Третье поколение

Проблемы надо решать, а не запивать таблетками.

***

Машина Малинина скрылась за поворотом, унося с собой отголоски дня — детский смех, запах льда, странное ощущение, будто прошлое на мгновение стало настоящим. Пётр проводил машину взглядом и остался стоять, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене арены. Солнце окончательно село, и небо из золотого сделалось лиловым, а потом — густо-синим, каким оно бывает только в Вирджинии в начале осени. Ветер, ещё недавно тёплый, теперь нёс с собой сырость и обещание скорого дождя. Он постоял так ещё минуту, может, две — просто смотрел на опустевшую парковку, на фонари, которые только начали зажигаться, на тени от деревьев, колышущиеся под порывами ветра. Мысли в голове текли медленно, вязко, словно река, покрытая тонким льдом — вроде бы движется, а вроде и нет. Малинин. Надо же. Он не ожидал увидеть его здесь. Не ожидал увидеть его вообще — после всего, что случилось, после того, как сам Пётр сознательно вычеркнул себя из мира фигурного катания, из новостей, из соцсетей, из всего, что могло напомнить о том, кем он был и кем не стал. Илья Малинин был частью того мира — самой яркой, самой громкой его частью. Олимпийский чемпион. Суперзвезда. Человек, который упал на самое дно и сумел подняться, чтобы взять золото. Всё то, чего Пётр не смог. Он усмехнулся про себя — криво, безрадостно. Смешно: они ведь даже не были знакомы толком. Пересекались на юниорских турнирах, обменивались кивками, парой слов в коридорах олимпийской деревни. Илья всегда казался ему... каким? Собранным, что ли. Сосредоточенным на своей цели, как стрела, выпущенная из лука. Даже когда проигрывал — даже в Милане, когда его мир, очевидно, рушился, — в нём чувствовалась какая-то внутренняя сталь. Пётр завидовал этой стали. Сам он был сделан из другого материала — более хрупкого, податливого, склонного к трещинам. А теперь этот стальной человек стоял перед ним с трёхлетним сыном на руках и голубыми глазами, полными не триумфа, а усталой, выстраданной нежности. И это было... странно. И трогательно. И немного больно — потому что напоминало о том, чего у самого Петра никогда не было и, наверное, уже не будет. Он оттолкнулся от стены и медленно побрёл к своей машине — старенькой Тойоте серого цвета, припаркованной в дальнем углу, под раскидистым дубом. Ключи звякнули в кармане куртки. Он сел за руль, вставил ключ в зажигание, но не повернул. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел перед собой в темноту. Колено ныло. Глухо, монотонно — так, как ноет уже три года, с того самого дня, когда... Пётр мотнул головой, отгоняя воспоминание. Не сейчас. Он слишком устал, чтобы снова туда проваливаться. Достаточно того, что боль напоминает о себе каждую минуту, каждое движение, каждый шаг. Достаточно того, что он давно смирился с тем, что эта боль — его вечный спутник. Он завёл двигатель. Машина неохотно заурчала, и Пётр выехал с парковки, в последний раз бросив взгляд в зеркало заднего вида на здание арены. Этот каток — его временное пристанище, его убежище, его новая жизнь, которую он сам себе выбрал, сбежав от старой. Дорога домой занимала около пятнадцати минут — сначала по шоссе, потом по тихим улочкам жилого района, застроенного невысокими многоквартирными домами из красного кирпича. Квартал, где он жил, был старым, но ухоженным: аккуратные газоны, кованые скамейки у подъездов, клумбы с уже увядшими цветами. В окнах горел тёплый свет, где-то лаяла собака, из приоткрытого окна первого этажа доносилась приглушённая музыка — что-то из восьмидесятых, кажется, Queen. Пётр припарковался на своём обычном месте, заглушил двигатель и ещё несколько секунд сидел неподвижно, собираясь с силами. Каждый вечер одно и то же: он доезжает до дома, а потом не может заставить себя выйти из машины. Словно между ним и дверью квартиры пролегает невидимая стена, которую нужно преодолевать усилием воли. Наконец он выбрался наружу, захлопнул дверцу и, прихрамывая — колено всегда болело сильнее к вечеру, — направился к подъезду. Ступеньки дались с трудом: три пролёта, и на каждом приходилось останавливаться, переводя дыхание. Он ненавидел эту лестницу. Ненавидел свою слабость. Ненавидел то, что тело, которое когда-то вытворяло на льду невозможное, теперь не справляется с обычными ступеньками. Квартира номер 37. Он вставил ключ в замок, повернул, толкнул дверь плечом — она всегда заедала, и хозяин обещал починить, но так и не собрался. Внутри было темно и тихо. Пётр щёлкнул выключателем — под потолком зажглась одинокая лампочка без плафона, заливая прихожую резким, неживым светом. Он скинул кроссовки, не развязывая шнурков, повесил куртку на крючок и прошёл в комнату. Квартира была маленькой — студия, совмещённая с кухней, отдельная ванная, узкий балкончик, выходящий на задний двор. Мебели — минимум: раскладной диван, застеленный серым пледом, письменный стол с ноутбуком и стопкой книг, пара стульев, шкаф для одежды. На стенах — ничего: ни фотографий, ни постеров, ни следов личной жизни. Только в углу, прислонённый к стене, стоял чехол с коньками — единственное напоминание о том, кто здесь живёт. Пётр подошёл к кухонному столу — маленькому, заваленному бумагами и пустыми чашками из-под кофе. Взял в руки две баночки с таблетками, стоявшие на самом виду. Привычным движением открутил крышку первой — белые круглые пилюли, обезболивающее. Вытряхнул на ладонь две штуки. Потом вторая баночка — продолговатые капсулы бледно-зелёного цвета, антидепрессанты. Ещё одна. Он проглотил их все разом, не запивая — сухо, горько, привычно. Поморщился, когда одна из капсул застряла в горле, и всё-таки налил себе воды из-под крана, сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом старых труб. Обезболивающие он пил уже три года. Сначала — по рецепту, выписанному ещё в России, после того самого... случая. Потом рецепты кончились, но боль не ушла, и он нашёл способ доставать таблетки без лишних вопросов. Дозировка постепенно росла, он знал это, но ничего не мог с собой поделать. Колено требовало своей дани каждый день, и Пётр платил, не торгуясь. Антидепрессанты — другое дело. Они появились в его жизни всего четыре месяца назад, вскоре после того, как он пересёк океан и оказался здесь, в Вирджинии, с одним чемоданом и полной пустотой внутри. Он помнил тот разговор с Владом. Влад Дикиджи — его давний, едва ли не единственный настоящий друг, с которым они вместе прошли огонь, воду и юниорские сборы. В отличие от Петра, Влад сумел не только удержаться в спорте, но и построить блестящую карьеру: он до сих пор катался, выступал за Россию, брал медали на этапах Гран-при, и в свои года был в отличной форме. Они созванивались нечасто — разница во времени, плотный график Влада, — но каждая их беседа была тёплой, настоящей, без фальши. Когда Пётр, окончательно потерянный, написал ему из аэропорта, что улетел в Штаты и не знает, что делать дальше, Влад ответил почти мгновенно: «Держись. Я с тобой. Позвони, как устроишься». Они проговорили тогда больше часа — Влад слушал, не перебивая, пока Пётр сбивчиво рассказывал про переезд, про Рафаэля, про арену. А потом, через пару недель, когда Пётр уже начал выходить на лёд в качестве тренера, Влад вдруг сказал в трубку то, что Петя до сих пор не мог забыть. — Петь, я тебя знаю сто лет, — голос Влада звучал глуховато из-за плохой связи, но интонация была серьёзной, почти жёсткой. — Ты думаешь, я не слышу, что с тобой творится? Ты говоришь, а у самого голос как у робота. Не ешь, не спишь, я же знаю. Ты сгораешь. И если ты сейчас не пойдёшь к врачу, я завтра же куплю билет до Вирджинии и сам тебя за шкирку отведу. Понял? Пётр тогда хотел отмахнуться, отшутиться, мол, всё нормально, адаптация, но Влад не дал ему и рта раскрыть. — Я серьёзно, — перебил он. — Я тут в Питере, у меня тренировки, сборы, всё такое, но я брошу всё и прилечу, если понадобится. Ты мне друг или кто? Не заставляй меня это делать. Найди врача. Психиатра. Того, кто работает со спортсменами. Обещай мне. И Пётр пообещал. Потому что знал: Влад слов на ветер не бросает. Если сказал, что прилетит — значит, прилетит. И меньше всего на свете Петру хотелось, чтобы друг видел его в таком состоянии. Доктора Ривза он нашёл сам — через знакомых Рафаэля. Пожилой мужчина с усталыми, но добрыми глазами и манерой говорить медленно, взвешивая каждое слово. Пётр просидел у него в кабинете почти два часа, и это были, наверное, самые тяжёлые два часа в его жизни — тяжелее, чем любая тренировка, любое падение на льду, любое поражение. Он говорил о Милане. О том, что было после. О пустоте, которая поселилась внутри и разрасталась с каждым днём. О том, что иногда ему казалось, будто он и не живой вовсе, а так — тень, призрак, случайно задержавшийся среди людей. Ривз слушал, не перебивая, иногда делал пометки в блокноте. А потом выписал рецепт. — Это не волшебная пилюля, Пётр, — сказал он, протягивая бумажку. — Она не решит ваших проблем. Но она поможет вам удержаться на плаву, пока вы будете учиться решать их сами. Принимайте каждый день, в одно и то же время. И приходите через две недели — будем смотреть динамику. С тех пор прошло четыре месяца. Пётр исправно пил таблетки каждое утро и каждый вечер, и, наверное, они действительно помогали — по крайней мере, он перестал просыпаться среди ночи с ощущением, что его грудная клетка вот-вот разорвётся от невыносимой, беспричинной тоски. Но до «нормальной жизни» было ещё далеко. Очень далеко. Он поставил баночки обратно на стол и, прихрамывая, направился в ванную. Маленькое помещение, выложенное белой плиткой с редкими синими вставками, освещалось тусклой лампочкой над зеркалом. Пётр включил воду, подождал, пока она нагреется, и начал раздеваться. Футболка полетела в корзину для белья. Джинсы — туда же. Он остался в одном белье и на мгновение замер перед зеркалом, разглядывая своё отражение. Худой. Слишком худой для человека, который когда-то был спортсменом. Рёбра проступали под кожей, ключицы выпирали, мышцы, которые он годами наращивал на тренировках, почти исчезли, уступив место угловатым линиям. Он знал, что выглядит плохо, но ничего не мог с собой поделать — аппетит так и не вернулся, несмотря на таблетки. Он перевёл взгляд ниже, на правое колено. Даже сейчас, без нагрузки, оно выглядело... неправильно. Чуть припухшее. Пётр не любил смотреть на него. Не любил думать о том, что произошло три года назад, когда его жизнь раскололась на до и после. Он поспешно отвёл глаза, стянул с головы резинку, и волосы — длинные, тёмно-русые, слегка вьющиеся на концах — рассыпались по плечам. Он тряхнул головой, привычным жестом убирая пряди с лица, и шагнул под горячие струи. Вода обожгла кожу, но Пётр не стал убавлять температуру. Он любил, когда горячо — почти до боли. Это помогало почувствовать себя живым. Он стоял, упёршись ладонями в кафельную стену, опустив голову, и смотрел, как вода стекает по его телу, собирается в маленькие ручейки, исчезает в сливе. Мысли — тягучие, обрывочные — снова вернулись ко встрече на катке. Малинин с сыном. Роберт. Три года, голубые глаза, смешная манера говорить — смесь русского и английского. Когда Пётр увидел их вдвоём, у него что-то сжалось внутри — не зависть, нет, скорее, щемящее осознание того, что он сам, наверное, никогда не испытает этого. Отцовства. Заботы о ком-то, кто смотрит на тебя с таким же абсолютным доверием, как этот мальчик смотрел на Илью. Илья... Он изменился. Не внешне — внешне всё тот же: подтянутый, светловолосый, с этими пронзительными голубыми глазами, которые, казалось, видят тебя насквозь. Но внутри, судя по всему, произошла огромная перемена. Из амбициозного, заряженного на победу спортсмена он превратился в... отца. Спокойного, уставшего, но какого-то цельного. Пётр не мог подобрать точного слова, но чувствовал это кожей — Илья Малинин нашёл то, что искал. Не на льду, а за его пределами. А сам Пётр? Что нашёл он? Работу тренера. Убежище в чужой стране. Баночки с таблетками на кухонном столе. И боль в колене, которая никогда не проходит. Он выключил воду, потянулся за полотенцем — стареньким, жёстким, с выцветшим узором — и начал вытираться, стараясь не задерживаться взглядом на своём отражении в запотевшем зеркале. Потом накинул халат — единственную тёплую вещь, которая у него была, помимо куртки, — и вернулся в комнату. Там было всё так же тихо. Он включил ноутбук — по привычке, не потому что хотел что-то делать. Экран засветился, высветив рабочий стол с минимумом иконок: пара папок с музыкой, программы для тренировок, заметки. Пётр сел на диван, поджав под себя здоровую ногу, и уставился в пустоту. Перед глазами всё ещё стояла картинка: Роберт, неуклюже стоящий на льду, раскинув руки в стороны, и сияющий от гордости. «Пап, смотри! Я стою!» Илья тогда хлопнул в ладоши, и звук разнёсся под сводами арены. А Пётр стоял в стороне и улыбался — искренне, впервые за долгое время. Может быть, в этом и было спасение? В чужих детях. В том, чтобы учить их тому, что умеешь сам. В том, чтобы видеть их успехи и радоваться им, даже если свои собственные успехи остались в прошлом. Он не знал. Но сегодня, глядя на Малинина с сыном, он впервые за четыре месяца почувствовал что-то, отдалённо напоминающее... надежду? Или просто желание, чтобы завтрашний день наступил и принёс с собой что-то хорошее. Пётр вздохнул, потянулся к ноутбуку и открыл плейлист — что-то спокойное, инструментальное, без слов. Зазвучало фортепиано — мягко, обволакивающе. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и позволил музыке заполнить пустоту. Колено ныло, но уже не так сильно — обезболивающее начинало действовать. В голове медленно прояснялось, мысли текли ровнее. Он думал о завтрашнем дне: утром тренировка с группой юниоров, потом, возможно, снова придёт Малинин с Робертом. Он обещал подумать насчёт занятий в группе для малышей. Пётр поймал себя на том, что ему хочется, чтобы Илья согласился. Не только потому, что это была бы неплохая прибавка к его скромному тренерскому доходу, а потому, что... ему понравилось возиться с Робертом. Понравилось чувствовать себя нужным. Он открыл глаза и посмотрел в тёмное окно, за которым моросил начинающийся дождь. Капли стучали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. Где-то вдалеке прогрохотал гром — глухо, обещающе. Пётр вдруг вспомнил Петербург. Там дожди были другими — холодными, пронизывающими, с ветром, который пробирал до костей. Он помнил, как возвращался с тренировок поздно вечером, шёл по мокрым улицам, и фонари отражались в лужах жёлтыми размытыми пятнами. Тогда у него была цель, была мечта, было будущее. Теперь — только настоящее, в котором нужно как-то жить. Он провёл рукой по влажным волосам, откинул их назад. Завтра будет новый день. Завтра он снова выйдет на лёд, будет учить детей, будет улыбаться и делать вид, что всё в порядке. А вечером вернётся сюда, выпьет таблетки и ляжет спать, чтобы наутро проснуться и повторить всё заново. Но сегодня — сегодня было что-то ещё. Сегодня он встретил человека из прошлого и, кажется, не испугался. И это уже было немало. Пётр встал с дивана, доковылял до кровати, скинул халат и забрался под одеяло. Подушка пахла стиральным порошком и немного — его собственным шампунем. Он повернулся на бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Музыка всё ещё играла — тихо, убаюкивающе. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу настойчивее. Пётр слушал этот ритм и чувствовал, как сознание постепенно уплывает, растворяется в темноте. Последняя мысль перед сном была не о боли, не о прошлом, не о таблетках. Она была о том, что завтра он снова возможно почувствует, то что почувствовал сегодня, когда впервые за долгое время не думал о прошлом.