Тихая гавань

1/1 Тихая гавань Жан проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Это было неправильно. Все его инстинкты, вбитые годами в «Касл Эвермор», вопили об опасности. Чужая близость означала боль, наказание или проверку на прочность. Его тело напряглось раньше, чем мозг успел сообразить — где он и когда. Калифорния. Лос-Анджелес. Собственная комната в общежитии «Троянцев». А дышал ему в затылок — Джереми. Жан медленно выдохнул, заставляя пальцы разжаться. Простыни под ним были влажными от пота — опять приснился Эвермор, опять эти стены, запах крови и хлорки. Но здесь было по-другому. Здесь пахло солнцем, дешевым кондиционером и почему-то апельсинами. — Ты скрипел зубами, — сонно пробормотал Джереми ему в спину. Голос капитана был низким, с хрипотцой, от которой Жану всегда хотелось вжаться в пол. Не от страха. От чего-то другого, слишком тёплого и неправильного. — Я не скрипел, — соврал Жан. — Скрипел. Как маленькая злая пила. Джереми придвинулся ближе, и Жан почувствовал тепло его ладони на собственном локте — легкое, почти невесомое прикосновение. Не хватка. Не залом. Просто… «я здесь». Месяц назад Жану казалось, что он никогда не сможет спать в одной постели с другим человеком. Месяц назад он вообще не спал больше двух часов подряд. Но Джереми был настойчивым, как солнечный удар. Он просто приходил вечером с чаем, садился на край кровати, болтал о тренировках, о Лайле, о погоде. А потом ложился рядом, будто это было самым естественным делом в мире. И если Жан просыпался в крике — Джереми не задавал вопросов. Просто клал руку ему на грудь, где бешено колотилось сердце, и ждал, пока ритм замедлится. — Который час? — спросил Жан, не оборачиваясь. — Ранний. Ещё даже Лайла не встала на пробежку. — Значит, мы проспим. — Можем проспать. А можем не спать. В голосе Джереми появилась эта его фирменная улыбка — та, от которой хотелось одновременно ударить его и спрятать лицо у него на плече. Жан ненавидел, как много места этот парень занимает в его голове. Сначала ты просто играешь с ним в одной команде. Потом замечаешь, что он оставляет тебе последний энергетик. Потом — что он знает твой любимый сорт чая. А потом просыпаешься и думаешь: «Если он уйдёт, я сломаюсь окончательно». — Почему ты не ушёл в свою комнату? — спросил Жан. Вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Джереми помолчал. Потом сел на кровати, и Жану пришлось повернуться, чтобы видеть его. Джереми был взлохмаченным, в старой футболке «Троянцев», с тенью рыжеватой щетины на подбородке. Он выглядел почти обычным. Не капитаном. Не звездой. Просто мальчишкой, который добровольно ложился в кровать к сломанному французу. — Потому что, — сказал Джереми, и в его глазах мелькнула та серьёзность, которую он прятал за вечной улыбкой. — Потому что ты перестаёшь скрипеть зубами, когда я рядом. Жан хотел сказать что-то колкое. «Ты не мой психотерапевт». «Не надо меня жалеть». «Я не твой проект». Но вместо этого его голос сорвался, и он сказал только: — Ты не боишься? — Чего? — Что однажды я проснусь и решу, что ты — это он? Джереми не отвел взгляд. Он сделал то, на что не осмелился бы ни один игрок «Воронов», — медленно, давая Жану время отвернуться, наклонился и коснулся губами его лба. Губы у Джереми были сухими и тёплыми. И пахли той же апельсиновой жвачкой, которую он жевал на каждой тренировке. — Ты никогда так не решишь, — сказал Джереми. — Потому что я другой. И ты уже знаешь это. Ты знаешь это здесь, — он тронул пальцами висок Жана, — даже если здесь, — ладонь легла на грудь, прямо над шрамами, — ещё не до конца веришь. Жан закрыл глаза. Калифорния была слишком яркой для человека, который всю жизнь прожил в тени. Слишком громкой, слишком солнечной, слишком… доброй. И каждый день Жан ждал, когда же это кончится. Когда Джереми устанет. Когда команда перестанет делать вид, что он — один из них. Но каждое утро начиналось одинаково. Солнце пробивалось сквозь дешёвые жалюзи. Где-то на кухне гремел посудой кто-то из новичков. А Джереми лежал рядом и смотрел на него так, будто Жан был не бомбой замедленного действия, а просто… человеком, который заслуживает того, чтобы остаться. — Сегодня выходной, — сказал Джереми, потягиваясь и бессовестно занимая две трети кровати. — Мы можем никуда не идти. — Лайла убьёт нас. — Лайла обожает нас. И у неё свидание. Жан открыл глаза. В комнате было тепло, и странное напряжение, которое всегда жило в его позвоночнике, чуть ослабло. Он посмотрел на Джереми — растрёпанного, сонного, невозможного — и впервые за долгое время не почувствовал желания извиниться за своё существование. — Ты принесёшь завтрак в постель? — спросил Жан с таким видом, будто требовать подачку было унизительно. Джереми улыбнулся — широко, солнечно, по-идиотски счастливо. — Я принесу тебе весь чёртов Лос-Анджелес, если ты скажешь, что остаёшься. — Я никуда не ухожу, — тихо сказал Жан. И добавил почти неслышно, уткнувшись в плечо Джереми: — Ты же знаешь. Джереми обнял его — крепко, но не до боли, давая пространство для бегства. Бегство не потребовалось. Впервые за много лет Жан Моро проснулся и не захотел обратно в темноту.