Cтранным утешение

Семён стоял и совершенно глупо, наплевав на большинство приличий, пялился на Виталия в классическом костюме. Виталий что-то вещал об интуиции и время от времени оборачивался к залу, на который он явно пытался произвести впечатление и пока это отлично получалось. Вот Варя хихикает в ладони, вот Полина закатывает глаза, вот Анзор очень серьезно кивает. До Семёна вдруг доходит, что его собственная физиономия — кислая донельзя, будто его заставили на протяжении кучи времени общаться с людьми, терпеть их касания, взгляды, вопросы, и пытаться отвечать. Впрочем, так всё было на самом деле. Только вот стыдно за свою кислую рожу всё равно было — а вдруг Виталия это задело? Вдруг крохотный чёрный конверт для Семёна будет всё время храниться в кармане чёрных брюк? Разочаровывать Виталия не хотелось, причины для этого были абсолютно идиотские — Виталий был добрым, странным, и, что главное, харизматичным. Семён любил странненьких людей — именно от того он и притащился в этот похожий на клетку зал. Странных хотелось защитить от тех, кто их странность не умел принимать. Недаром на иконе «Всех скорбящих радость» написано «странным утешение». Обычно странные люди, будь они хоть смешны, хоть слезливы, несчастны так, как только могут быть несчастны, потому что их затискивает со всех сторон дрянная пакость человеческого рода, считающая себя апологетами нормы. И Семён надеялся, что Виталик Терлецкий этого давления избежал. Потому что он смеялся на весь зал, не боялся жестикулировать как-то смешно и глуповато, и, в общем счёте, не боялся быть всегда счастлив. Семён даже по белому завидовал. Ему бы хотелось всегда быть «не таким». Он пришёл на проект именно для того, чтобы им стать. Перестать притворяться свойским парнем, который отлично может поддержать разговор про дембеля и пьянку и залезть в фонтан – он ведь никогда им себя не чувствовал. Перестать делать вид, что ему плевать в сущности на свою внешность. Найти какую-то глупую совершенно затею, чтобы жить дальше. Он прочувствовал на своей шкуре множество тягот от жизни. Он знает, как это. Он будет чувствовать кожей. Будет странным. И, возможно, наконец таким же счастливым, как Виталик, Виталик, который готов сто рублей выложить, лишь бы доказать в споре, что ёкаи точно есть и именно в этой коробке из-под японского печенья. Неизвестной фирмы, потому что название переклеено чем-то липким и когда-то узорчатым, но сейчас пришедшим в упадок. Ранее неизвестный экстрасенс с неизвестными (Виталий уже какой раз отказывается назвать их поименно, велеречиво парируя уколы, что всему своё время) ёкаями в коробке из-под неизвестного печенья. Смешно, как ужасно простые вещи могли превратиться в тайну. Хотелось одолжить чудно подвешенный язык, чтобы можно было наконец откреститься от заброшенных давно соцсетей и вообще прошлого, перестать тупо смотреть на уже незнакомую рожу в экране смартфона. Поменять всю жизнь, жизнь, построенную по чужим лекалам, на свою, пусть в чём-то и глупую.

***

— Можно за тебя выйду? — нет, это совсем не жест излишнего благородства, не желание свести какие-то личные счёты с Сергеем, не попытка красиво войти и тут же выйти из ситуации. Он действительно хочет его защитить. Виталий спрашивает растерянно и сбивчиво: — А так можно? И Семён понимает, что спрашивает Виталий это только ради формальности. Он сам не думает, что его надо защищать, у него всё с этим в порядке. Виталий достаточно смелый, чтобы принять спасение и не постесняться возможных пересудов. Виталий достаточно смелый, чтобы не пререкаться с тем, что так нельзя. Семёну остаётся только стоять и смотреть, а его предложение защитить этого странного человека испаряется. Виталий умеет улыбаться. И в этой улыбке вполне себе умеет показывать зубы.

***

Видит ли Виталий? Видит, и видит однозначно сам, это Семён крепко усвоил. Виталий верит только своим глазам. Будущее и прошлое пусть остаётся для тех, кто живёт ими, а значит, способен увидеть. Виталий отчаянно видел исключительно настоящее. Очередной зал, где можно стоять рядом с Виталием, совсем рядом, рассматривать. Виталий щурится, пытается рассмотреть цифры на табло, засвеченом от чудом проникшего внутрь зала лучика. — Нихрена не вижу без очков. — жалуется тихо Виталий. Наконец можно хоть и не протянуть руку помощи, но дать другому посмотреть своими глазами. Семён перечисляет числа одно за одним и наконец чувствует себя на своём месте в этом зале. Можно надеяться прочесть для него ещё что-нибудь. Он же почти всегда без очков. Позднее они будут стоять по разные углы, и Виталий будет разглядывать книжные полки и зачитывать поимённо названия. Семён чувствует себя одураченным: как же, он ведь не может видеть этого сам, нужны посредники! А после одёргивает себя. Он не оккультное создание, чтобы быть мостиком между знанием и познающим. Он просто человек, который захотел познать странность. Виталий был чудесным её экземпляром, и именно от своей странности и не нуждался в подсказках. Семён как-то обмолвился в перерыве между, казалось бы, бесконечным гримом и бесконечными съёмками второго готзала: —  Почему очки не носишь, если со зрением проблемы? — Потому что без них красивее. Девчонки так сказали. — улыбается как-то шутливо. — Эти девчонки? — Не, другие. Ужинали вместе. Обида лёгкая отхлынула, когда девчонки оказались хотя бы не этими, которым в глаза каждый день смотреть приходится. Полностью закрыть для себя тему не удалось. Виталий слишком разговорчивый, чтобы не найти себе кого-то идеально странного раньше, чём Семён наконец сможет его понять и занять место, на которое надеялся. Если Виталий вообще нуждается в понимании.

***

Семён впервые решил сделать Виталию подарок. Ничего в этом такого нет, пересудов не будет — вон, Саша Шепс на прошлой битве всем по брошке раздавал, об этом разве что пару фанатов мемов наклепали, на том всё и заглохло. Подарок выбирал старательно, лазал по форумам, читал перепосты на ЖЖ какой-то мертвой уже давно соцсети Виталика и вбивал в строку разные версии никнейма. Чтение ЖЖ не дало вообще ничего кроме возможности насладиться тем, как писал Виталий тогда, когда был Семёну ровесником и младше. Живые и забавные тексты. Своеобразно абсурдные, и заставляющие вспомнить — тогда было иначе. Даже жаль, что нельзя подарить ничего, что будет давать те же эмоции. На ум пришло только одно — есть же комиксы! Конечно же, манги, манхвы, маньхуа, что-то из того, о чём Терлецкий упоминал раз за разом и отсылался. Лесков собрал их внушительную стопку — ударило, конечно, по карману, но это абсолютно меркло по сравнению с тем, что можно было наконец постараться завести хорошее знакомство. Большинство друзей из прошлой жизни не смогло его полностью понять и растерялось по разным уголкам страны. Что ж, это давало карт-бланш на то, чтобы действительно казаться нелюдимым. Он преподнёс их Виталию на перерыве в гримёрке. Тот кланялся, улыбался, благодарил, предложил как-то и Семёну подарить что-то от своего издательства. В общем, был мил и обаятелен. Казалось бы, оставалось только дождаться удачного момента. Позвать куда-то. Пройтись по Москве — оба ведь не местные — или, быть может, или даже — смело, но удача награда для смелых — позвать на ужин. Не в кафе, конечно, скорее в бар. Вдруг не откажет в компании? Виталий говорил, что у него было мало друзей за рубежом. Здесь, кажется, тоже не слишком много. Нужно успеть занять эту нишу. Только всё пошло не по плану. Очередная дуэль, варианты за вариантом. Было смешно. А потом перестало, именно тогда, когда Виталий улыбчиво заявил: — Я больше американские комиксы люблю. Ошибся. Там, где совершенно не стоило ошибаться. Настрой потух. Остался смазанным пятном копоти от свечи. Но только сегодня. Завтра Семён всё же позвал его просто зайти в бар. К большому счастью, сегодня у Терлецкого по стечению обстоятельств оказалось совсем немного обычной человеческой работы. Виталий что-то восхищённо рассказывал о андеграунд-сцене, отчего-то сворачивая на книжки, говоря о «Юдоли». Семён отпивал из стакана и мысленно думал, хватит ли его познаний о рурэпе, чтобы как-то вклиниться в этот диалог. Было странно. А значит — хорошо.