× Ёмигара ×

Прошло две недели. Две недели я сидел в своей норе, как побитая собака, вздрагивая от каждого шороха. Две недели я убеждал себя, что никогда больше не приближусь к этому проклятому розововолосому мальчишке и его внутреннему жильцу. Две недели я пытался забыть эти четыре глаза и давящую пустоту, которая смотрела сквозь меня, как сквозь грязное стекло. Не получилось. Знаете, в чём проблема страха? От него нельзя просто так избавиться. Он сидит внутри, гниёт, прорастает корнями в каждую мысль. И либо ты сдаёшься ему и превращаешься в тряпку, либо... начинаешь его изучать. Препарировать. Понимать. Я выбрал второе. В конце концов, я — Ёмигара, «Голодная улыбка из Ёми». Я питаюсь чужими страхами. Так почему бы не попробовать на вкус свой собственный? Может, это новый деликатес. К тому же... где-то глубоко внутри, под слоем ужаса, зрело любопытство. Сукуна — это не просто проклятие. Это явление. Ходячая катастрофа в человеческой оболочке. Легенда, которая вернулась к жизни через обычного старшеклассника. И я, дурак безмозглый, получил уникальный шанс наблюдать за этим вблизи. Упускать такое — преступление против собственной природы. Но в этот раз я буду умнее. Никаких прямых столкновений. Никаких визитов в клетку без приглашения. Только наблюдение. Терпеливое, осторожное, как у кота перед мышиной норой.

***

Токийская школа магии дзюдзюцу находилась в горах, вдали от людских глаз. Старые деревянные здания, тренировочные площадки, барьеры, скрывающие территорию от обычных людей. Классическое логово шаманов — с запахом благовоний, старой бумаги и едва уловимой угрозы. Я выбрал позицию на склоне соседней горы, в кроне старого кедра. Отсюда открывался отличный вид на главный двор школы, но при этом меня прикрывала естественная завеса из веток и хвои. Плюс моя собственная техника — лёгкое искажение восприятия вокруг себя. Любой, кто посмотрит в мою сторону, увидит просто пустоту. Или птицу. Или облако. В общем, что-то неинтересное. Первые дни были скучными. Шаманы — народ дисциплинированный. Тренировки, медитации, какие-то лекции. Мелькали фигуры в тёмных формах, слышались обрывки команд. Ничего особенного. А потом появился он. Юдзи Итадори выбежал во двор в сопровождении двух других студентов. Я сразу узнал их — за время наблюдения уже выучил основные лица. Девушка с рыжеватыми волосами и вечно недовольным выражением лица — Нобара Кугисаки. Парень с тёмными взъерошенными волосами и усталым взглядом — Мэгуми Фушигуро. Тот самый, который, по слухам, и нашёл Юдзи в Сендае. — Итадори, ты опять проспал! — рявкнула Кугисаки, пихая его в плечо. — Годзё-сенсей сказал быть на полигоне в семь! — Да я всего на пять минут опоздал! — оправдывался Юдзи, потирая плечо. — К тому же Фушигуро тоже только что пришёл! — Я не проспал, — спокойно ответил Фушигуро. — Я медитировал. — В постели? С закрытыми глазами и подушкой под головой? — Это особая техника. Кугисаки фыркнула, но было видно, что она едва сдерживает улыбку. Юдзи засмеялся — открыто, заразительно, совершенно по-человечески. Я смотрел на это и чувствовал... странное. Вот он — сосуд Короля проклятий. Парень, внутри которого заперто самое опасное существо в истории. А он смеётся над шутками про опоздания. Переживает из-за тренировок. Смотрит на друзей с такой искренней теплотой, что даже мне, проклятию, рождённому из фальшивых улыбок, становится немного... не по себе. Как в нём может помещаться ЭТО? Я вспомнил костяной трон, тёмную воду, четыре глаза, смотрящие с абсолютным превосходством. И сравнил с этим — с мальчишкой, который сейчас неуклюже пытается повторить какую-то технику, пока Фушигуро поправляет его стойку, а Кугисаки отпускает ехидные комментарии. Контраст был настолько диким, что у меня закружилась голова. Или это от долгого сидения на дереве.

***

Дни шли за днями. Я продолжал наблюдать. Постепенно я начал замечать то, что упускал в первый раз. За внешней беззаботностью Юдзи скрывалось что-то ещё. Он смеялся — но иногда его улыбка замирала на долю секунды дольше, чем нужно. Он тренировался с полной отдачей — но по ночам, когда все спали, выходил на крышу общежития и просто сидел там, глядя на звёзды. Я перебирался поближе в такие моменты. Осторожно, на грани слышимости. Он никогда не замечал меня — моя техника работала безупречно. В одну из таких ночей я услышал то, что заставило меня замереть. — Дедушка... — прошептал Юдзи, сжимая в руке какой-то маленький предмет. Приглядевшись, я понял, что это старая фотография. — Я стараюсь. Правда стараюсь. Помогать людям. Умирать в окружении других. Всё, как ты говорил. Он замолчал. Ветер трепал его розовые волосы. — Но иногда мне кажется, что я не справлюсь. Что Сукуна... что он вырвется, и тогда все, кто мне дорог, погибнут. Фушигуро, Кугисаки, Годзё-сенсей... Я не хочу, чтобы они пострадали из-за меня. Вот оно. Я почувствовал, как внутри меня что-то шевельнулось. Старое, знакомое чувство. Голод. Страх. Настоящий, глубокий, тщательно скрываемый страх. Не за себя — за других. Классическая уязвимость хороших людей. Они готовы умереть сами, но мысль о том, что пострадают близкие, разъедает их изнутри. Мой рот растянулся в улыбке. Той самой, за которую меня и прозвали «Голодной улыбкой». — Интересно, — прошептал я, и ветер унёс мои слова прочь. — Очень интересно.

***

В ту ночь я впервые за две недели почувствовал себя собой. Страх Юдзи был... вкусным. Не таким насыщенным, как у умирающего шамана в хосписе, но с особым привкусом. Привкусом обречённости, смешанной с отчаянной надеждой. Как горький шоколад, когда сначала морщишься, а потом не можешь оторваться. Я решил, что буду наблюдать дальше. Изучать. Составлять карту его страхов, как старатель составляет карту золотой жилы. Страх подвести дедушкино завещание. Страх потерять новых друзей. Страх, что Сукуна вырвется и убьёт невинных. Страх стать монстром. Страх, что его казнят раньше, чем он успеет сделать что-то хорошее. Каждый вечер, сидя на крыше, он прокручивал эти мысли, как заезженную пластинку. И каждый вечер я был рядом — невидимый, неслышимый, впитывающий каждую каплю его тревоги. Я становился сильнее. Медленно, незаметно, но верно. Его страх питал меня лучше любой другой добычи за последние месяцы. Но я помнил о главном правиле: не лезть внутрь. Не тревожить Короля. Только наблюдать снаружи, только собирать крошки с чужого стола. По крайней мере, пока.

***

А потом случился инцидент в Киото. Я узнал о нём не сразу — новости среди проклятий расходятся медленно, особенно когда ты прячешься на дереве и избегаешь контактов. Но когда услышал... внутри что-то щёлкнуло. На школу напали. Проклятия. Шаманы из Киото пытались убить Юдзи. Сам Годзё вмешался. Была битва, были жертвы, и мальчишка — этот глупый, смелый, отчаянный мальчишка — выжил. Снова. Но что-то изменилось. Когда Юдзи вернулся в Токио, я увидел это сразу. В его глазах появилась новая тень. Осознание того, что его существование — это не просто его личная проблема. Что за ним охотятся. Что его хотят убить не только проклятия, но и люди. Его собственные... потенциальные союзники. В ту ночь на крыше он не говорил с дедушкой. Он просто сидел, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту. Его страх стал гуще, тяжелее, концентрированнее. И мой голод стал сильнее. — Ещё немного, — прошептал я, поглаживая свою пушистую шерсть. — Ещё немного, и я пойму, как это использовать. Не против него... а для себя. Может быть, даже для него самого. В конце концов, лучшие блюда готовятся медленно. ~

. . .