Сотни лет все ветры возвращаются...

      В царском театре, посреди зимнего вечера, в полумраке оперного зала за роялем сидит в строгом фраке с фонариком на поясе Кирилл Чудомирович Флинс. За дирижёрским пультом ждёт его движения, кося лукавыми глазами Моракс в белых перчатках, плотно облегающих тонкие кисти. Концертмейстер Венти, первая скрипка, хитро улыбается и ждёт взмаха палочки. За его плечом нервно прикусывает кончик языка Гань Юй. С контрабасом сидит сосредоточенная Инеффа, Альбедо замер с фаготом в руках, на ударных подрагивает от энтузиазма Гоба. Сяо нервно потирает пальцами блестящую тонкую флейту, надменно смотрит в зал Хранительница Облаков с виолончелью, подавая пример Шэнь Хэ за правым плечом. С трубами застыли Творец Гор и Владыка Лун.       Кирилл Синее Пламя на миг касается взгляда Моракса, опускает ресницы и нежно, но решительно касается клавиш, начиная вечное, тревожное вступление. Звук расходится по старому мрачному залу словно круги от брошенных в стоячую воду камней. С каждой новой нотой время будто отматывается назад, всё быстрее и быстрее, в такт биению сердец вольных и невольных зрителей. Вот Барбатос ухмыляется особенно довольно и вступают скрипки. Оркестрантов кажется недостаточно, но не для архонта ветра и песен. Первым двум скрипкам вторят свободно парящие рядом скрипки и альты. Звук взмывает под купол, заполняя собой весь зал настолько, что зрители не могут сделать вдох. Царица опускает дрогнувшие ресницы. Паймон тихонько замирает в абсолютной неподвижности на краешке старого театрального кресла.       С каждым взмахом палочки, каждым движением пальцев по клавишам рояля время и пространство исчезают и всё сильнее проступает то самое... Нет, не вчера даже, а только что. Царица дёргает уголком красивых холодных губ. И вот она же кружится в ярко освещённом зале, отражаясь в золотых канделябрах и огромных зеркалах, смеётся, юная и счастливая.       – Царевна, Вы краше снежных вершин! Ой, так себе сравнение вышло, да? – Такой забавный. Испуганный хулиганистый взгляд выдаёт с головой. А она улыбается и позволяет вести себя в танце. Это был вальс. Только-только отзвучал последний аккорд, руки ещё помнят тёплое прикосновение и так хочется его продлить.       Кирилл продолжает тревожить сердце перебором клавиш, открывая потайные двери в сердцах одну за другой, а Венти, послушный берёзовой лакированной палочке, вытягивает, вытаскивает наружу полузабытые воспоминания. И вот уже не Фурина и Верховный судья застыли на креслах в третьем ряду, а юная Фокалорс и малыш-дракон впервые оказались во власти театра. Они... Она всё ещё цельная, ещё ничего не случилось, ещё не принято никаких решений. Смеётся и шёпотом объясняет дракончику непонятные человеческие слова. Ещё не... Не. Такие свободные и полные надежды.       Тревожный каскад струнных переходит в фортепианную капель. Люмин обернулась и.. промолчала. Паймон часто моргает, а из бездонных, словно две маленькие вселенные, глаз тихо текут слёзы. Егоза-Паймон молча давится слезами, не издавая ни звука. Она даже не всхлипывает, словно не пропустить ни ноты сейчас важнее всего на свете. Наверное, даже еды.       Лазурные глаза Венти неотрывно следят за кончиком дирижёрской палочки и обтянутыми белыми перчатками пальцами. Моракс же сосредоточенно следит за темпом Кирилла, но в уголках его губ мерещится почти нежная улыбка. Яркий свет выставляет напоказ весь маленький оркестр, дирижёра и пианиста. Как и сотни лет назад, пальцы нежно и уверенно бегают по клавишам, а вокруг творится история. Кажется, свободно плывущие скрипки, альты, флейты и волторны кто-то держит. В танце пыли старого зала проступают чьи-то руки. Вон там виолончель держит кажется Шуй Джун, а рядом с Сяо в дрожащем воздухе угадывается Воробей. А может быть это просто воображение и мокрые от слёз глаза.       Тяжёлый перебор клавиш и снова скрипки взмывают ввысь. Здесь и сейчас нет ни времени, ни пространства. Ещё ничего не случилось, ещё дышит юностью и жизнью. И уже испытало боль потерь и тяжесть решений. Нет разницы между тогда и сейчас, всё слилось в единый момент. Сердца бьются в унисон, болят и пылают, словно и не было сотен лет тоски и принятия. Словно самое страшное ещё не случилось.       Одинокая слезинка скатилась с мокрых ресниц по снежно-белой щеке Царицы. Горячая и жгучая, как тогда. Когда кружилась в вальсе молодая царевна, смеясь и флиртуя. Убирает из глаз солёную воду Фурина, как сотни лет назад Фокалорс, влюблённая навек в театр вместе с юным драконом. Смотрит перед собой пустым взглядом грозная Арлекино, смаргивая глупую влагу, как тогда, делясь пирожными с Клерви. На пустых креслах плывут и мерцают чьи-то образы. Неприкаянные души пришли на зов синего пламени и затихли, слушая последнюю мелодию, прежде чем уйти в ничто. Даже Сандроне затихла и будто бы отключилась. Но нет, идеальный механизм Гильотена слушает. И слышит снова, как Ален несёт чушь про спасение мира. Глупый, смертный. Влюблённый в механизмы, уверенный в своей правоте до самого конца.       Сотни лет сжались в один болезненный миг. Сотни лет длятся вечность в каждой ноте. Мелодия обещает конец света и дарит надежду. Напоминает о смерти и желании жить. Каждой живой и не очень душе каждый трепещущий звук словно говорит: «У тебя всегда было и есть ради чего жить».       Ухмыляется Ветер, прячет ласковую улыбку Властелин Камня, незаметно улыбается Кирилл Синее Пламя. Кому, как не им, раз за разом находящим причину жить, знать, что пока горит огонь в сердцах, пока льются слёзы боли и радости, пока люди так жадно любят и хотят жить, ничто не кончено. Так ведь, маленькая серебристая фея?