Кровь и вино

Я знаю, чем скорее уедешь Тем мы скорее вечно будем вместе Как не хочу, чтоб уезжал Как я хочу, чтоб ты скорее уехал Мне кажется, что я тебя теряю Вознесенский — Сага Когда большие грузные часы в холле бьют ровно семь раз, Кроули открывает глаза. Звон курант застывает у него в барабанных перепонках и стучит до тех пор, пока не вытряхнет остатки сонливости. Потом уже Энтони откидывает шелковое одеяло и медленно поднимается, расправляя складки на ночной рубашке. Сгибает-разгибает пальцы, разминает шею, тянется руками к ступням — но тело у него предательски молчит. Ни скрипа, ни стона суставов. Кроули называет это дневным сном. Но, если быть честным, он не спал вот уже шестьсот лет. Шестьсот сорок пять — по точным подсчетам и без округлений. Он плохо помнит, что чувствовал раньше, когда засыпал. Наверное, это было похоже на горячую ванну, в которую приходилось опускаться с головой: закрывать глаза и задерживать дыхание, чтобы вода не проникла, куда ей не следует. А может, дыхание он не задерживал...Не помнит. Но когда Энтони Кроули умел спать, с ним была какая-то женщина. Пела ему про звезды, про мир, который вылепил в своей мастерской Бог. И пальцами расчесывала ему волосы, чтобы спалось крепче. Кто она — Кроули не знает. Не помнит, вернее. И думать об этом не любит. Сейчас он раз в день ложится в свою постель и с головой укрывается одеялом. Закрывает глаза так, чтобы не видеть даже отсветов солнца, а потом делает вид, что спит. Но, на самом деле, Энтони просто лежит так в своей комнате с рассвета и до заката, как в гробу. Старается успокаивать свои мысли и ждать, когда часы разрешат ему встать своим звоном. Он соблюдает человеческие ритуалы по привычке: готовит пищу, занимается вечерним туалетом, делает физические упражнения. Даже сад себе завел, потому как все порядочные люди в ближайшем городе выращивают собственные овощи, растят цветы и травы. Так время тянется чуть медленнее. Некоторые человеческие придумки Энтони нравятся. Когда люди сплавали в Америку и открыли для себя табак, Кроули закурил. Когда из шелка стали шить прозрачные пеньюары, он забил ими свой дубовый шкаф. С каждым десятилетием появлялись новые прелести, о которых во времена Кроули-человека ничего не знали. Вот так сначала человечество выливает помойные ведра прямо на улицы и боится огня, а потом вдруг изобретает румяна, делает из стеблей конопли сигареты, строит круизные корабли. Может, лет двести, и люди догадаются, как можно обеспечить себе вечную жизнь. Энтони верит в силу человеческой любознательности. Когда Кроули опускается на кожаный пуф напротив зеркала, за окном уже расползается густая темнота. Воздух сочится свежей прохладой — бери ковш и зачерпывай ее им, высунувшись из окна. Он деревянным гребнем водит по волосам. Густые тяжелые кудри вьются у него до самых лопаток — все такие же здоровые и живые, какими были сотни лет назад. Энтони решил не состригать их: пусть будет напоминание о том, что сердце у него в груди когда-то было горячим. Кроули за волосами ухаживает. Тщательно расчесывает дважды в день, моет перед рассветом и иногда заплетает в тугую медную косу. Заплетенный в зеркале он напоминает себе юную деву — тонкие, заостренные черты лица, узкие худые плечи и густые волосы. Есть в этом отражение девичьей красоты. На самом деле, слова о том, что вампиры не имеют отражения — ложь. Кроули никогда не переставал видеть свое лицо: в зеркале, в серебре вилки, в поверхности ручья. И чем чаще ему приходилось смотреть на себя, тем меньше знакомого он замечал. Это были чужие волосы, чужие глаза — все то, чего у Энтони Кроули быть уже не могло. В сущности ничего не изменилось с того дня. Он перестал дышать и чувствовать стук сердца под кожей, но в остальном — никаких изменений. Лицо даже как будто стало мраморным: морщины на лбу застыли, скулы заострились, линия губ стала ровнее. Но Кроули все равно чувствует, что это неправильно. Если быть честным с собой, то все должно быть совсем по-другому. Энтони должен стать обедом для червей. Лежать в простыне савана и спать беспробудно. И могильная плита у него уже должна посереть: буквы на ней исклевали птицы, выжгло солнце. А бугорок земли затоптали люди — и вот уже не место погребения, а гладкая поверхность земли. Но так уж вышло, что это только фантазия. Нет ни червей, глодающих впалые щеки Кроули, ни могильной плиты со строкой инициалов. Он старается относится к этому проще: смерть просто к нему не заглянула. Но это вранье, Энтони знает. Когда Кроули застегивает верхнюю пуговицу у рубашки, на первом этаже с шумом закрывается дверь. Энтони растягивается в улыбке — он пришел. Мистер Фел — нанятый Кроули садовник. Всем этим розам и лилиям нужно было так много внимания, что пришлось поискать подходящего человека. Но на данный момент Кроули занимается садом один. Поэтому статус садовника и обращение "мистер Фел" — чистая формальность. Условность, которую приходится против воли соблюдать. На самом деле Азирафель ужасно разбирается в уходе за растениями. То есть книг он читает достаточно — знает много о сортах и этимологии их названий. Но когда дело доходит до высадки семян и подрезании листьев, так у него все валится из рук. Кроули пытался обучить его уходу за розами, но бедняжки так пострадали от размашистых движений Азирафеля, что обучение закончилось досрочно. Но они все равно видятся пять дней в неделю — в выходные Азирафель сидит в своей книжной лавке, имитируя книгопродавца. Хотя всех покупателей он давно распугал, а новые к нему не заглядывали уже около года. Но Кроули не против. Пусть сдувает пыль со своих книжек, думает он. Всем нужна отдушина: у одних — цветы, у других — книги. Кроули спешно подворачивает рукава рубашки — верхнюю пуговицу он все-таки решил оставить расстегнутой — и оказывается перед дверью своей спальни ровно в секунду, когда в нее негромо стучат. — Я уже выхожу, — говорит Энтони. Они ни разу не обсуждали, почему вообще Кроули не уволил Азирафеля. В ближайшем городе есть десятки мужчин, которые сладят со всем, что растет у Энтони в саду. И приходили бы они всего пару раз в неделю. Но Кроули и в голову не приходило кого-то искать. С садом он отлично справлялся сам. Все у него получалось с первого раза: бутоны распускались все до единого, ягодные кусты плодоносили каждый сезон, земля оставалась мягкой и рыхлой. Что-то такое умели делать руки Кроули, что ни одно растение не смело даже задуматься над тем, чтобы вдруг сгнить или увянуть. Так отпадала всякая необходимость в том, чтобы Азирафель присматривал за садом. Но Кроули хотел, чтобы он остался. Если за садом есть, кому присматривать, то должен быть и кто-то, кто будет присматривать за Энтони. Азирафель просто был по-своему особенным. Носил вещи в клеточку, начищал ботинки. И читал только с очками, хотя зрение его могло бы посоревноваться с глазами самого Энтони. Это мода, — говорит ему Азирафель, — это чувство вкуса И Кроули смеется каждый раз. Из них двоих Азирафель определенно был большим щеголем — во всем Лондоне не было человека больше, который так грамотно и изысканно одевался бы. Это делало Азирафеля изящным. И смешным: галстуки-бабочки, рубашки с рюшами, кремовые цвета. Но дело не только в одежде. Суть в том, кем Азирафель является. Он — мягкий изнутри и снаружи. Что-то сладкое и нежное покоится в его душе — Кроули хочет добраться до этой начинки, но путается в слоях одежды. Азирафеля будто искупали в солнечных лучах: и теперь он ослепительно светит, смущая взгляд. И только этот свет может воспринимать больная кожа Кроули. Энтони с трудом сдерживает желание облизнуться, когда видит Азирафеля. Это почти рефлекс. Все темное и неровное тянется ко всему светлому и правильному. И Кроули просто необходима их с Азирафелем дружба. Кроули нравится безотказное сострадание и упрямая честность. Умеренная строгость, которой вшита в пиджаки и плащи Азирафеля. И его мягкое, округлое тело Энтони тоже нравится... Азирафель застывает в проходе. На нем голубая рубашка — озерная гладь и нежная лазурь. Рукава подвернуты, верхняя пуговица расстегнута: на улице прохладный вечер, под поцелуи ветра хочется подставлять шею и руки. Кроули рассматривает Азирафеля так, будто они не виделись уже вечность. — Я принес вино, — говорит мистер Фел и рукой указывает в сторону первого этажа. — Опять то кислое? — ухмыляется Энтони. — Или в городе уже научились правильно настаивать вина? Кроули не нужно ни есть, ни пить. Он не помнит даже, какой вкус у фруктов и овощей. Яблоки у него в саду зреют, наливаются соком, округляясь, но на языке Энтони никогда не оказываются. Продукты питания ему не нравятся. Они напоминают Кроули о прошлом. О голоде, о впалых щеках и хлебных крошках, которые чьи-то сильные руки собирали в горсть, чтобы раздать потом детям. Когда Энтони видит перед собой эти картины, у него в черепной коробке вспыхивает головная боль. Но вино — совершенно другой разговор. Кроули любит ягодные и цветочные букеты, распускающиеся у него на языке. Ему нравится, как перебродивший виноград вдруг распадается на десятки вкусов, и все они обволакивают рот. Питательной ценности никакой, но вместо этого тысячи разных чувств — плещутся во рту, кислят на губах, ласкают горло. И, вероятно, если бы не его натура мертвеца, требующая крови, Кроули питался бы одним только вином. Они с Азирафелем открывают бутылки и опускаются на диван в гостиной. Широкая бронзовая люстра освещает комнату — Кроули смотрит на то, как в бусинах стекла преломляется его собственное отражение. Он старается не смотреть на Азирафеля. Им часто приходится молчать. В тишине они лучше улавливают мысли друг друга — разглядывают тела, изучают выражения глаз. И Кроули в этом молчании слышит, как бьется в чужой груди сердце, как дышит крепкое мужское тело. Это удивительно приятно — ощущать чью-то жизнь. Азирафель почти сразу догадался, что Кроули — не человек. Он даже не удивился: воспринял это откровение неестественно легко. Сказал, что времена теперь меняются. И все. Ничего в Азирафеле не вздрогнуло, не сжалось испуганно, когда Кроули рассказал все, что знал о своем бессмертии. И поэтому получалось даже не вполне откровение. Это не Энтони признавался, что умер несколько веков назад. Это Азирафель признавался, что все давно знает. Тогда они были знакомы всего полгода. Азирафель никогда не задавал вопросов, но смотрел на Энтони так, будто бы с самого первого дня все осознал. А потом они напились кислого городского вина, и Кроули вытряс из себя всю правду. Показал заостренные зубы, рассказал про чувствительные к солнцу глаза, разрешил потрогать свое мертвецки ледяное тело...Азирафель гладил его бледные плечи и согласно кивал, как эксперт в трупных делах. Кроули закрывает глаза. Вино бурлит у него под кожей, теплом переливается в сосудах. — В городе ходят слухи о твоем поместье, — тянет Азирафель. Он говорит об этом с улыбкой: делится слухом. — Что на этот раз? Я краду детей? Пью кровь девственниц? Азирафель смеется. У него смех — шелест листвы, соловьиная трель. Что-то мягкое перекатывается в его горле, расплескивается по комнате. И Кроули довольно жмурится, когда слышит этот звук. — Нет, они считают, что ты наколдовал себе бессмертие. Люди в городе боялись всего, что резко отличалось от их образа жизни. Особенно — одиноких мужчин, живущих где-то за лесом в огромных пустых домах. Такому они придумывали объяснение, которое только сильнее их пугало: Энтони — похититель детей; скрывающийся разбойник; колдун. И в чем-то эти выдумки были достоверны. Но в остальном — бредни, над которыми Кроули и Азирафель смеялись. — А ведь и правда наколдовал, — ухмыляется Энтони. — Как думаешь, они завидуют? Алкоголь почти не действует на мертвецов — нечему в этом теле согреваться, негде задерживаться этанолу. Кроули даже не пьянеет. Но что-то в нем определенно меняется, потому что галдеж воспоминаний затихает. И смотреть на Азирафеля снова получается. На диване между ними всегда есть место. Как будто для третьего человека — широкая проталина; освященная земля, которая остается нетронутой. Туда они ставят бокалы и бутылки, туда Азирафель иногда кладет очки. А сейчас — это место заполняет широкая газетная вырезка. — Вот, — выдыхает Азирафель. Бокал из его рук куда-то пропал, а улыбка вытянулась в тонкую прямую. — Это в соседнем городе: просторно и безлюдно. Когда Кроули хочет открыть рот, Азирафель его мгновенно перебивает: — Они рано или поздно догадаются, что ты не стареешь. Если не они, так их дети, когда станут старше, — пальцем указывает на бумагу. — Хотя бы посмотри. На вырезке коттедж. Старый и чуть просевший, но зато окружает его густой лес. Кроули всматривается: дом пустует уже пять лет, отдадут по низкой цене. И что куда важнее — прямо за домом есть поляна. Сад. Энтони тяжело вздыхает. Азирафель начал поднимать эту тему, когда фантазии городских стали чуть правдоподобнее. Сначала пару раз в неделю он настойчиво предлагал задуматься о переезде, потом стал искать пустующие поместья и коттеджи — приносил газетные вырезки, спрашивал у знакомых. И каждый раз после таких диалогов они с Кроули ругались. Энтони уже переезжал раньше. Раз в какое-то время ему нужно сменить жилье — так люди забывают его, не замечают, что для смерти он неуязвим. Но в тех домах у Кроули не было Азирафеля. А здесь он есть: сидит, откинувшись на диванную спинку, и просит как можно скорее уезжать. Он просто не понимает. — Ты высказал свое мнение еще несколько месяцев назад, — хмурится Кроули. — И я его не изменю. — Тогда прекращай. Я никуда не поеду, здесь мой дом. Дом — он и Азирафель. Он и садовник. Он и мистер Фелл. Но Азирафель думает, что дом — это стены, лестница, пара комнат и сад. Он уверен, что такое же место можно отыскать и в другом городе. Может, в другой стране. И Кроули хочет запретить ему поднимать эту тему вообще. — Просто послушай! Сколько ты здесь? Тридцать лет? Пятьдесят? Они знали тебя, когда я еще не научился говорить — опасно тут оставаться и надеяться, что глупые предположения не превратятся в догадки. И Азирафель не замолкает. Он все говорит и говорит: о людях, об их умении причинять боль тем, кто этого не заслуживает. Слова стягиваются в бессвязное бормотание, в котором Кроули уже не разбирает ни просьб, ни требований. Ему даже слушать это не нужно, чтобы знать, что конкретно говорит Азирафель. — Ты будешь еще вино? — Что? — Азирафель морщится, сбиваясь. — При чем тут вино? — Я тоже не буду. Пойду, прогуляюсь. А потом Кроули выходит из гостиной. Азирафель бросает ему вслед обвинения в непонимании, а потом замолкает. И в сущности среди них двоих непонимающий здесь только Азирафель. Кроули, в отличие от него, уже давно все понял. И как раз поэтому переезда не будет. *** Когда Кроули закрывает глаза для сна, он представляет себе Азирафеля. Воображает его золотистые кудри, пиджаки и рубашки, очки, съехавшие на нос. За все те несколько часов, пока за окном слепит солнце, картинка становится такой отчетливой, что Энтони почти может до нее дотронуться. Азирафель — живой и дышащий — улыбается Кроули где-то в пространстве под его веками. Мягкая розовая кожа его щек приходит в движение, и Энтони хочет погладить ее пальцем. Но когда руки Кроули под тяжелым одеялом приходят в движение, картинка тут же размывается. Изображение Азирафеля идет рябью, а потом вдруг растворяется. И все приходится начинать с начала. Сложности начались, когда Энтони отказался искать нового садовника: вот он предлагает им выпить вместе, вот разрешает осмотреть его спальню, а потом — Азирафель трогает его худые плечи, Азирафель видится ему в полусонном бреду...И вот он уже оказывается в точке, с которой не может сдвинуться до сих пор. Кроули знает, как люди это называют. Он ведь и сам когда-то был человеком: в груди у него больно кололо, в животе неприятно ныло. Ему даже удалось украсть чей-то поцелуй — ягодый на вкус, щекотный на ощупь. Но Азирафель — это другое. Это больше, чем слово или чувство. До Азирафеля были и другие. Дворецкие, пажи, служанки. Кроули чувствовал к ним что-то...лукавое. Ему нравилось иногда прижиматься к их телам, шире обычного расставлять ноги в креселе и носить тонкие, почти прозрачные пеньюары. И люди мгновенно откликались на его поддразнивания. Что-то в их грудных клетках неосознанно тянулось к холоду. Что-то требовало запретного плода. У Энтони не было любовников. Но были спутники — эксперименты, новые начинания. Те, к кому можно безвозмездно прикасаться без права на продолжение. И это было безвредно. К Азирафелю Кроули испытывает голод. Он смотрит на его мягкое тело и с трудом сглатывает густую слюну. Чувствует, как в животе перекатывается скулящее, болезненное ощущение. Что-то рвется из его тела наружу, мечтая впиться зубами в теплую кожу Азирафеля. Кроули не уверен, опасно ли это. С ним раньше такого не случалось — ни в ком никогда он не нуждался так, чтобы приходилось стискивать зубы. И это потенциально создавало угрозу для безопасности Азирафеля. Энтони не хотелось убивать Азирафеля. Но полакомиться им — вполне. Прильнуть к пульсирующим артериям на его шее или лизнуть дорожку пульса под запястьем. Может, осторожно прокусить кожу где-то во внутренней стороне бедер, а дальше уже попробовать, что же там внутри. Но так, чтобы Азирафель не испытал боли. Кроули не против проскользнуть в его тело незаметно. Иногда, закрывая глаза особенно плотно, Энтони представлял, что Азирафель тоже этого хочет. Ласково подставляется под укусы — почти что просит. И что-то в глухом и очерствевшем теле Кроули от таких картин мгновенно воспалялось. *** — Так душно сегодня. Как думаешь: будет гроза утром? Азирафель смущенно топчется на месте, пока Кроули осторожно подрезает розы. Легко состригает старые ветви, чтобы кустам легче дышалось; чтобы у новых побегов было место. Они не вспоминают свои прошлые споры. Азирафель просто возвращается в то же время на следующий день и с виноватым лицом ходит по дому. А потом все возвращается на прежние места. Сегодня они вышли в сад. Кроули закатал рукава рубашки и на коленях ползал от куста к кусту — вырывал сорняки, осматривал листья, подрезал ветви. А Азирафель перемещался у него за спиной. Вечер выдался жарким — солнце зашло три часа назад, а земля все еще была горячей. Энтони гладил ее рукой, зарывался пальцами поглубже и чувствовал, как остатки солнечного света пощипывают его кожу. — Может, дождь начнется уже ночью, — Кроули вытирает руки о ткань брюк под недовольным взглядом Азирафеля. — Было бы очень хорошо. Азирафель молчит. Чувство вины резонирует в нем с обидой. Кроули сдерживает смешок. Он срезает у одной из дальних роз крупный бутон и осторожно устраивает его в ладони. — Возьми, — говорит Кроули. Азирафель вспыхивает от растерянности. — Зачем срезать только бутон? Она же умрет, бедняжка... — Это молодая посадка. Первые бутоны нужно срезать, — объясняет Кроули, когда поднимается с колен. Он аккуратно устраивает розу в нагрудном кармане Азирафеля, и та багровой лужицей растекается на его жилете. — Молодые розы слишком много сил тратят на первые бутоны. Им тяжело, если не подрезать в итоге. И вот тогда Азирафель расслабляется. Лицо у него светлеет: морщины расправляются, губы вытягиваются в широкую улыбку. Он бережно поправляет бутон, толкая его глубже в нагрудный карман. Красный на бежевом похож на кровоточащую рану — будто кто-то всадил пулю Азирафелю чуть ниже ключицы. Кроули недовольно жмурится. Они опускаются на ковер из травы. Азирафель присаживается медленно: подтягивает ткань брюк в области колен, руки устраивает на бедрах. Кроули — падает на землю с глухим звуком, широко разбрасывает костлявые руки и ноги. Расплавленная медь его волос расплескивается по земле. Пауки и мошки проскальзывают ему в кудри, гнездятся среди крупных прядок. И Азирафель делает вид, что его не пугает эта небрежность. В прохладные и тихие вечера они подолгу оставались на улице. Дожидались первых звезд, а потом Кроули считал их вслух. Его тонкие пальцы упирались в небесное полотно и нежно очерчивали линии созвездий. Неровная буква "M" — Кассиопея. Домик с покосившейся крышей — Цефей. Кроули шепчет Азирафелю в самое ухо. И до чужой кожи остается всего одно ловкое движение языка. Сегодня среди созвездий светит только Большая медведица. Кроули рассказывает о том, как греки впервые дали ей название; о нимфе Каллисто, которую Зевс от великой любви вознес на небо. Азирафель слушает и со знанием дела кивает. Их плечи почти соприкасаются, но есть какие-то глупые миллиметры, которые образуют меж их телами пустоту. Миллиметры, из которых складывается пространство Вселенной. И пока миллионы световых лет разделяют их тела, все совершенно безопасно. Так Кроули контролирует ситуацию. — Я когда-то видел сны, — говорит Энтони. — Там были звезды. Планеты и туманности. А я игрался с ними. Представь себе. Азирафель ласково улыбается. Он светится от восторга каждый раз, когда Кроули вдруг вспоминает в себе что-то человеческое — это вдруг делает их похожими. Энтони снились не только звезды. Сгустки тьмы, голодные черные дыры — пустоты, зияющие в пространстве его человеческих снов. Абсолютное ничего, в котором глохнут мысли и расщипляются кости. Но это было так давно, что, может, просто мерещится Кроули. Поэтому он не рассказывает. Когда на улице все-таки появляется ветер, они оба уже знают, что скоро землю омоет первыми каплями дождя. Кроули думает о ласковой дождевой воде и хочет зарыться поглубже в холодную почву — чувствовать свежесть повсюду. Но Азирафелю влага не нравится, поэтому они поднимаются с травы еще с первыми порывами ветра. Когда Азирафель тщательно отряхивает брюки и разглаживает складки на них, Энтони загадывает желание. Оставаться здесь вечно. Обращается куда-то к вневременному: чтобы их с Азирафелем идиллия выстояла, осталась неприкосновенной и невинной. Кроули не любит просить: он даже не загадывал себе бессмертие. Умереть — вот, что ему следовало сделать шестьсот лет назад. Но сейчас, пока смотрит на воздушные кудри Азирафеля, он впервые думает о вечности. Где она — вечность? Может ли она уместиться у Азирафеля под кожей? *** Когда Кроули смотрит на свои острые, обтянутые бледной кожей коленки, он думает об уродстве, заключенном в его теле. И дело даже не в паучьих ногах и не в выпирающих ребрах — все гораздо, гораздо сложнее. Оно прячется под его внутренностями, копошится в незаметно подгнивающей коже: бессмертие. Проблема лишь в том, что у Кроули нет конца. Он начался, но все никак не может закончиться. И это мешает ему быть подходящим для Азирафеля, потому что для него конец предусмотрен, а для Энтони — нет. Это делает их разными. Это заставляет Кроули отчаянно желать слиться с этим живым теплом: забраться Азирафелю под кожу и погреться там, напитать свое тело светом. Может, чуть отхлебнуть крови. И тогда точно станет проще. О, Кроули себя ненавидит. Он устал сходить с ума от голода. *** Они пьют вино в кухне. Две совсем еще полные бутылки и одна пустая, допитая минуту назад. Азирафель вертит бокал перед лицом, и лицо его через призму стекла принимает нелепые формы. Приходится зажимать рот, чтобы не смеяться. Перед Азирафелем — глубокая тарелка с мясным рагу. Вернее, с его скромными остатками, которые не смогли уместиться в желудок. Кроули смотрит, как осторожно столовые приборы покоятся на белоснежной салфетке — серебряные вилка и нож. Все самое дорогое, потому что Азирафелю нравится аристократия. У Кроули под кожей бурлит тепло. Оно не такое, как у живых, — не греет, а обжигает. Это лава. Вино ее разбавляет, и вот она уже льется по венам Энтони. Это необычно — приятнее, чем холод. Громче. Азирафель пьяно качает носком ботинка. Узкий кухонный стол от этого мелодично подрагивает — то вперед, то назад. Это похоже на темп, с которым в груди у Азирафеля постукивает сердце. Не бежит, а легким прогулочным шагом передвигается. Кроули нравится вслушиваться — где-то в глубине его барабанных перепонок журчит ток крови Азирафеля. Звук, от которого тело Энтони сжимается до предела. — Мне пришлось продать книгу вчера, — морщится Азирафель, когда делает очередной глоток, и Кроули чувствует, как его глаза вот-вот полезут на лоб. — Тебе пришлось что? Дело в том, что Азирафель не продает книги. Он маскируется под видом книготорговца, чтобы посещать букинистические встречи — получать там ценные экземпляры, заводить новые знакомства. Но эта его деревянная вывеска, на которой курсивом выведено "Книжная лавка мистера Фела", — сплошное лицемерие. Если быть совсем честным, Азирафель коллекционирует книги. Он в них почти влюблен: отстроил целый дом, расставил десятки шкафов, а потом назвал все это книжной лавкой. Кроули знает: этот фарс Азирафелю нравится. Между книгочеем и букинистом есть разница. Первое — одержимо, по-обывательски. Второе — элегантно и утонченно. Азирафель без этого не может. — Просто мужчина был такой назойливый, и... — он ерзает на стуле, то разглаживая ткань брюк, то комкая ее снова. — Я все равно не люблю Боккаччо. Кроули часто-часто моргает. У него глазные яблоки вот-вот выкатятся на стол и лопнут. Азирафель от этого смущенно прячется за бокалом вина. Делает вид, что правда не сожалеет. Но пальцы у него с такой силой обхватывают ножку винного бокала, что та готовится разломиться на несколько частей. Кроули нужно сделать вид, что он не встревожен этим. Ему нужно избегать вопросов. Быть непринужденным — вот так, именно. Потому что у Азирафеля подрагивает нижняя губа, когда он снова приоткрывает рот. И в глазах у него мерцает что-то вроде просьбы: просто не спрашивай — Я думал, тебе нравится Декамерон. — О, мой дорогой! Не более чем Песнь о Нибелунгах. Кроули ничего не знает о классике. Он жил когда-то вблизи Глобуса, где Шекспир ставил свои премьеры. Даже застал смерть Данте. Но никакой ценности у этого не было — великие вещи случались при свете солнца, в сердце человеческого общества. А Энтони жил в темных поместьях, прятался в подвалах и на чердаках. Шум чужого успеха долетал до него эхом. А потом Азирафель начал приносить ему стопки книг. Рассказал о Кальдероне и Расине, прочитал вслух Божественную комедию. И Кроули адаптировался. Декамерон — в некотором роде пир во время чумы. Истории, которые необходимо рассказывать на самом краю Вселенной: за закрытыми дверьми, за забитыми окнами; в дальних комнатах; в старых гниющих шкафах, где моль пирует пиджаками и жилетами. Азирафель говорит, что Декамерон — мир в миниатюре. Попытка в эпидемии хаоса создать что-то свое, упорядоченное. Человек как Бог Отец, поместье как молодой Эдем. Но Кроули с Азирафелем не согласен. Потому что эти истории — все о любви. Они и есть любовь: запереться на краю леса, чтобы ежечасно беседовать. Забыть про людей, про пищу и сон, чтобы только говорить. Наверное, Кроули мечтал устроить здесь в некотором роде Декамерон — только он и Азирафель. Ни выхода, ни входа; ни начала, ни конца, а одни лишь вечные беседы. — К слову, — прочищает горло Азирафель. — Тот мужчина мне кое-что предложил. Когда начинается гроза, первыми об этом узнают растения. Листва в кроне, стебли цветов, хрупкие травинки — они шепчутся, испуганно дрожат. Почти так же ржаные кудри Азирафеля приходят в движение. Они слабо подрагивают, будто в них ползает ветер. Но дело не в распахнутом окне. Нет, проблема в том, что Азирафель хочет сказать. Грозовые тучи собираются на скромной кухне Кроули. Он чувствует, как что-то густое электризуется и готовится разразиться. Так звучит конец. Энтони не спрашивает. Он растягивает сладостное неведение настолько, насколько позволяет его расслабленная и неуклюжая поза. Не говори мне ничего, замолчи — костью встает у него в горле. — Он сказал, что мне нужно расширяться, — медленно начинает Азирафель. Голос у него смягчается. — Ну знаешь: купить новое здание, чтобы для книг было больше пространства. — Так. И что дальше? Азирафель ставит бокал на стол. Руки у него потряхивает. — Он предложил отличный вариант. Сказал, что если мне приглянется, я могу выкупить его. — М-м-м... — Дом правда большой! Там хватит место не только для всех моих книг, но и, знаешь, еще для двоих жителей. Может, там есть сад или что-то в этом роде... У Кроули ломаются кости. Суставы соскальзывают со своих мест и рвут бледную кожу. Что-то большое и колючее бороздит организм Кроули — оно пытается выбраться, спасти себя. Но ничего не происходит, потому что плоть и кости Энтони — горстка останков, запертая изнутри дверь. Азирафель еще здесь. Смотрит на Кроули блестящими от волнения глазами. И Энтони может даже перегнуться через стол, чтобы потрогать его — они ведь все еще рядом. Но как только эти слова ссыпаются к ногам Кроули, Азирафель будто начинает растворяться в воздухе. Бледнеет и выцветает. Остаются только лазурного цвета глаза — жалят Кроули своей просьбой. Может, рано или поздно им пришлось бы в последний разговорить обо всем этом — о переезде, о поместьях и других городах. Но Кроули не был уверен, что это случится в рамках этого столетия. Поэтому сейчас ему хочется расколоть винный бокал о свой угловатый череп. — Сбавь темп, Азирафель, — говорит Кроули, когда время в комнате вот-вот остановится. Но это почти не помогает. Азирафель рассказывает о том, как им двоим повезло: можно перевезти книги, засадить новый сад. Может, получится даже соорудить винный погреб — хотя бы на пару бутылок. Кроули уже ничего конкретного из чужих слов не понимает. Он видит только, как Азирафель искрится от волнения. И это его невероятно расстраивает. — Ты отказал ему? Скажи, что ты отказал ему. И этот вопрос все меняет. Он с трескучим шипением разносится по комнате — все замирает. Азирафель не отвечает, но Кроули отчетливо видит перед собой его лицо. Оно багровеет, наливается кровью. Розовые пятна проступают у него на шее, прямо под воротом рубашки. Восторг на лице Азирафеля медленно вянет. Чисто в теории Кроули рано или поздно пришлось бы переехать. Он мог бы сделать это прямо сейчас: побросать рубашки и брюки в чемодан, заколотить окна и двери в старом доме. А при мысли, что все это предлагает ему Азирафель, у Кроули усиливается слюноотделение. Они могли бы уехать уже сейчас. Притвориться, что воплощают в жизнь ту абстрактную картинку, в которой они проживают долгую скучную жизнь в маленьком городе и вместе умирают во сне. Вообразить мир, в котором Кроули не облизывается, когда смотрит на Азирафеля — румяного и округлого. Но это неправильный путь — где-то там их ждет тупик. Стоит им только начать жить, как все рухнет. Все уже рушится — Кроули чувствует, как сердце в груди Азирафеля начинает стучать чуть медленнее; как его дыхание тяжелеет. И Энтони хотел бы отказаться от этих ощущений. Лучше бы Азирафель уехал один. Лучше бы Кроули перерезал ему горло и напился живой крови. — Послушай, Азирафель, — начинает он. — Вряд ли у меня получится. Я не готов к такому. Азирафель тяжело вздыхает. Он не понимает, что именно Кроули говорит. Ему это кажется предательством. Ему, вероятно, больно: глаза блестят теперь растроенно. Губы обиженно поджимаются, пунцовеют от возмущения. Кроули старается не смотреть на них. — Но почему? Разве ты не этого хотел: дом, сад и никаких клеветников? Нет, не этого хотел — думает Кроули. Ему нельзя вслух произносить свои настоящие желания: они от этого могут сбыться. — Я не хочу больше об этом говорить, — врет Энтони. Ему есть, что предложить Азирафелю. Нечто ценнее переезда: вечность в его венах. Жизнь, у которой нет ни начала, ни конца. И, может, она была бы Азирафелю впору: села бы как шелковая рубашка, идеально подчеркнула скулы и воздушные кудри. Но когда румянец горит у Азирафеля на щеках, Энтони просто не может заговорить об этом. Он не хочет дарить смерть. Все бы кончилось куда проще, не будь Азирафель таким настойчивым. Он преграждает Кроули дорогу, путаясь под ногами. И теперь это больше похоже на плохо выученный танец, чем на борьбу: Кроули делает шаг вперед, Азирафель обхватывает его плечо и отшатывается назад. Они вальсируют в трех шагах от выхода из кухни. Кроули очень старается не касаться Азирафеля. Он прикладывает все возможные силы, чтобы только не пришлось случайно сталкиваться лбами или переплетаться пальцами. Но Азирафель в своей неловкости будто специально подставляется под неуклюжие соприкосновения. И Энтони это выводит из себя. Он обеими руками хватает его за плечи. Железно впивается в мягкую и гладкую ткань пиджака Азирафеля, сжимает нежную кожу под ним — у Кроули хватит сил, чтобы одним нажатием сломать сразу две руки. При небольшом усилии он может вырвать их прямо из плечевой связки. Но не станет. Наверное, Азирафель все чувствует — то, как что-то густое и чернильно-черное вскипает в венах Энтони. Поэтому замирает. И в глазах у него плещется не страх, а ласковая жалость. Он гладит Кроули взглядом. Пожалуйста, хватит — хочет сказать Энтони. Это его убивает — Азирафель, — говорит он. И это звучит как треск стекла. Как раскат грома в сосновом бору. Что-то в голосе Кроули бурлит и искрится. — Ты можешь поезжать в тот город, если тебе этого так хочется, — проговаривает Энтони. У него словно хрустит стекло на зубах; словно кто-то насыпал песку ему в рот и приходится делать вид, будто бы никакого дискомфорта от этого нет. — Я останусь здесь. И сегодня, и завтра. Может быть, всегда. Брови Азирафеля — две тонкие светлые полоски — чуть подскакивают. Лицо у него приобретает растерянный вид. — Но я не понимаю, — говорит он. И это первая правильная вещь, которая звучит за этот вечер. Азирафель просто сам не знает, о чем его просит. Ему незнакомо то чувство, что паразитирует в теле Кроули — змеей перетягивает ему живот, сдавливает органы. И даже хорошо, что оно прячется где-то под кожей Энтони. Потому что наволе оно пожрало бы всю землю. А вместе с ней и Азирафеля. Его — в первую очередь. Когда он открывает рот, Кроули уже знает, что прозвучит дальше. И ему хочется заткнуть себе уши. — Мой дорогой, — шепчет Азирафель, будто боится спугнуть дикую зверушку, — дело ведь не в новом книжном. Дело в тебе. — Пожалуйста, не надо. Это как "прекрати, замолчи" в ответ на "я хочу быть с тобой". Это просьба, больше похожая на отвержение. Кроули хочет оказаться в саду. Лежать на мокрой от дождя траве и смотреть на бледное блюдце луны. Дотронуться рукой до горячего лица Азирафеля — там, где алеет румянец; где волосы оказываются нежным пухом. Кроули нужно быть там — подальше от их нынешнего диалога. Во вчерашнем дне или в прошлом месяце. Где-то не здесь. Но вместо сада — кухня. Маленькая и затемненная. А в ней побледневший и расстроенный Азирафель. Он похож теперь на солнечный блик, заблудившийся в тени. И Кроули просто в отчаянии, потому что ему от этого по-приятному больно. Азирафель крутит пальцами серебряную пуговицу на рубашке. Тянет, сжимает, снова тянет — нитки напрягаются, держатся со всех сил, но напрасно. Когда пуговица со звоном падает на кедровый пол, из левого глаза Азирафеля выкатывается первая слеза. Он не меняется в лице — все так же строго сжимает губы, держит брови чуть приподнятыми, но Кроули видит, как легкая морось проявляется на его щеке. Одна слеза — она извилистой мокрой дорожкой прокатывается от нежной кожи век до ровного подбородка. И Энтони чувствует, как у него по телу раскат грома прокатывается. Под ребрами бьет молния — там, где должно стучать сердце. Затем все случается само собой: руки Кроули на вороте чужой рубашки, теплое дыхание Азирафеля на синих губах, его мягкая кожа и приятный запах. Энтони не знает, чем занять свой язык, который так и порывается толкнуться в чужой рот. Понадобилось так мало всего, чтобы Кроули нарушил собственные обещания. Одна крошечная слеза — и вот они уже целуют друг друга в тесной кухне. От Азирафеля пахнет чуть подогретым молоком и жженым сахаром. Он осторожно приобнимает Кроули за плечи и ничуть не дрожит — будто бы всегда был к этому готов. А у Энтони трясутся ноги. Тело вдруг оказывается невыносимо тяжелым: оно тянет Кроули вниз, просится прилечь на холодный пол. Это оказывается так просто — прикасаться к Азирафелю губами. Не оказывается ничего более естественного. И может, Кроули прожил так долго лишь потому, что ему предстояло соприкоснуться с чем-то вроде этих губ. Стать недостающей деталью в картине. Может, этот голод, эти кровожадные мысли — все это из-за недостачи. А теперь, когда пульс Азирафеля отбивает у Кроули под губами, все пробелы могут быть заполнены. — Милый, — говорит Азирафель прямо в рот Энтони, — давай поднимемся наверх. И вместо "нет, нам нельзя, нет" Кроули берет Азирафеля за руку. Он поднимается по широкой лестнице и думает об ужинах, об обедах и завтраках. *** Стоит поздний вечер, а кровать Энтони расправлена. Одеяло чуть сдвинуто в сторону, а белые простыни помяты. Кроули упирается ладонями о мягкую поверхность подушек. Азирафель гладит руками его щеки, скользит пальцами от линий скул до подбородка, а потом все ниже — к шее, к острым полосам ключиц. У него кружится голова. Так, как бывает только у людей: кровать вдруг кажется широким плотом, бороздящим бурный океан. Свежесть и прохлада забираются Кроули под рубашку, соленость проступает у него на губах. А Азирафель — волна с кудрями из шипящей пены. Она вот-вот накроет Энтони, смоет прямо в океанскую бездну. — Мне страшно, — признается Кроули. — Я могу сделать больно. Я не человек, я убийца — застревает у Кроули в горле. Он хочет напомнить Азирафелю, но не находит в себе сил. Ему вдруг становится стыдно за то, что в его груди одна только тишина. За осунувшееся бледное тело, за холодные руки и ноги. За то, что Азирафель не может ни услышать, ни потрогать его желание. Чужая, уже свернувшаяся кровь быстро остывает в теле Кроули — она кормит, но не греет. И больше Энтони нечего предложить. — Я верю тебе, — говорит Азирафель. — Я сам тебя об этом прошу. — Скажи. Просто скажи это. И Азирафель говорит. Он улыбается и произносит на выдохе. — Поцелуй. Это похоже на команду. На приказ или на требование. Но Кроули слышит в этом только просьбу. Он наклоняется — и вот они с Азирафелем снова сливаются в единое целое. Острое и угловатое тело Энтони опускается на то мягкое и живое, к чему оно так отчаянно тянулось. И Кроули чувствует, как чужие руки смыкаются у него на талии — гладят поясницу, осторожно соскальзывают в сторону бедер. Щупают и трогают костлявое несовершенство, которое спрятано под одеждой Энтони. Кроули не чувствует желание на физическом уровне — кровь не циркулирует в его теле, не приливает к тазу. Его тело не помнит, каково это — возбуждаться. Но влечение было в нем всегда. Для этого не нужна эрекция, не нужно бьющееся сердце. Просто что-то медленно горит в венах Энтони — какие-то крошечные угли щекочут его изнутри. Что-то между разыгравшимся аппетитом и нестерпимой жаждой. Поэтому когда ладонь Азирафеля проскальзывает под ткань его брюк, Кроули весь сжимается. У него по телу ползет судорога: пальцы выворачивает, руки и ноги сводит. Может, это предагония, но именно ее все это время так не хватало. Кроули лижет щеки Азирафеля, целует линию подбородка и шею. Он не может понять, отчего его кожа оказывается настолько вкусной — без солености, идеально гладкая. Энтони нечаянно проводит по ней зубами и вслух скулит. Он похож на загнанного пса, дорвавшегося до закопанной в саду кости — так жадно смакует ее, так жалостливо хнычет. И все это под звук сердцебиения Азирафеля. Ох, думает Энтони, ох, я вожделею тебя Азирафель — струнный инструмент. Он мелодично дышит, дрожаще-сладко стонет, когда Кроули потирается о его брюки. И какая-то ласковая песнь струится из его груди: что-то целомудренное, нежное и естественное, несмотрят на позу, в которой они оба сейчас лежат. Кроули будто бы напоили святой водой — так жжется на языке прикосновение к коже Азирафеля. Но это только сильнее притягивает. Энтони думает, что их тела удивительным образом подходят друг другу. Угловатое и прямое, тощее и пышное, горячее и совсем ледяное. Со стороны кажется, что им лучше держаться подальше друг от друга. Но вблизи ладони Кроули идеально смотрятся на груди Азирафеля — там, где раньше крепилась бабочка в клетку. Нет больше ни жилета, ни рубашки. Только ухо Энтони, прижатое к чужой грудной клетке. Удар, тишина, снова удар — Кроули облизывает пересохшие губы. Если бы он только мог, то кончил бы от одного стука его сердца. Есть в нем что-то завораживающее: то, как сплетение мышц начинает сокращаться быстрее под влиянием чьих-то прикосновений. Это ритм, который режет и съедает что-то в теле Энтони. Может, где-то в другой жизни — за тысячу планет отсюда, на краю холодной и одинокой Вселенной — они с Азирафелем были ангелами. Расправляли крылья в чистом космосе и парили в пустоте. Кроули — со звездами в волосах, с улыбкой на лице. А Азирафель такой же чистый и гладкий, обтянутый белыми одеяниями. И там, в бесконечной пустоте, они держатся за руки. Не то чтобы крепко. Скорее, испуганно переплетают пальцы, смущенно жмутся друг к другу. И Кроули вдыхает чистую красоту момента — он не знает еще, что любовь бывает. Он ее создает: складывает из букв новое слово. И оно перекатывается на их с Азирафелем губах, когда они соприкасаются. Чудо. Кроули чувствует, что это действительно когда-то было так. Иначе ему сложно объяснить, отчего его по-животному тянет к кому-то так настойчиво. Иначе их тела не смотрелись бы вместе так гармонично. Когда Кроули расстегивает ремень на нежно-кремовых брюках, Азирафель мечется как в бреду. Он пунцовеет до такой степени, что теперь его кожа натурально опаляет жаром. Две крепкие руки подтягивают Энтони за ягодицы чуть ближе к себе. Ровно так, чтобы Кроули оказался в положении сидя у него на коленях. Чтобы любоваться было удобнее. Энтони уже был с людьми. Он знал верные рычаги, на которые нужно нажимать, чтобы получать необходимый отклик. Но с Азирафелем это все еще было по-другому. Его тело — не механизм, а объект наслаждения. Сладкий леденец, от которого не получается оторваться. Кроули сравнивает его с первой кровью. С первым бессмертным ужином, который удивляет своей палитрой вкусов. О, Кроули мог бы отобедать им. И эта мысль — отправная точка. Спусковой крючок, который ждал своего часа. Это та причина, по которой Кроули не мог терять бдительность. Но сейчас прямо под ним лежит полуобнаженный Азирафель с расширенными от возбуждения зрачками, а Энтони шарит руками по его мягкой коже. Это не то чтобы сбивает с толку. Это лишает Кроули памяти. Все изначально шло к этому. Энтони целует влажную от пота шею Азирафеля. Он прогуливается по ней языком, слушает, как под кожей бьется ниточка пульса. А потом язык сменяют зубы — Кроули осторожно мажет ими по самой поверхности. Это даже прикосновением сложно назвать, но Азирафель чувствует. Он рвано выдыхает, и тогда Энтони проходится по коже уже с нажимом. Человеческая плоть тоньше лепестков розы, нежнее ночного ветра. Кроули зубами прокалывает ее, чувствуя, как просачивается туда, где тепло и влажно. Пробивается наконец в сосредоточение жизни Азирафеля. И если раньше одернуть себя еще представлялось возможным, то теперь путь для оступления был стерт. Азирафель еле слышно охает. Он стискивает зубы, издавая какой-то свистящий звук, но все так же гладит Кроули. Не отталкивает его и не вырывается, а только сильнее смягчается. Энтони теряет слух и зрение. Он только чувствует: пульс Азирафеля прямо у него во рту. Одно аккуратное движение губами — и кровь затекает Кроули на язык. Металлический вкус прокатывается по зубам, добирается до рецепторов. У Энтони во рту будто взрывается осколочная граната, а ее части застревают в зубах и беспрестанно зудят. Он напрягает мышцы щек и делает первый смущенный глоток, а после кровь прокатывается по глотке Кроули. И вот — вот оно, наконец-то, именно то самое — в теле Энтони начинает звучать что-то, отдаленно похожее на удовлетворение. А дальше он пьет. Он жадно вжимается в шею Азирафеля, руками прижимает его к постели и даже пару раз давится, когда старается глотать живее и больше. Кровь стекает у него по подбородку, размазывается по лицу, попадает в нос — она теперь везде. И Азирафель тоже везде: его вкус пульсирует у Энтони на губах, его присутствие ласкает внутренности, и вообще это чем-то похоже на долгий, жалящий оргазм. Кроули даже на секунду кажется, что сердце у него в груди заработало. Один, всего один раз что есть силы ударилось о грудную клетку. Азирафель стонет теперь болезненно. Он не размыкает объятий, но руки у него чуть подрагивают на спине Кроули — то ли гладят, то ли мечутся в непонимании. И дышит он теперь ртом: крупными глотками хватает воздух, шумно хлопает губами. — Милый, — говорит он на выдохе. Тихо-тихо, почти беззвучно. Еще немного, прости меня, еще совсем чуть-чуть — хочет сказать Кроули. Но он так занят, что просто не может найти и секунды, чтобы проговорить это вслух. Ему кажется, что для полного насыщения не хватает еще пары глотков. Он обещает, клянется остановиться приблизительно через десять секунд. А потом он пьет, снова пьет и пьет. Зубами глубже впивается в кожу, мычит от удовольствия. Потому что кровь Азирафеля похожа на вино, на нектар и амброзию, которыми питаются боги. Так много вкуса спрятано в каждом новом глотке. И десять секунд перетекают в минуту, затем из минут складывается полчаса. Кроули уже не помнит, сколько раз он мысленно повторил эту мантру — еще немного, самую малость. Только Азирафель совсем затих. И руки у него вдруг замерли, покойно легли на чужую спину. Тогда Кроули понял — почувствовал. Он его убивает. Он адски мучит его, пытает каждым движением губ. А Азирафель все терпеливо ждет. Кроули отскакивает в сторону так, будто его опалило солнечным светом. В одно движение поднимается на ноги и от всей этой резкости почти валится на пол. Азирафель лежит на белоснежных простынях и еле дышит. На подушке вблизи его шеи алеет влажное пятно. — Азирафель, — зовет Энтони. Он смущенно стирает кровь с подбородка. Вытирает ладони о рубашку, о брюки. Азирафель молчит. Он вымученно улыбается краем губ — даже не улыбается, а дергает мышцей всего на пару секунд. У него кожа похожа на первый снег. Румянец возбуждения стек весь в ту багровую лужицу рядом с подушкой. А на лице — только отпечаток того удивления, которое он успел выдохнуть с первым укусом. — Азирафель, пожалуйста, — просит Кроули. Ему отчаянно нужно получить ответ: хотя бы слово, хотя бы звук. Но у Азирафеля губы могут только медленно двигаться. Они теперь почти такие же, как и у Кроули: потемневшие, приобретшие бледно-синий оттенок. И беззвучные. Энтони садится у постели на колени. Ему еще кажется, что это все временно. Что бледнеющее тело, слабеющие конечности и тихое дыхание — это не признак конца. Просто он перестарался. Напугал Азирафеля до беспамятства. И если немного подождать, то все вернется на прежние места. И кровь снова напитает лицо Азирафеля, и голос к нему вернется. Но время идет, а ничего не меняется. Нет, все становится хуже. Кроули гладит чужие ладони, и чувствует, как тепло куда-то исчезает из этого тела. Как глаза Азирафеля — влюбленные, ошарашенные их нечаянной близостью — замирают в одной точке. Они смотрят на Энтони. И там, в темноте расширенных зрачков, нет ни укора, ни боли. Только любовь. И Кроули хочет скрыться от этого взгляда. Азирафель не слышит уже, как Энтони просит у него прощения. Он умирает так быстро, что Кроули даже не успевает попрощаться. Признаться в любви еще раз. Энтони целует ему руки. Гладит его волосы, убаюкивает прикосновениями к лицу. Он говорит: — Я люблю тебя, Азирафель. Люблю. И когда сердце у него замолкает, в комнате вдруг наступает тишина, от которой у Кроули скручивает желудок. Та тишина, которую он никогда раньше не слышал и не мог услышать по определению — смерть. Она снилась ему когда-то в прошлой жизни: оглушающая, громкая до такой степени, что в ушных раковинах выступает кровь. Кроули вслушивается. Он закрывает глаза и умоляет, чтобы его смерть забрала вместе с Азирафелем. Что ей стоит — вместо одного захватить сразу двух. Добровольно удвоить добычу. Но Кроули ей не нужен. Он никому не сдался в этом широком мире, полном жизни. Может, Энтони и есть смерть. Тот, кто может только отнимать жизнь — хочет он этого или нет. Он приводит Азирафеля в порядок. Застегивает рубашку, заправляет ее в брюки и аккуратно повязывает галстук-бабочку. Мягко, совсем невесомо целует его в похолодевший лоб. Азирафель кажется теперь фарфоровой скульптурой. Он будто бы лег ненадолго вздремнуть — устало прикрыл глаза, аккуратно устроил руки вдоль тела. Из человека обратился в святыню. Кроули никак не может решить, что сказать ему на прощание. Поэтому выходит из комнаты молча. Ему нужно собрать вещи, заколотить окна и двери, выбросить ключи в ближайшее озеро. Ему нужно уехать. Потому что все конечно. Энтони думает о том доме — библиотека и сад, узкий винный погреб. Думает о книгах и гибискусах, посаженных им в день их с Азирафелем знакомства. И больше всего он думает о смерти. А потом Азирафель вдруг открывает красно-бурые глаза.