Грави

      База Долга зашевелилась часов в пять утра — на главный вход приперлись несколько зомбаков, двое изломов и шайка слепых псов, а всю эту процессию возглавлял, видимо, в конец офигевший контролер. Похоже, он понадеялся, что утром сон у людей самый крепкий, постовые на входе тоже позасыпают, а значит, можно будет самому покормиться и свиту свою поганую накормить. Но не тут-то было. Переполошенные караульные, что стояли на воротах со стороны Армейских складов, рассказали остальным не спящим рядом сталкерам о малолетней самоубийце, которая ночью по Зоне чуть ли не в одних трусах бегает. Те завозились, заудивлялись, кто-то усомнился в правдивости услышанной байки — в общем, появилась тема для разговора. Кто-то пошел к долгарям, сидевшим на центральном входе, рассказал и им эту новость. Те заругались, бо задолбала их вся эта нездоровая движуха, прогнали разносчика малоправдивых новостей, а когда тот убрался в недра ангаров, где обретались нейтралы, услышали невнятное бормотание из-за помещения ремонтного цеха.       Бойцы Долга резко замолчали. Сержант Киценко, старший их квада, жестом указал двоим молодым ребятам укрыться за мешками с песком, а сам взял свою СВД и забрался по пожарной лестнице на крышу того самого цеха. Увидев дружную компанию чернобыльских уродов, он первым делом поймал в прицел контролера — его нужно было грохнуть первым, ибо все остальные без его управления — стадо безмозглых тварей. Но и тех тоже не стоило пускать на базу. Разбредутся, падлы, по всей территории, потом лови их.       Угнездившись на крыше с винтовкой, сержант затаил дыхание. Контролер, мотая огромной башкой, медленно брел метрах в ста позади своих подчиненных и на открытой холмистой местности перед базой был отлично виден издалека. Обычно они скрытные, прячутся, а этот совсем голодный, что ли? Или сбрендил окончательно… Киценко озадаченно прикусил губу. Странное дело, ну да черт с ним.       — Давай, подходи ближе, курва радиоактивная, — пробормотал раздраженно сквозь зубы. Не попасть с такого расстояния из снайперки было трудно, но возможно, а, потому как патронов было как всегда впритык — тратить их по чем зря не хотелось.       Но вот еще пятьдесят метров контролер прошкандыбал.       Киценко довольно хмыкнул и нажал на спуск. Грохнул выстрел, сильный толчок отдачи пихнул его в плечо, а контролер на подступах к базе благополучно свалился в траву с пробитой башкой. Пси-управление исчезло и почти тут же все зомби со слепыми собаками начали разбредаться кто куда, невнятно бурча и поскуливая. Послышались редкие очереди с ближней к месту событий заставы, и через минуты три ни зомбей, ни собак живых не осталось. Только изломы куда-то подевались. Киценко выругался, сгреб снайперку, полез с крыши вниз.       Не успел спуститься, как услышал внизу крики и выстрелы — с Дикой территории набежала стая тушканов. Похожие на облезлую крысу-переростка с заячьими ногами они по одиночке были мало опасны, но скопом могли сожрать и псевдогиганта.       Мавр и Нитрос, бойцы его квада, кинулись отстреливать их, сержант схватил калаш и тоже присоединился к ним, на ходу ругаясь про себя, с чего вдруг в одно утро столько дерьма набежало и все в его смену? От одного тушкана увернуться не получилось. Высоко подпрыгнув, гаденыш вцепился бы ему в лицо, да не попал. Киценко дернулся в сторону и тварь со всего маха вонзилась острыми зубищами в броник на плече. Застряла, затрепыхалась, пиная его сильными задними лапами в грудь и бок, сержант схватил ее обеими руками, попытался отодрать от себя — хреновая это была затея… Именно так тушканы и убивали своих жертв. Один вцепляется, и пока человек пытается его отодрать от себя — остальные набрасываются со всех сторон и задирают.       Помощь пришла неожиданно. Откуда-то подтянулись еще двое одиночек, что ночевали на базе, содрали с долговца визжащего мутанта и помогли добить остальных, кого не перестреляли Мавр и Нитрос.       — Тьфу! Пакость! — Когда все стихло, Нитрос пнул носком тяжелого ботинка труп одного из мелких монстров.       — Живой, командир? — Мавр озадаченно глянул на Киценко, который тоже плевался и отряхивал комбез и лицо от вонючей шерсти. Мало того, что мерзкие, так они и физически неимоверно грязные. Заразы разносят немеряно.        — Да вроде как. Спасибо, бродяги подсобили, — он кивнул головой на нейтралов, которые уже пинками собирали в одну кучу валяющихся то-тут, то-там дохлых мутантов.       — Одно дело делаем, — отозвался кто-то из сталкеров.       «Ага, конечно, одно. Только пока вы таскаете артефакты за Периметр, Зона растет…» — мысленно ругнулся Киценко, но тут же оборвал себя.       — Там были изломы! — В суматохе он почти забыл, о чем хотел предупредить.       — Чего? — Нитрос не понял его.       — Изломы, говорю! С контролером были. Умотали куда-то, падлы.       — Так ты же вроде говорил про контролера, а не про изломов!       — Твою мать! — Мавр кинулся к бетонным блокам, где оставил рацию. Нужно было предупредить всех.        В итоге за семь минут подняли на уши всю базу, начали прочесывать территорию, ища чертовых мутантов.       Воронин инструктировал по рации старших квадов: «Их необходимо найти и уничтожить. Передвигайтесь парами, будьте осторожны в подвалах — эти твари любят подобные места. Остерегайтесь всех, кто похож на инвалида или горбатого, не подходите близко к мертвецам, лучше сначала выстрелите».       Получив указания, должане разбрелись по базе, и я тоже была с ними.       Через два часа всех мутантов нашли. Один увяз в аномалию Клей и, видимо, с перепугу начал барахтаться, но чем сильнее бьешься, тем сильнее запутываешься. Его нашли Нитрос и Мавр да пристрелили на месте, а второго завалил Баюн, новичок, недавно пришедший в Долг.       Он, как и говорил Воронин, пальнул одиночным в неожиданного горбуна в лохмотьях, сидевшего на ступеньках неподалеку от арены. Уродец вскочил, заорал дуриной, а и из-под рваного плаща вывалилась огромная корявая ручища, которой воспользоваться он уже не успел. Баюн короткой очередью разнес ему башку.       Обоих монстров оттащили местным ученым, и дальше жизнь на базе пошла своим чередом: кто пошел в Бар, кто опять в Зону. А я — в лазарет.       Там Афганец возился со сталкером, пришедшим со Свалки. Тот влез в какую-то кислотную дрянь, и теперь охал и матерился, когда медик обрабатывал ему ожоги на ногах каким-то неимоверно вонючим лекарством.       — Ты к Меченому? — Афганец оторвался на миг от пациента, глянул на меня.       — Ага, — я кивнула в ответ.       — Он в бухгалтерии, — доктор махнул рукой в сторону длинного, как кишка, коридора.       — Поняла. — Я направилась в указанном направлении.       Пройдя мимо десятка комнат, расположенных по обе стороны, я почти в конце нашла нужную. Остановившись перед дверью с облупленной табличкой «Бухгалтерия», я прислушалась и несильно толкнула ее.       Возможно, когда-то там и была бухгалтерия, но это было очень давно. Сейчас в большом, пыльном, но светлом помещении вдоль стен с облупленной синей краской стояли старые сеточные кровати с ветхими матрасами. Возле одних лежали чьи-то вещи — рюкзаки, ботинки, другие были пустыми. Самих хозяев имущества не было. Я огляделась по сторонам — никого. Тишина. Может, Меченый тоже куда-то ушел? Но куда? Да и как? Вряд ли бы он смог уйти так быстро, не в том состоянии был.        Я с минуту постояла, недоуменно оглядываясь — что за приколы? Неужели Афганец его прозевал? Но потом на одной из кроватей то, что показалось на первый взгляд кучей сваленных одеял, зашевелилось.       — Ты тут! — Я почти вскрикнула, но зажала себе рот ладонью, кинулась к нему.       Перед самой кроватью остановилась, встала рядом, пригляделась… В действительно куче старых одеял — больше двух, точно, трудно было его угадать. Он завернулся в них почти с головой, так, что снаружи торчала только черноволосая макушка и кисть руки, на которой пластырем был закреплен катетер от капельницы.       — Как ты?.. — уже совсем тихо, шепотом спросила я, хотя и догадывалась, что ответа не будет.       Так и вышло. Он не услышал, не пошевелился и вообще никак не отреагировал. Несколько минут я стояла рядом, чувствуя себя предельно глупо. До свербежа в заднице хотелось посмотреть на него, отодвинуть эти чертовы одеяла, и увидеть лицо — убедиться, что живой, дышит, реагирует, но я понимала, что этого точно делать не надо. Поэтому, потоптавшись на месте еще какое-то время, так и ушла ни с чем.       И следующие два дня, когда приходила к нему, повторялось то же самое. Меченый спал. Афганец говорил, что он просыпается очень ненадолго, попить воды, да дойти до толчка, не ест ничего и никак не может согреться. Для меня это звучало жутко, но медик, судя по его настроению, за сталкера не переживал. Когда я спросила, можно ли Меченому как-то помочь, он ответил, что лучше всего сейчас просто не тормошить его и дать отоспаться. Потом что-то рассказывал о реакции нервной системы на такое отравление, как в той аномалии, о действии аномальной энергии на мозги, и о том, что у Меченого они и без того поврежденные. Я хотела понять, как именно, выспрашивала все — Афганец, что мог — объяснял. Говорил что-то о диссоциативной амнезии, что состояние Меченого похоже на эту фигню, когда мозги отказываются помнить что-то тяжелое, что с человеком случилось, но как на самом деле все обстоит — до конца не понятно. Потому что с этой амнезией из памяти выпадают только отдельные события, а не вся информация о прошлом. Говорил, что есть еще похожие состояния, когда человек сбегает из дому и забывает вообще все о себе, но такое длится не долго. Это мне показалось больше похоже, да только выспросить подробности мне уже не дали. К Афганцу привели очередного пострадавшего и мне пришлось уйти.       Вечером медик прислал мне сообщение и напомнил, что за мной должок — да-да, это же из-за меня он тратил и тратит медикаменты на этого сталкера. Выдал задание достать два Ломтя мяса и какой-нибудь аномальной лабуды, которая бы защищала кожу от разной химии, потому на утро мне пришлось тащиться на Свалку, а оттуда — на запад, к гнилым болотцам, где часто плодились химические аномалии.       Пока шаталась по фонящим отвалам да месила болотную жижу — устала, как чертов зомби. Потратила кучу патронов, отстреливаясь от доебчивых слепых псов, вымазалась, как последняя свинья, но собрала, что требовалось. Злая, голодная, вернулась вечером на базу, но после всех этих мытарств, видимо, Зона решила меня немного порадовать.       Когда привела себя в человеческий вид и зашла к Афганцу — мне удалось, наконец, нормально разглядеть Меченого. Он все так же спал, как и в предыдущий раз, но уже не в позе эмбриона, зарывшись с головой в одеяла. В помещении находилось еще двое неизвестных мне сталкеров, поэтому я не стала ни трогать, ни пытаться разбудить его. Только смотрела. Разглядывала. Вглядывалась.       У него было очень запоминающееся лицо — угловатое, почти изможденное. Длинный нос, высокие скулы, густые, темные брови и ресницы, непривычный, какой-то бронзовый подтон кожи и своеобразная форма губ… На фоне местного населения Зоны он выглядел почти экзотично, будто предками у него были какие-то…полинезийцы. Ну, или горцы на худой конец, как у меня.       «Кто ты? Откуда?» — я потерла кончики пальцев, потому что засвербело прикоснуться. Короткий, жесткий ежик волос, большие залысины надо лбом, жилистая шея. Он все так же завернут в одеяло и фигуры толком не разглядеть, но понятно, что достаточно высокий.       «Кто ты? Почему я тебя так разглядываю, и почему мне кажется, что ты похож… на моего папку?»       Эта мысль меня испугала. Я дернулась, огляделась по сторонам — один из постояльцев лазарета ушел, другой завалился на кровать с ПДА в руках и что-то читал — до меня дела не было никому. Это обнадежило. Значит, никто, возможно, и не заметил, что я, малолетняя девка, стою и во все глаза таращусь в незнакомого мне мужика, будто душу свою увидела.       От этой мысли стало тошно, стыдно и странно (неужели, помогла только из-за этого сходства?), и я поспешила убраться из лазарета в бухгалтерии, чтобы хоть как-то избавиться от этого чувства.       До отбоя протынялась как привидение по базе Долга. Нашла новую аномалию между заброшенными гаражами, посмотрела, что она делает. Сидела, бросала в нее разный хлам издалека в надежде, что она родит артефакт. Но ничего не вышло. Аномалия была гравитационной, схватывала, подвешивала в воздухе все, что я в нее бросала, а потом сплющивала в один комок, да так оно там и застревало. Висело, ни туда-ни сюда. Возможно, нужно было набросать определенное количество чего-то, чтобы получился артефакт, но мне это надоело, да и мелкий хлам под рукой кончился. Идти за новым было лень и я ушла в свой обжитой гараж.       Мысли скреблись противные. Меченый. Отец. Неужели, они в самом деле похожи? Сколько мне было, когда он погиб? Тринадцать? Кажется, да. Его разорвало в аномалии прямо возле нашего тогдашнего дома в Залесье. Неужели я за четыре года успела забыть, как он выглядел? Получается, что успела. Ведь даже фотографий нигде не осталось. А мама…мама в Припяти.       Они вернулись в Залесье самоселами через пару лет после аварии восемьдесят шестого и были одними из первых сталкеров, кто подался вглубь Зоны после первоначального выброса. Мне в тот год исполнилось одиннадцать. Я, где могла, таскалась за ними следом, но чем дальше они уходили вглубь, тем чаще оставляли меня в селе с доживающими век стариками. Берегли меня.       Только сами не спаслись.       После гибели отца мама решила вывести меня на север, в Белоруссию, в ту часть Зоны, где по слухам еще не было аномалий и мутантов. Стала разведывать туда тропы в обход города атомщиков, но в нем и пропала. А еще через два года из баек и пересказов в сети я узнала, что на окраине Припяти есть могила первой женщины-сталкера. Я не знала существует ли она на самом деле, а если существует, то ее это могила или нет, но чувствовала, что мне необходимо туда попасть. Увидеть эту могилу. Мне казалось, что, если там похоронена мама, я это почувствую. Узнаю как-то, пойму…смогу проститься.       Поэтому всю свою самостоятельную сталкерскую жизнь копила средства и собиралась с духом для похода в Припять. Да только каждый раз появлялись новые препятствия, в сети плодились слухи о каких-то пси-установках на подходе к городу, которые сворачивают людям мозги в кисель, происходили мощные выбросы, после которых вообще дальше двадцати метров без мешка болтов пройти нельзя было… В общем, каждый раз меня что-то обламывало, да и по-хорошему…одной было страшно идти. А никто из вменяемых сталкеров брать с собой малолетку, пусть даже выросшую в Зоне, не хотел. Не верили, боялись. Считали обузой.       Зараза… Поймав себя на этой мысли, я заскулила. Стало совсем мерзко и больно. Неужели все так просто, и мои мозги даже не отца увидели в Меченом, а лазейку? Шанс пробраться в Припять? Ведь Бармену он говорил, что туда собирается. Неужели я просто…неосознанно это просчитала и потому помогла? Вот и вся чуйка? Все веление Зоны?       Ну нет же! Не верю! Не хочу верить.       В горле встрял горячий комок, глаза защипало. Я шмыгнула носом и разревелась. Мне не хотелось даже думать, что я когда-то смогу стать такой же, как местные торгаши. Начну видеть в людях выгоду и использовать их как… как артефакты! Ты для одного, другой для другого, а разрядился — в утиль…       Но с Меченым…похоже, так все вышло? Или нет?       Какое-то время я сидела плакала, ругалась и пыталась доказать себе, что все не так. Что я в самом деле хотела помочь, спасти человека, который чем-то необъяснимым зацепил в первые секунды, но что-то в башке упрямо твердило, что дело просто в расчете.       Ну, нет же, блин! Нет! Даже если я уговорю его взять меня с собой — я не буду обузой. Я не сбегу, как только попаду в город, не брошу, если вляпаемся, буду помогать. Чем умею, как получится, буду стараться. Правда! Мам, бать… Я не буду, как торгаши, честно!       С этой мыслью я утерла сопли, выбралась из своего гаража и подалась обратно в лазарет к Афганцу. Черт его знает, зачем. Доказать спавшему там сталкеру, что я не продажная шкура и на меня можно положиться, даже если ты собрался в Припять? Видимо, да. Но глупо же. Глупо. Хотя… В моей жизни все глупо, а раз так — новой придурью я никого не удивлю.              И в самом деле не удивила. Сталкеры, ночевавшие в лазарете, не обратили особого внимания на заморыша, который причапал среди ночи без снаряги и оружия. Даже когда я перетащила один из матрасов в угол, ближе к койке Меченого, никто ничего мне не возразил. Только один долгарь с посеченной осколками ногой вяло спросил, какого хрена я на полу ложусь, если есть куча пустых кроватей. Я ему не ответила. Умостилась на матрасе, зарылась в такое же, как у всех, старое, пыльное и колючее одеяло в красную клетку, а через полчаса заснула после всего этого долбаного дня.              У долгарей на базе спится относительно спокойно. Все-таки охрана, патрули и вообще толпа народу с оружием дают какое-то ощущение защищенности от внешнего мира, потому почти до утра я проспала спокойно. Ближе к рассвету сквозь сон слышала ворчание Афганца, разговоры проснувшихся раньше сталкеров, ругань и дребезжание металлических лотков с инструментами и препаратами. Медик, похоже, проводил обход среди своих подопечных, а я неожиданно оказалась под ногами в прямом смысле слова. Правда будить и выгонять меня на удивление не стали.       — Да пусть спит… — услышала я сквозь сон голос кого-то из сталкеров. — Народ говорит…ее лучше не обижать. Зона накажет.              Зона накажет…       С этой мыслью я проснулась, как от пинка под зад, села на матрасе, огляделась — никого.       В лазарете было пусто, все куда-то разбрелись, осталась я одна. И Меченый. Поднявшись, я увидела, что он все так же спит на своем месте, хотела подойти, запуталась в одеяле на полу… пока ловила равновесие, скинула с подоконника рядом какой-то железный коробок. Он с грохотом упал и тут же спавший сталкер рывком сел, лихорадочно пытаясь схватить оружие, которого под рукой не оказалось.       — Тихо-тихо, — я медленно подняла руки раскрытыми ладонями вверх, показывая, что не представляю угрозы, — Это была просто жестяная коробка.       — Рх! — С хриплым выдохом он быстро огляделся по сторонам, снова ощупал свои ноги, где, видимо, раньше носил оружие, зыркнул на меня — дико, затравленно. Потом глубоко вдохнул и с тяжелым стоном на выдохе согнулся, опустил плечи и голову.       Я постояла пару секунд не двигаясь, понимала, что он еще не до конца вернулся в реальность, потом осторожно подошла на шаг ближе. Он резко вскинулся, глянул на меня.       Мам-ма…       Глаза у него были темными и до черта усталыми, но в них горела какая-то непередаваемая жажда. Чего? Не понятно. Поэтому я тупо смотрела ему в глаза, как кролик на удава, не могла заговорить.       — Кто ты? Чего нужно? — Спросонья голос его прозвучал хрипло, но все равно оказался неожиданно глубоким.       — Г-грави. Я — Грави. И мне от тебя ничего не надо, п-правда, — ответила я, но запнулась. То ли от неожиданности, то ли потому…потому, что врала и себе, и ему?       Он снова тяжело вздохнул, потер руками лицо, голову, зачем-то сунулся за шиворот.       — Чего?.. — Вытащил из-за пазухи бледную в свете дня сборку артефактов, пару секунд недоуменно смотрел на нее. — Так это…было?       Спросил и глянул на меня до жути потерянно.       — Мне не прибредилось?       Я помотала головой.       — Ты это принесла?       Я кивнула. Он скривился, как от боли, сжал зубы так, что на скулах проступили желваки. На секунды мне показалось, что он сейчас наорет на меня и выгонит.       — Как и где ты ее достала? — Не закричал, но спросил очень жестко, почти с гневом в голосе.        — Да у Лукаша одолжила, — я сказала правду. Она ему не понравилась.       — Это называется украла!       — Не правда. Не украла, а взяла поносить. Они не разряжаются, так что можно будет вернуть.       — Рехнуться можно… — Он схватился руками за голову, согнулся снова и закачался из стороны в сторону, — Зачем тебе это? Я смертник, а ты… Дитё!       В голосе его трепыхалось что-то заполошное, злое и почти…испуганное?       — Ну и что? — Я пожала плечами, когда он снова поднял на меня глаза. — Не важно, сколько мне лет. Я — сталкер и должна помогать своему брату, если он нуждается в этом.       Я ответила тем, во что верила. Правда верила, даже когда что-то в голове кричало о корыстности моих действий.       Он подозрительно посмотрел на меня, чертыхнулся и пересел, свесив ноги с кровати.       — Не нарывалась ты на тех, кто за помощь платит ножом в спину… — отрезал глухо. Посидел какое-то время, свесив голову, зябко поежился, повел плечами и неожиданно добавил:       — Но все равно спасибо. Спасла мою шкуру. Теперь в долгу перед тобой.       На последних словах голос его прозвучал подавленно, и понятное дело. Взрослому мужику оказаться должным какой-то малолетней соплячке.       Набравшись храбрости и наглости, я подошла совсем впритык, а когда не последовало сопротивления — села рядом с ним на ржавую кровать и тронула его за ногу. Вздрогнул, глянул искоса.       — Не спеши рассчитываться. Приди в себя для начала.       Ничего умнее мне не получилось ответить. Я понимала, что Меченый в состоянии расплатиться, и денег у него на это хватит, но мне…не хотелось, чтобы он так быстро уходил. Хотелось поговорить, узнать, услышать, что там в Зоне, в центре, что он видел, где бывал. За время ожидания на базе я успела узнать от Бармена и некоторых сталкеров, что это был очень отчаянный и одержимый человек. Бывал там, где другим не снилось, выбирался из таких дыр, где гибли до него более оснащенные и вооруженные люди, приносил удивительные вещи оттуда…       — Я уже в порядке, — он хмуро попытался отделаться от меня. Встал — высокий, худощавый, но плечи широкие, сделал два шага от койки, качнулся и вдруг ничком повалился на пол.              — Твою мать! — Подхватить я ясен хрен не успела. Вскочила, бросилась к нему, развернула на бок — живой. Дышит — сбивчиво и часто, глаза открыты, но не видят. Закатываются.       — Не-не, не отъезжай! — Я встряхнула его за плечо, попыталась развернуть так, чтобы подхватить под руки — не получилось. Он окончательно отключился, обмяк и я не удержала — тяжелый.       — А-ай, ну же… — прошипела, пытаясь поднять его, втащить обратно на кровать.        Видимо, я слишком сильно его тормошила или причинила боль. Он дернулся, охнул и схватился мне за куртку на спине.       — Давай-давай, — мне пришлось изо всех сил упереться коленями в пол и тянуться назад, чтобы сесть ровно вместе с ним. После этого — пару минут подождать, пока он переживет резкую смену положения тела. И эти минуты я почти обнимала его, а он сидел, ткнувшись головой мне в шею. Тяжелый.        У меня тряслись руки. Хрен его знает, почему, но они тряслись, и в голове метушилась заполошная мысль «Так быть не должно». Но и Меченому, и самой Зоне, видимо, было пофигу, как там должно было быть в идеале, потому что он просто продолжал сидеть, опираясь на меня, а кто-то посторонний так и не спешил зайти в лазарет да помочь мне его поднять обратно на кровать.        — Все…дальше сам, — чуть погодя, сказал сталкер и отлип от меня. Я отодвинулась. Он очень осторожным движением сменил позу, подобрал ноги под себя — я протянула ему руку опереться — не принял. Тяжело упираясь руками в колени, встал, пересел на кровать и тяжело откинулся на стену.              Голова…кружится. Черт. Дышать будто нечем. Дышу, а мне мало. Холодина-то какая. Колотит всего. Будто снова в труповозке. Все кружится, мельтешит, тело…болит до каждой мышцы. Будто…меня корежило в припадках. Припадках? Вроде было. Пока эта…не принесла что-то. Бусы эти на шее. Из артов. Теплые. Вибрируют противно.Зудят. И не уходит теперь. Торчит рядом. Смотрит. Что ей надо? Смотрит. Пытается заглянуть в глаза. Что ты там не видела? Святые ликвидаторы…              — Что я могу сделать? — Осторожно спросила я, глядя как Меченый почти сполз по стене на кровать и теперь полулежал в состоянии где-то между. В какой-то момент мне даже показалось, что он не ответит, ибо не услышал меня, но он качнул головой.       — Ничего. Рюкзак под кроватью. Возьми. В левом наружном кармане вещь — теперь твоя.       — Чего?       — Бери. Я в долгу.       Черт… Он даже глаз не открывал, не смотрел на меня. Хотел отделаться поскорее? На то похоже.       — А, если не возьму? — Дурацкая мысль, дурацкое желание, неуместное в этот раз упрямство заставило меня поддеть его.       — М-мф… — он, похоже, что-то хотел ответить. Скривился, зажмурил глаза, как от боли, вздохнул, но не заговорил. Только устало выдохнул и свесил голову на плечо.              — О, проснулся, — почти следом в помещение лазарета заглянул Афганец. Увидел меня и полулежащего поперек койки Меченого, поспешил к нам.       Поспрашивал, что да как произошло и согнал меня в итоге с кровати. Попытался уложить сталкера как положено, но тот запротивился. Сунулся руками под кровать, с трудом вытянул полупустой рюкзак и какое-то время копался в нем, свисая как попало до пола.       Потом тяжело перекатился на спину, приподнялся на локте и протянул мне что-то увесистое в ладони, завернутое в кусок брезента и промасленной бумаги.       — Возьми, малая. Не дури.        — Что это? — Мне не хотелось брать. Гадкая мысль о том, что я не хочу откупа от этого человека, потому что мне нужен он сам, остервенело грызла голову, но мне не хотелось. Потому что, если возьму — мы в расчете и никак я не смогу удержаться рядом с ним.       — Бери, — Афганец тронул меня за плечо. — Долги в Зоне принято возвращать, не порти человеку карму.       Я вздрогнула. Такое было бы ожидаемо услышать от какого-нибудь свободовского раздолбая, а не от долговского медика, но на меня подействовало.       Я осторожно взяла из руки Меченого предмет, развернула и офигела: там, переливаясь всеми оттенками красного, лежала огромная, с кулак размером, прозрачная, как хрусталь, пьяная вишня. Говорят, что она появилась, когда в Едком льду, аномалии, которая ее порождает, погиб сталкер Ренегат. Такого пропойцу Зона раньше не видала, вот и обратила его душу в этот огромный для своего рода артефакт. А еще говорят, что она на всю Зону одна.       — Вишня Ренегата! — Не отводя глаз от мерцающего арта, пробормотала я. Откуда было знать сталкеру, что я их собираю, вишни эти? Или это просто совпадение? — Обалдеть… Где ты взял ее?       — Не важно, где. Теперь она твоя. Спасибо еще раз, — Меченый устало вздохнул, когда я забрала артефакт, и едва заметно улыбнулся краешками губ.       

      ***

      Как Афганец не старался меня выпереть из лазарета — я надолго не уходила. Вертелась около, то в предбаннике, то рядом со штабом Воронина, чем дико раздражала долговскую охрану. Ждала. Ждала, когда Меченый выйдет, чтобы поговорить с ним, набиралась смелости, чтобы попроситься с ним. В Припять. Будь, что будет.       Но он не показывался. Выходили на курилку другие сталкеры, кто пребывал вместе с ним в лазарете, и долгарь тот с посеченной ногой тоже раз вышкандыбал на костылях. Я спросила его, что с Меченым, на что он хмуро глянул на меня и пробормотал:       — Мозги ему отшибло, что с ним. Не помнит нихрена. А конкретно сейчас — не знаю. Ты ж с ним была, видела.       — Да я не о том. Почему он не выходит?       — Дрыхнет, потому что дальше. Вот и не выходит.       Разговор получился коротким. Долговец молча докурил свою сигарету и пошел обратно, а я пошла в свой гараж и припрятала подальше в рюкзак подаренную Вишню. Пришлось завернуть ее сверху еще и в фольгу, чтобы самой не окосеть от ее действия, если буду носить при себе.       Вишня. Карма. Твою мать.       Пока копалась с рюкзаком, до меня, наконец, дошло, что имел в виду Афганец, когда говорил о ней.       Аномальная энергия. Зона вся ею пронизана, и очень тонко реагирует на нарушение баланса. Я артефактами спасла Меченого, и он должен был отдать хоть что-то взамен, чтобы у него не оказалось избытка. Иначе Зона могла отобрать что-то другое. Что ей понравится. Жизнь, рассудок. Черт…       Или же все проще? Сталкер мог бы расплатиться со мной позже, когда придет в себя, окрепнет дойдет до тайника и наберет там артефактов. Но для этого надо возвращаться на базу, снова искать меня, снова видеться со мной. Похоже, Афганец заметил, что я прилипла к нему, как репях к химерьей жопе, и решил, что чем больше Меченый будет показываться мне на глаза, тем крепче я к нему привяжусь.       Да ну мать вашу псевдособаку! Опять мне желают причинить добра? Или в чем прикол? Может, им с Барменом не терпится поскорее отправить этого сталкера на станцию, а я мешаю? Чем он им не угодил? Что они задумали?       От всколыхнувшейся злости я не усидела на месте. Выскочила из своего гаража, побежала к лазарету — не пустили. Санитарный час, мать его ети.       Подалась к найденной прошлым вечером аномалии и с психу закинула в нее большую охапку хлама, который только смогла собрать по дороге и уместить в руках.       Искаженное вогнутой линзой пространство аномалии задрожало, загудело, я на всякий случай отскочила подальше и схватилась за дверную ручку ближнего к аномалии гаража, но привычной для воронок или каруселей активации не последовало. Ловушка с трескучим грохотом слепила в один комок все барахло, которое я в нее забросила, и вышвырнула куда-то за гаражи, в сторону расположенных там ремонтных мастерских.       Зараза. Надо бы посмотреть, что там получилось.              Только ничего найти мне так и не удалось. Либо то, что выкинула аномалия, разбилось, либо где-то затерялось в зарослях — хрен его определит. Я облазила все окрестности гаражей и мастерских, но по сути, даже не знала, что мне искать. Поэтому и не нашла.       В общем, остаток дня прошел уныло. Погода испортилась, небо затянуло тяжелыми, сине-свинцовыми тучами, поднялся ветер и заморосил холодный дождь. Долговская база наполнилась мраком: старые заводские корпуса, высоченные, ржавые технологические линии, цистерны и теплотрассы от воды потемнели, нависли над копошащимися внизу людьми, будто раскисли и вот-вот грозили рухнуть и похоронить под собой всех.       Но долгари, похоже, не обращали на это внимания. Дежурили, как обычно на заставах, перемещались туда-сюда квадами и небольшими группами. Кто-то на разведку на Свалку, кто-то — в Темную долину. Пару раз одиночные бойцы цеплялись ко мне, мол, вступай в группировку, чего жопу задаром на базе просиживаешь, но я отказывалась. Не хочу я ввязываться в эту войну между Долгом и Свободой. Глупо это. В Зоне и без того смертей хватает. К тому же, в обеих группировках есть как хорошие люди, так и отъявленные сволочи, а примкнуть к одним — это значит стать врагом для других. Убивать всех, ровняя под одну гребенку. Да и не смогу я просто так убить человека только по тому, что наши взгляды на жизнь в Зоне категорически расходятся. Я родилась здесь, в Чернобыле, мои родители были первыми из сталкеров, и потому…мать его так, у меня было определенно другое отношение к человеческой жизни. В мире, где внешних опасностей гораздо больше, убийство себе подобного по идейным соображениям казалось мне полным дебилизмом.       Но, хотя я и была против вступления в Долг — на базе было не так и плохо. Надежнее, чем одной в поле. Потому вечером я как обычно пришла в Сто рентген поесть да продать то, что все-таки удалось найти на Свалке за день.       Вместо Бармена за прилавком был его помощник, Тэм, который ни о чем меня спрашивать не стал. Принес заказанной еды, забрал артефакты, отдал сдачу деньгами и ушел. Я забрала свой чай и жареную картошку с колбасой, подалась за свободный стол ближе к выходу.        Народу было немного: вечно пьяный Бром, сталкер, которого за пьянство выперли из Долга, пара нейтралов, одиночка и Информатор.       Устроившись на месте, я ковырнула ложкой картоху и без особой охоты принялась есть. Снова вспомнились родители. Могила матери возможно где-то в Припяти, а отцовой и вовсе нету… И, если я дойду до маминой — может, это меня отпустит. Может, поверю, наконец, перестану надеяться, ждать неосознанно…что вернется. Что не ее там похоронили. Хотя…почти три года прошло. Глупо это все. Но что-то все равно надеется. Болит и не дает покоя.       И от этих мыслей до того мне тошно стало, что аж выть захотелось не хуже болотного кровососа.       Тогда я снова выбралась из-за стола, и подошла к стойке, куда из своих подсобок вернулся Бармен. Положила на стойку деньгу.       — Тебе чего, Грави? — Спросил он.       — А налей мне…водки. — Обычно я не пила спиртное. Но в этот стало до того гадко, что я невольно захотела так же, как и Бром. Чтобы в дрова, до потери памяти, чтобы ничего не болело. Анестезии для души.       — Думаешь, от нее полегчает? — Бармен будто угадал мои мысли и горько усмехнулся.       — Не знаю, — честно призналась я. Брому не легчало. Его выгнали из группировки, он кое-как кантовался с крыс на тушенку, но удалось ли ему заглушить свою боль — я не знала. Он был не слишком разговорчив и н вдавался в подробности своего пьянства.        — Могу сказать точно, что не полегчает. Только страдать еще на утро будешь. — Бармен говорил одно, а делал другое. Поставил на стойку стакан, достал бутылку. — Уверена, что оно тебе надо?       — А не рано тебе водку такими порциями пить? — Послышался над ухом знакомый голос. Я обернулась — за спиной стоял Меченый. Одетый в простую куртку, камуфляжные штаны и свитер с высоким воротом он показался мне неожиданно…домашним? Еще более знакомым. Батя…       Он ходил дома так же. Да все в Зоне, кто сидит в более-менее защищенном месте, ходят примерно так же.       Гадство!       — Оклемался? Ну, как оно? — Торговец переключился с меня на сталкера, вроде ухмыльнулся довольно, увидев его на ногах, но взгляд стал настороженным.       — Ничего. Жить можно. — Меченый протянул руку к стакану на стойке и отодвинул его. — А ты не спаивай молодежь.       Да ё–мое… Я не знала, на кого смотреть, но Меченый положил мне ладонь на плечо.       — Верни обратно, — он вынул бусы Лукаша из кармана и протянул их мне. — Лукаш — мужик неплохой. Нехорошо будет его обижать.       — Хорошо, верну… — забрав бусы, я запихала их в карман на ноге. Понимая, что дальше тянуть некуда, а утром возможно, его уже не увижу, я зажмурилась и спросила:       — Куда ты сейчас?       — Да что ты придолбалась к нему, шо пьяный до радио? — Неожиданно вместо Меченого ответил Бармен. — Куда он идет, тебе соваться еще рано, хоть ты и дитя Чернобыля!       Наклонившись под стойку, он вытащил на столешницу здоровый пакет с шоколадками. Меченый молча потянулся, забрал его, запихнул одну из шоколадок в карман на ноге, а остальное — в открытый рюкзак. Медленно застегнул его, потом повернулся ко мне. Лицо его выражало странную мешанину растерянности, решимости и горя.       — В Припять мне нужно… — Проговорил так, будто не он это сказал. Не он решил. — Там еще одна ниточка, которая ведет меня к Стрелку. Может он знает, кем я был. А там может и на ЧАЭС прорвусь, к Монолиту. Чем черт не шутит!       На этих словах по лицу его скользнула тень безумной усмешки. Чуть заметной, в уголках губ, в прищуре глаз. Азарт обреченного безумца, идущего на верную смерть, но желающего сделать это эпично. Если он сам не помнит, кто он, так, пусть другие его запомнят?       — Я с тобой! Мне тоже нужно в Припять! Там могила моей матери, там… — Видимо, это помешательство перекинулось на меня, и я вывалила все, как есть.       — Нет, Грави, — Он оборвал меня тихо, но твердо. Все самоубийственное помешательство с него будто ветром сдуло. — Я не возьму тебя с собой.             — Но я не бесполезна! Я пригожусь! — Я схватила его за руки, крепко сжала кисти без перчаток — холодные, попыталась притянуть к своей груди — не дался. — Возьми, правда. Буду делать, что скажешь. Я аномалии замечаю, стрелять умею, я не буду обузой!       В горле щипало, в глазах плыло. Окружающий бар и потемневшее, печальное лицо сталкера расплывались цветными пятнами. Я едва не шмыгала носом.       Меченый видимо заметил, легко сжал мои руки, потом отпустил одну, придержал другую и вложил в нее ту шоколадку, что не спрятал в рюкзак.       — Я верю тебе, Грави. Ты — светлый человечек здесь, и я в тебе не сомневаюсь, — он заговорил до боли мягко, понимающе. В темных глазах отражались тепло-желтые блики от лампочек у барной стойки и вся его поза, наклон головы, положение рук выражали бессловесное желание защитить, да только мне стало от этого больно до невозможности.       — Так возьми тогда с собой! — Я почти заорала на него.       Бармен рядом аж озадаченно кашлянул, а Меченый неожиданно сгреб меня за руку и повел из бара на улицу.       Когда вытащил в долбанный коридор с переходами — толкнул меня к стене. Я уже ревела, как побитая химера. Сползла на пол, села на корточки и уткнулась башкой в колени. Меченый неожиданно опустился рядом.       — Грави, я не могу. В другой раз, в другое место взял бы, правда. Но не туда. Там — смерть.       — Ну, и что?! Ты же идешь.       — У меня ничего другого нет.       — Давай, я буду! — Жги, Грави. Мочи от души, уже все равно хуже не сделаешь.       Меченый поперхнулся вдохом, скривился.       — Черт с ним, с прошлым. Ты выжил, ты тут, мы найдем себе место для жизни, — я вытирала слезы и сопли руками, говорила, говорила, пытаясь убедить то ли себя, то ли его, что в Зоне можно жить тихо, не обязательно идти на верную смерть. А он слушал. Сжимал губы, морщился, смотрел на меня… как на поймавшую семьсот рентген. Потом, когда я заткнулась, наконец, сел на колени передо мной, заглянул мне в лицо и заговорил:       — Я бы с радостью, Грави. Но мне никто не даст. Ты для здешнего народа вроде местного духа, которого побаиваются или уважают. А я — тело с грузовика смерти. Торгаши будто знают что-то, но молчат, гоняют черт знает куда, свои дела проворачивают, наемники пытаются пристрелить. Я не понимаю, за что. Мне нужно в Припять, нужно найти этого Стрелка, иначе я никогда не узнаю, в чем дело и что за хрень со мной случилась. Но там слишком опасно. И я не хочу, чтобы еще ты погибла из-за меня. И так слишком много...       Похоже, он недоговорил "трупов на мне", но меня это тогда не так задело. В выражении его лица, в усталых темных глазах сквозила беспросветная, безысходная тоска человека, у оторого при живом теле отняли его личность. Я подавилась вздохом. Мне нечего оказалось ответить. Стало стыдно и гадко, я еще сильнее разнылась и затряслась, как мокрая псина. А, что мне было делать?       — Пообещай, что вернешься, — пробубнила сквозь слезы.       Меченый не ответил. Встал, забросил рюкзак на плечи.       — Я все равно буду ждать тебя. Где-то тут, на базе. Найдешь меня. — Мне не хотелось смотреть на него. Не хотелось показывать ему свою опухшую физиономию, видеть, как он уходит.       — Грави… — Позвал негромко. Пришлось. — Верни бусы Лукашу. И водяру не пей. Даже если увидишь некролог — помяни шоколадкой. Люблю эти штуки.       Лицо его дернулось в кривой усмешке, а меня будто по сердцу ножом полоснули.       — Вали! Убирайся! — Захотелось кинуть в него чем-то, ударить, но под рукой ничего не было. В отчаянной одури я стала расстегивать ботинок на ноге, застежка не поддавалась, я взвыла, дернула сильнее — открылась. Стянула обувину, вскинула голову — Меченого рядом уже не было. Ушел.       Ушел.       Догонять не было смысла — все равно прогонит. Тащиться следом, значило мешать. Сбивать с дороги, отвлекать внимание, подвергать риску там, где его могло не быть.       Я тоже не хотела, чтобы он погиб из-за меня. Потому встала на четвереньки, задрала голову к зарешеченному потолку перехода к бару и заорала подстреленной химерой.              Кажется, меня с пола поднимали какие-то долговцы. Оттащили сначала к Бармену, потом — к Афганцу. Тот вкатил мне чего-то в плечо, усадил на кровать и накрыл своей здоровенной курткой.       В голове у меня повисла гудящая пустота. Не осталось ни мыслей, ни слез, ни матов. Я сидела, будто в стеклянной банке, и смотрела на все вокруг так, будто оно происходило не со мной.       Вот пришел тот долгарь на костылях, вот Бармен отвел Афганца чуть в сторону, и они стали о чем-то говорить.       Я не разобрала, о чем, только уловила обрывок фразы Бармена.       «…разбередила душу ему и себе…дай, Зона, чтобы дошел теперь. И так нестабильный был, что херов изотоп…»       Афганец отвел его подальше и их речь превратилась в размытый гул. Он забил уши, склеил веки, и я медленно сползла в глухую, как могила, темноту.              А на следующий день сбежала из лазарета, едва только проснулась. Афганец, гад, уложил меня на ту же койку, где спал Меченый и я вся до утра пропиталась его запахом. Как спирта на раны.       Потому сбежала на улицу. В ангары, к другой сталкерне, в дым костра и сырость, ржавчину и полынь. Чтобы отвлечься, стереть его с себя. Выкинуть из головы, лишь бы сердце не надрывалось.       Проболталась весь день между ними, пыталась увязаться на Агропром с диггерами — они не взяли, пошла к нейтралам на Свалку — там бандиты прижали, еле отбилась. В итоге кое-как вернулась вечером на Росток. Ибо пообещала.       Соорудила себе нехитрый ужин из консервов и сухарей, поела и потопала в один из ангаров на территории, где обосновались несколько знакомых нейтралов. Одной ночевать в своем гараже не хотелось до визгу.       Когда пришла к месту ночевки, там уже было четверо человек: Тиль, Дезмонд и еще двое неизвестных мне сталкеров.       — О! Грави, заходи, у нас места много! — Крикнул мне Дезмонд. Дурацкое прозвище для нейтрала. Я подошла, уселась возле бочки, в которой потрескивал костер, протянула руки к огню.       — Трепло, — протянул мне руку один из незнакомцев, второй мрачно буркнул:       — Паук.       — Я говорил вам за нее, мужики, это — Грави, местная ходячая аномалия. Живет на базе Долга, пакостит бойцам, тусуется со свободными, а ее никак не прибьют — болтливый Тиль начал присаживаться всем на уши, но я не обращала внимания на его болтовню. Мне было тошно до невозможности.