Недострелянные кентавры

      — Скажешь мне что-нибудь, или так и будем молчать?        Даже забавно, что через год тишины его первыми словами Рудольфу были именно эти. Как из кино, ей-богу. И да — он честно попытался добавить в них щепотку иронии.       Разве твой голос ещё не охрип от долгого молчания?       Руди, кажется, пока не верил, что перед ним именно Эрик, а не кто-то другой, и оттого смотрел равнодушно-весело, по привычке. Так он мог бы смотреть на кого угодно другого в этом мире. Таким он всегда был с кем угодно другим, кроме него.        Эрик протянул к нему руку, будто это так просто и ничего не значит. Он и правда прикинулся спокойным, уговаривая пульс помедлить, не разгоняться. Они пожали друг другу руки, но не продвинулись ни на йоту, чтобы обняться — слишком больно или слишком смешно, пока не ясно. Ладонь Рудольфа была сухой и тёплой. Да, пожалуй, именно такой он её и запомнил.        — Привет, Эрик, — два слова глухо свалились в несчастную тишину. Его голос звучал как лёд, от которого по весне откалываются и уплывают вдаль целые куски.        Брун видел, как в янтарь глаз начало заползать понимание — как они потемнели, как медленной болью расширился зрачок. Эрик видел это уже столько раз — когда слишком глубоко просовывал член, например, или когда Руди накалывал себе палец иголкой. Нитка проворно металась у него в пальцах, шумел телевизор.        — Ты прекрасно выглядишь, — пошлость, конечно, но да что поделаешь. Вообще-то, он даже не соврал.        Посмотри-ка, тебе идёт на пользу его любовь.        Руди посвежел (или здесь свет такой?), лицо расправилось. Волосы долго не стриг. Сейчас Эрик даже с удовольствием влюбился бы в него снова. Чёрный кашемировый свитер красиво облегал идеально скроенную фигуру. Эрик не помнил, чтобы когда-либо раньше видел на Руди чёрный кашемировый свитер.        — Спасибо, — фразы «ты тоже ничего», конечно же, не последует, — У меня было три выходных подряд, успел выспаться.        Кто-то поздоровался с Рудольфом, проходя мимо. Эрик улыбнулся — как смог.        — Ты один здесь?        — Да, а ты?       — А я нет.        — С Уоллесом?        Руди презрительно фыркнул — презирая, конечно, не себя, а нелепость вопроса.        — Знаешь про Уоллеса?        Эрик пожал плечами:        — Да все вроде знают.        — Ну да, — Рудольф отчаянно делал вид, что именно сейчас ему хочется отпить из своего бокала, — Мы особо и не скрываем.        — Как давно?        — Месяца два, наверное… Не помню. Это тянется с Атланты.        Слово-то какое выбрал — «тянется». Можно подумать, Руди знает, что такое длиться во времени.        — Ты был в Атланте?       — Да, там мой гала, в котором… Ты не читаешь газеты?        — Думаешь, я слежу за твоими перемещениями?        — Думаю, тебе по-прежнему небезразличен балет.        Янтарные глаза опасно прищурились, блеснули — ржавый ножик, бликующий в траве. Странным казалось смотреть в них вот так — под прицелом чужих взглядов, пока вокруг плавают мыльные фигуры и плохая музыка раздаётся из главного зала.        Стоит ли множить на бесконечность эту бессмыслицу?       — Вообще-то, — Руди встряхнулся, словно разбуженный, напустил на себя такую привычную, такую притворную простоту, — Я тут не с Уоллесом, нет. Не угадал. Ещё попытка?        Эрик поднял руки так, словно сдаётся. А может, он и правда сдавался. Во всяком случае, пол медленно уходил у него из-под ног.        — Увольте, куда мне. Ты по приглашению?        — Вроде того. Эндрю теперь мой сосед, так что…        — Сосед?        — Да уж, ты точно не следишь за моими перемещениями, — Руди встряхнул головой, и прядь отросших волос небрежно упала ему на лоб, — По Манхэттену, да. Я же прикупил тут…        — А, так значит, ты здесь живёшь?        Рудольф склонил голову набок, нахмурился.        — Память тебе, я вижу, уже изменяет.        Нет, отчего же, Руди. Я хорошо всё помню.        — Нет, просто… У тебя теперь так много всего происходит, — Эрик улыбнулся, серо и слабо, но искренне. Оливка одиноко дрейфовала в его бокале, — Я уже запутался, где ты сейчас живёшь.       — Везде, — плечи резко дёрнулись под кашемировым свитером.        — Ясно.        — А ты?        — Всё там же, — отрывистый вздох.        Вот и поговорили.        Неужели это и правда всё, что от них осталось?        О чём его спрашивать? — думал Эрик. И стоит ли спрашивать хоть о чём-то вообще? Он всё о нём знает. Он знает его лучше, чем самого себя. Зачем делать вид, будто он не бегал столько раз по кругу, будто он не чувствовал вкус меди во рту?        Поэтому он был даже немного счастлив, когда какая-то некрасивая и немолодая женщина повисла на шее Рудольфа, освобождая их своей бестактностью от тошнотворно ненужных реверансов. Эрик повернулся и пошёл прочь — в общем-то, он уже ничего не оставлял позади, всё давно уже было оставлено, — лавируя между призраками разодетых фигур и высокими столиками. Он так торопился, что забыл попрощаться с Руди. А с другой стороны — зачем? Разве они ещё не всё друг другу сказали?        Но не успел Эрик пройти и десяти метров (проклятущий длиннющий зал), как что-то схватило его за локоть, так бестактно приминая пиджак. Это же что-то развернуло его на себя — да, всё так же бестактно, резко, порывисто. Бокал качнулся и едва не выпал из дрожащих пальцев.       — Подожди, подожди! — янтарные глаза окатили его жарким огнём, — Ты куда? Уже уходишь? — Руди выдохнул, заглядывая Эрику в лицо снизу вверх, — Мне нужно с тобой поговорить.        Тебе? Со мной? О чём?        Эрик вопросительно дёрнул бровью.       — Хорошо, если нужно… Что-то случилось?       Он старался держать лицо, старался изо всех сил — но какой же Рудольф всё-таки красивый, чёрт бы его побрал.        — Да… нет… не то чтобы… — Руди осёкся. Пиджак всё ещё сминался на локте, — Просто у меня есть одна идея.        — Идея?        — Да, идея хореографии.        Так вот оно что. Эрик насмешливо фыркнул.        — Слушай, если тебе нужны контакты руководства балета Швеции, я уверен, ты раздобудешь их без меня. Там все свои, только учти…        — Нет, нет! — Руди возмущённо топнул ногой. Совсем не поменялся, — Нет, Эрик, причём тут это? Это… это «Раймонда». Я мог бы поставить «Раймонду».        Возникла пауза. Дурацкая немая сцена. Эрик медленно осмыслял.        — «Раймонду»? — зачем-то переспросил он.        — Ну да, — пиджак наконец-то был освобождён, — Что думаешь?        Эрик помедлил, задумчиво отставил пустой бокал на ближайший столик.        — Я думаю, что это очень сложный балет, Руди.        — Знаю, — он резко встряхнул головой, — Ну и что? Мне кажется, у меня может получиться.        — Что ж, — короткий вздох, быстрая улыбка, — Полагаю, это самое главное. Тогда удачи, — он сам не понял, говорит ли он искренне. Ему бы хотелось, чтоб да.        Рудольф поморщился. Янтарь глаз снова загорелся. Так возмущается бумага, когда её кидают прямиком в угли.        — И что это значит?        — А что ты хотел услышать?        Руди смотрел на него так, будто он ему горло пережал.        — Эрик, мне нужна твоя помощь, — глухо уронил он, — Твои советы. Мне нужен ты в этом балете, неужели это не ясно?        Где-то рядом с ними взорвался весёлый хохот. Эрик прочистил горло.        — Слушай, Рудольф, — лицо напротив сжалось и дрогнуло, — Я сейчас в Швеции, а ты… Ну, ты по всему миру, и я с трудом себе представляю, как это сейчас было бы возможно. Наше сотрудничество, — он постарался нажать на слово «сотрудничество», но нажалось всё равно на «наше», — Оно сейчас очень неудобно. И дорого. Никто не выделит на это столько денег. Возможно, я хотел бы попробовать, но это неудобно элементарно с точки зрения географии, ещё и…        — Так ты хочешь или нет?        Опять этот вызов — в каждой чёрточке, в каждом сантиметре тела. Ох, сколько сердец он разбил, сколько снов он нарушил.        Эрик помолчал. Руди нетерпеливо прикусил губу, на ней выделился глубокий шрам — откуда-то издалека, из самого детства.        — Хорошо, — наконец кивнул Эрик, — Я, наверное, хотел бы, да.        Лицо напротив просветлело, расправилась морщинка на переносице.        — Это самое главное, — сказал Руди, — Вот и ответ. Это я и хотел услышать, — пиджак на локте Эрика снова смялся, — Тогда супер. Давай… — он быстро огляделся по сторонам, — Ну, тут хер поговоришь спокойно. Давай ко мне домой? Тут недалеко. Посидим, обсудим. Я уже всё придумал, там… Я хочу всё тебе рассказать.        Эрик еле сдержал приступ смеха. Ну нет, не может же он и вправду так прозаично хотеть затащить его в постель. Он посмотрел на Руди, пытаясь отгадать, серьёзно ли тот говорит.        Неужели тебе так понравилась вся эта пытка?        — Это было бы странно, — сказал он, склонив голову набок. Захотелось курить.        — Брось, ничего тут такого, — Руди или правда не понимал, или прикидывался. Скорее всего, второе, — Нам надо всё обсудить. Планы серьёзные.       — Уоллес не будет против? — с хирургической точностью Эрик ввёл тонкое лезвие прямо под левые рёбра.        Рудольф улыбнулся, принял вызов со всем присущим ему отчаянием.        — Уоллес сейчас улетел, — отмахнулся он, — Экзамены сдаёт.        — Экзамены? — брови дёрнулись вверх.        — Ну да.        — Точно, всё время забываю, что ты встречаешься со школьником.        — Со студентом.        — Какая разница, ему двадцать.       — Вообще-то, ему двадцать два.        — А, ну конечно, — Эрик кивнул. Не двадцать, а двадцать два. Важно не перепутать. 

***

      Он потом так и не смог найти ответ на вопрос — как дал усадить себя в машину, как накинул пальто, как наконец закурил, втянув внутрь опаляющую лёгкие горечь чёрного дыма. Он помнил только, что Руди зарылся в темноту салона и отвернулся к окну. Почти всю дорогу они молчали.        Говорить не хотелось, говорить, пожалуй, было слишком больно — слова налипли на нёбо и соскребались оттуда только с огромным трудом. Эрик думал, взаправду ли Рудольф надумал ставить «Раймонду» — вообще-то, конечно, с него станется, так что тут всё вполне оправданно. Не оправдан только он сам — ставший на год старше, отрастивший волосы, просунувшийся в чёрный кашемировый свитер, скрючившийся на сиденье так, чтобы их коленные чашечки ни за что бы не стукнулись друг об друга. Когда один только раз машина затормозила чуть резче, чем нужно, и Руди опрокинуло на Эрика, он поспешно отодвинулся обратно к своему окну, быстро, жалко, потерянно улыбнувшись. За окном зубоскалились вывески и фонари, их свет пробивал тяжесть ночного неба.        Ехали, как назло, долго — пересчитали все светофоры, Эрик успел выкурить две сигареты (курил, правда, быстро, стряхивая пепел в окно, так что пальцы успевали замёрзнуть, а фитиль то и дело вспыхивал и снова гас в темноте). Когда машина наконец остановилась, Руди заволновался — или так показалось? — выскользнул на улицу, дожидаясь Эрика под прицелом прожектора фары. Эрик что-то спросил, Рудольф что-то ответил. Абсурд бесполезного.        Едва переступив порог незнакомой ему квартиры, Эрик сразу понял — здесь гораздо больше Уоллеса, чем Рудольфа. Забавно, он даже не думал, что они уже съехались. Он жалко улыбнулся сам себе, пока смотрелся в высокое, под потолок, зеркало в прихожей — ну и зачем ты здесь, гость когда-то родного, пришелец из прошлого, серый призрак? Посмотри, они строят здесь свою башенку — вполне себе, кстати, приличную, — не тебе решать, из песка она или нет.        Вообще-то, Эрик чувствовал куда больше злости, чем жалости. Жалеть было нечего (всё, что могло случиться, уже случилось и теперь маячило у него перед глазами обоями совершенно чужой квартиры). Так что обходя владения новой жизни, он только досадовал и злился. На себя, на Рудольфа, на них обоих. Что он здесь забыл, зачем, для чего?       Неужели это плацебо не щекочет тебе язык своей бесполезностью?        — Будешь что-нибудь? — Рудольф остановился на пороге комнаты, подпирая боком дверной косяк. Он оделся явно не по погоде, так что теперь, когда он наконец скинул свитер, его тело жарко дышало прогретым освобождённым теплом.        — Да, я бы выпил, а ты?        — Нет, — Руди улыбнулся, — Я про еду.        — Аа, — Эрик повернулся на пятках, прошёл к дивану и, окинув его оценивающим взглядом, всё-таки сел, — Нет, спасибо, я не голодный. Выпить не предложишь?        — Тебе нет.        Эрик засмеялся.       — И почему это?        Рудольф не ответил. Он крикнул кому-то в холл, чтобы ему «принесли что-нибудь пожрать в гостиную, но только без перца». Потом подошёл и сел рядом. Эрик почувствовал, как под ним промялся диван.        — У меня от чего-то изжога в последнее время, так что я пока стараюсь не есть перец, — равнодушно прокомментировал Руди. Голос был твёрдым и ровным — утрамбованный дёрн. Они сидели так близко, что их плечи соприкасались, — Думаю, это из-за круп. Я сейчас ем много круп, в них хороший кальций. Для костей полезно.        А ведь столько раз, — думал Эрик, — столько чёртовых раз точно так же они чувствовали друг друга плечами, столько раз Рудольф опускался точно так же рядом, и диван (или кровать, нужное подчеркнуть) проминался под его весом — точно так, как сейчас. И так же Руди говорил какую-то ерунду, и так же Эрик молчал, пропуская его слова через каждый из своих позвонков, и так же помигивала лампа на столике рядом.              А теперь нам столькое нужно обсудить, что обсуждать нам, в общем-то, нечего.        — Что это было, Эрик? — спросил вдруг Рудольф, заглядывая ему в лицо. Лампа мигнула.        — В смысле?        — В Дании, два месяца назад, — Эрик слышал, как его голос падал, медленно, глухо скатывался в хрипловатую порывистость. Этот голос звучал словно не наяву, откуда-то из самой глубины ушной раковины, поднимаясь с поверхности мозговой коры в виде придумки.        Эрик молчал, смотрел на Руди и не знал, как сложить слова в предложение. Он боялся — абсолютно серьёзно, не шутя, — что стоит ему приоткрыть губы, измученный, сдавленный стон станет единственным звуком, который он сможет извлечь. Он боялся говорить. Ещё сильнее — молчать. Должно быть, его взгляд слишком уж загнанно заметался по лицу Рудольфа, потому что тот быстро, сам того, видимо, не заметив, сжал его руку.        А ведь действительно — что вообще это было? И было ли в самом деле?        Эрик поёжился так, словно вновь ощутил этот жар, словно вновь над ним нависло то большое, тяжёлое, жирное, что давило тогда на грудь, растекаясь болью по всему телу — от одной точки в разные стороны, как слеза по глазу, как одна громадная цель, в которую невозможно промахнуться. Он постарался и потянул уголки губ вверх. Едва ли можно было бы прикрыть этой улыбкой свою тогдашнюю наготу, своё глупое голое тело, — одни только трусы и майка, впитавшие холодный пот, — распростёртое по ковру его гостиной. А ковёр тоже намок, на нём что-то разлили (что-то липкое, потому что пальцы липли, это он помнит), и маленькие таблеточки белеют на столике рядом, как флаги, выброшенные в знак того, что он так больше не может.        Почему Руди сказал про два месяца? Разве это было не в позапрошлой жизни?        — Ничего такого, — ответил наконец Эрик, с испугом слушая свой голос, как чужой, — Я просто ошибся, такое бывает.        Руди смотрел на него очень прямо и очень глубоко, как умел только он, — ныряя в самую середину боли.       — Ошибся?        — Ну да, перепутал таблетки, — это точно его, а не чьи-то чужие плечи дёрнулись в жесте равнодушия, — Идиотская история, по правде говоря. Хорошо, что всё хорошо закончилось.        Руди отвернулся, покачав головой. Видно, ложь Эрика его обожгла и разочаровала.        — Недальновидно, — очень тихо сказал он, не поднимая глаз.        — Знаю, но я тогда переложил все лекарства из таблетницы в косметичку, так что когда…        — Очень недальновидно выставлять себя в моих глазах беспомощным дураком, — зло, порывисто-резко отрезал Рудольф, повернувшись. Его глаза вспыхнули и загорелись, черняя непонятной скорбью, — Ты просто сам, наверное, не понимаешь, что сделал, — он отвернулся и выдохнул, — Что хотел сделать. Ты так и не понял.        Эрик открыл было рот, чтобы что-нибудь сказать, но оборвался — говорить было нечего. Он сидел, кутаясь в кокон по-детски смягчающей жалости к самому себе, и смотрел на профиль, так резко выделяющийся на фоне света от лампы. Профиль тоже молчал, медленно срастаясь с этим своим молчанием.        А потом он вдруг встал. Просто хлопнул себя по коленям и поднялся, вышел из комнаты, тут же вернувшись со стаканами крепкого чая. Эрик смотрел на эти порывистые движения и на стаканы, как на кино, как на что-то, что происходит не здесь. Руди помешал сахар (как обычно, пять ложек, ни больше, ни меньше) и сел обратно. Протянул один стакан Эрику. И да — улыбнулся.        — Помнишь, как ты всегда говорил? «Эта история должна нас либо чему-нибудь научить, либо заставить смеяться», — он вытащил чайный пакетик, основательно выжав его ложкой, — Тут явно не второе, значит, первое. Значит, запоминаем, что бухать в одиночку опасно? И что нельзя быть долбоёбом?        Эрик засмеялся, едва не выплеснув чай.        — Хорошо, Руди, — сказал он, чуть дыша от облегчения и благодарности, — Нельзя быть долбоёбом. Договорились. 

***

      И странно — он почти не заметил, как прошли следующие полтора или два часа. И ещё странно, что Руди действительно говорил только о «Раймонде», шумно, не умолкая, сбиваясь и снова продолжая рассказывать. У него было какое-то своё, оригинальное, виденье либретто, у него была куча идей и фантазий, в том числе сумасшедших, в том числе по составам. Эрик слушал их с интересом и, в общем-то, даже увлечением, пока не наткнулся на главное безумие в этом потоке неконтролируемого вдохновения — Абдерахманом Руди видел его. Только его.        — Подожди, подожди, — Эрик не сразу понял, что смеётся, — Ты же понимаешь, что это невозможно, правда?        Рудольф поднял глаза от исписанного вдоль и поперёк листочка и уставился на Эрика в искреннем недоумении.        — Почему это?        — Ну потому что, Руди, — танцовщик откинулся на спинку дивана, устало улыбаясь, — Я просто физически не смогу это сделать, это очевидно.        — Что за бред? — от него отмахнулись, как от надоедливого репортёра, — Конечно, сможешь, тут даже обсуждать нечего. Давай лучше…        — Нет, нет, подожди, — Эрик поймал его локоть в пространстве затаённого предчувствия, — Это надо обсудить. Я не смогу. Я отказываюсь, — увидев насмешливо вздёрнутые брови, он добавил, понизив голос: — Я серьёзно.        Рудольф повернулся на него всем корпусом, отложил листок, и он чуть не угодил в мокрый кружок от стакана с чаем (чай подливался по меньшей мере четыре раза, дальше Эрик сбился и перестал считать). Его губы по-детски недоумённо сжались.        — Там нечего танцевать, говорю же. Для тебя это просто как раз-два.        — Для меня? — Эрик снова рассмеялся, — Руди, да ты посмотри… Судя по тому, что ты мне тут рассказываешь, у Абдерахмана много текста, очень. Плюс прыжки. Вот содебаск… Плюс поддержки. Нет, это даже не обсуждается. Мне уже сорок один и я уже такое не прыгаю — я не смогу.        — Но «Сильфиду» же можешь.        — Она создавалась под меня.        — Так и «Раймонда» будет создана под тебя.        — Нет, это бред, я уже не могу такое…       — Зачем ты говоришь, как старая развалина? — Руди нахмурился и ткнул Эрика в бок, — Не сахарный, не развалишься.       — Нет, слушай, Абдерахман…        — Всё, — сказал, как отрезал. Губы снова раздражённо сжались. Безумием было даже пытаться представлять, как этот парень, какой-то ещё ребёнок, проводит по этим губам пальцами — медленно и не торопясь. По-свойски, — Значит, сможешь. Сможешь, если захочешь. Не хочу ничего слышать.              — Эти губы сводят меня с ума. Ты позволишь мне их сфотографировать?        Он же учится на режиссёра. Так разговаривают все, кто держит в руках камеру чаще, чем раз в год на Рождество. Руди смотрит на него терпким, мутным от жажды взглядом.              — Только если ты их поцелуешь. Сначала поцелуй.         Эрик вздохнул и отпил из стакана.        — Ладно, но предупреждаю, этим выбором ты сам испортишь собственный балет, — сказал он.        Руди как ни в чём не бывало пожал плечами:        — Нет, это ты испортишь мой балет, если плохо отрепетируешь. Сомневаешься — тренируйся побольше.        Этой наглости можно было бы удивиться, если бы не семь зим, прозимованных вместе. Эрик коротко улыбнулся.        — Тогда тебе придётся рассказать мне поподробнее про Абдерахмана.        — Расскажу, — Руди встал с дивана, вышел из комнаты, на полминуты оставив Эрика один на один с чёрной нью-йоркской ночью, и вернулся облачённым в красный шёлковый халат с широкими рукавами на восточный манер. Длинные концы пояса были распущены и волочились за ним по полу, как верные слуги по пятам своего раджи.       — Замёрз?        — Немного. Давай ещё чаю?        Эрик пожал плечами.        — Начало третьего ночи, мой рейс завтра… точнее, сегодня, в час дня, — он быстро проверил время, — То есть, через десять часов. Мне ещё нужно поспать и позавтракать. Ты уверен, что ещё одна кружка не будет лишней?        — Как знаешь, — Руди не торопился садиться обратно, остановившись напротив окна, он изучал бессонную авеню. Свет с улицы обнимал его силуэт, как пауза между словами обнимает сами слова, — Хочешь, будем уже ложиться?        Почти не мигая, Эрик смотрел то на его затылок, то на лопатки, остро выпирающие из-под лёгкой ткани халата.              — Эти губы сводят меня с ума. Ты позволишь мне их сфотографировать?       Рудольф повернулся к нему лицом, подошёл ближе и, взяв со столика мандарин, принялся неторопливо его чистить, складывая кусочки шкурки в стакан с остатками чая.        — Ну так что? — спросил он, не отрываясь от своего занятия.        Эрик издал тихий смешок — настолько тихий, что он и сам в него не поверил.        — Хочешь, чтоб я остался тут на ночь?        — А ты хочешь в такое время тащиться в отель?        — Я похож на студенточку-мажорку, приехавшую покорять Нью-Йорк и рискующую нарваться на изнасилование?        — Что за фантазии о студенточках? Кризис среднего возраста?        — Что за маниакальное желание отвечать вопросом на вопрос?        Руди наконец не выдержал и засмеялся. Плохо прожевав мандарин, он ответил:        — Не знаю, Эрик, я просто предлагаю.        Они переглянулись и быстро улыбнулись друг другу.        — «Просто проверяю», — пропищал Рудольф, принимаясь за следующий мандарин.        — Да, я тоже вспомнил.        Эрик смотрел на него снизу вверх, надеясь, что свет от настольной лампы достаточно тусклый, чтобы скрывать тени болезненных судорог на его лице. Всё бы ничего, но когда-то давно, может, несколько лет — или несколько сотен лет — назад, Руди сидел в кресле, поджав под себя ноги, и кутался в его, Эрика, халат, стекающий с его плеч, как грёбаная Ниагара. Распущенные концы халата так же, как и сейчас, болтались по бокам, спадая на пол, а сам Эрик в это время подстригал в раковине подаренные кому-то из них розы, и Меркуцио умирал в их гостиной в отчаянии ребяческого восторга.        — Ну так что, сказать, чтоб тебе расстелили? — Руди небрежно вытер пальцы о самого себя.        Эрик потёр переносицу. Часа через два уже будет светать.              — Эти губы сводят меня с ума. Ты позволишь мне их сфотографировать?        Лампа на столике тускло и тупо мигала, но даже этого света было достаточно, чтобы резать его уставшие глаза.              — Только если ты их поцелуешь. Сначала поцелуй.        Ему бы хотелось быть равнодушным. Ему бы хотелось ответить, что он ни за что тут не останется. Ему бы хотелось сделать хоть что-нибудь, лишь бы не казаться бледной тенью в плохо освещённой комнате чужого дома.       — Хорошо, ладно, давай, — ответил он, делая вид, что польщён приглашением.       Постели мне прямо там, где ты забываешь моё имя под нежным натиском его тела.        Руди ушёл, потом снова пришёл, потом они пошли куда-то вместе, и Эрик поднялся вслед за ним по лестнице, влекомый даже больше не чувством, а инстинктом, ведомый больше любопытством, чем усталостью. Ему было интересно и смешно — как далеко это всё может зайти, неужели разумного в нём осталось достаточно мало, чтоб он и правда остался ночевать в квартире Рудольфа. Всё здесь было красивым и чужим, и только волосы на его затылке топорщились так же, как и шесть, семь, восемь лет назад.        Ведь это был тот же самый Руди, что и тот, которого он когда-то оставил.        Тот самый Руди, с которым они друг друга не догрызли.        Эрик попросил не включать в комнате свет — за расшторенными окнами гостевой спальни, казалось, била вся иллюминация Манхеттена, и луна, по-сиротски боязливо выглядывающая из-за чёрных облаков, тоже осторожно подавала свой молочный голос. Руди пожал плечами и принялся молча снимать покрывало с высокой кровати (какая забота!), так что Эрику было некуда себя деть, и он тупо сел на стул, закурив. Горло приятно вздрогнуло под знакомо горькой табачной гарью.        — Я положу его вот сюда, — прокомментировал Рудольф, складывая покрывало на какую-то тумбочку, которую Эрик даже не заметил.        — Да, хорошо, спасибо. Вообще-то я и сам бы справился, — он затянулся, — Спасибо большое.        — Разбудить тебя завтра? Я могу попросить, чтобы…        — Нет, не надо, я сам, — Эрик поднялся со стула в поисках пепельницы.        — Вот, держи.        — Спасибо. Я только немного вздремну, а то голова уже плохо соображает.        — Конечно, сколько хочешь.       Руди стоял напротив него, оперевшись на изножье кровати, сложив руки за спиной, как виноватый школьник, и смотрел на него, прямо ему в глаза — вопросительно и смело, как небо смотрит в океан в поисках своего отражения. Фитилёк Эриковой сигареты одиноко светился маленьким маяком. Судна ушли в открытое море, он больше не нужен.        — Ты тоже уже ложишься?        — Да, посплю чуть-чуть, утром встану тебя проводить.        — Это совсем не обязательно.        — Да мне всё равно вставать, у нас репетиция с Карлой.       — Карла здесь? И мне не сказала?        — Она постоянно только про тебя и говорит. Просто стала много о себе думать.        — Руди, в Канаде — ты знаешь, я там сейчас бываю… Там есть один парень, — Эрик забыл стряхнуть пепел и чуть не поджёг ковёр.        — Что за парень? — он держал голос ровным и чётким, как солдат на смотре.        — Его зовут Константин. Он тоже танцовщик. Талантливый, я думаю, но не слишком. Чего-нибудь да добьётся, — они помолчали. В последний раз затянувшись, Эрик затушил сигарету и принялся раздеваться. Ни за какие деньги этого мира он сейчас не повернулся бы к Руди лицом, — Не знаю, получится ли у нас, но, мне кажется, может получиться, — он снова зачем-то выдержал паузу, — Я бы этого хотел.        Он остался без водолазки и принялся за ремень. Холод плохо прогретой комнаты щипал незащищённую кожу.        — Хорошо, Эрик, — Руди говорил как будто откуда-то изнутри его головы, хотя на самом деле всего лишь с порога комнаты. Он говорил, и его голос оседал на поверхностях отрывками порывисто приглушённых слов, — Он служит в Канадском?       — Да, пока без постоянного контракта.        — В корде?        — Корифей.        — Я понял.        Неспешно сложив брюки на стуле, чтобы не помялись, Эрик повернулся к Рудольфу. Тот стоял на пороге, в пол-оборота, придерживаясь рукой за дверной косяк. Странная, будто пьяная улыбка остриём полумесяца просвечивала сквозь темноту.        — Спасибо, что сказал, — тихо упало в пространство, Руди отвернулся.               Эрик пожал плечами.        — Спасибо, что выслушал.        Рудольф вышел из комнаты, подумал и оставил дверь приоткрытой.