глупо думать, что мы сможем продолжать заниматься сексом без чувств. — Ага, — смущённо соглашается Антон. — Хотя секс на почве ненависти был довольно горячим. — Извращенец, — поддразнивает Вонбин. — Останешься на ночь? — И на завтра тоже, — уверенно отвечает Антон, притягивая его к себе для поцелуя — мягкого, осторожного, словно это начало чего-то нового. Вонбин хихикает в его сильных объятиях, и на этот раз конец этой ночи не ощущается как прощание.