Третье поколение

Независимо от того, сколько раз ты будешь пытаться убежать от прошлого, ты не сможешь избавиться от мысли, что был его частью.

***

Понедельник встретил Петю бесцветным небом — ровным, затянутым облаками, без теней и бликов . Пётр открыл глаза ровно в шесть сорок семь — за три минуты до будильника. Он перевернулся на спину и замер, глядя в потолок. На потолке была всё та же трещина — тонкая, как волос, она ветвилась от люстры к углу, и Пётр изучил её до миллиметра за те месяцы, что прожил в этой квартире. Квартира вокруг дышала тишиной. Иногда, в минуты особенной откровенности с самим собой, Пётр думал, что тишина — это единственное, чем он по-настоящему владеет. Она была у него и в Петербурге, и здесь, в Вирджинии; она сопровождала его повсюду, словно верный, но молчаливый спутник. Он привык к ней. Привык настолько, что любой посторонний звук — шаги соседей за стеной, шум проехавшей за окном машины — казался вторжением, нарушением какого-то негласного договора между ним и миром. Подниматься не хотелось. Но он всё равно поднялся. Босые ноги привычно зашлёпали по холодному полу. На кухне он открыл банки с таблетками и выпил их. На этом утренний ритуал заканчивался. Дальше начинался день. Он не спеша собрался, оделся в привычное — тёмные джинсы, серый свитер, лёгкую куртку, и вышел из дома. Лестница встретила его всё тем же запахом старого дерева и пыли, что и всегда; ступеньки скрипели под ногами всё так же предсказуемо, на третьем пролёте всё так же пахло чьим-то вчерашним ужином — кажется, жареной рыбой. Пётр спускался, держась за перила, и думал о том, что этот дом, этот район, этот город стали для него чем-то вроде декорации. Он жил здесь, но до конца не чувствовал себя частью этого места. Может быть, потому что приехал сюда не по своей воле — вернее, не по той воле, которая ведёт человека к мечте, а по той, которая заставляет бежать от чего-то, что осталось позади. Машина завелась с третьей попытки — как всегда. Тойота недовольно фыркнула, но всё же ожила. Сегодня у него было запланировано два дела. Первое — визит в клинику, к доктору Ривзу. Рутинный, давно ставший привычкой. Второе — заехать в магазин, потому что холодильник последние дни откровенно пустовал, а питаться растворимым кофе и крекерами бесконечно было нельзя. Клиника находилась в двадцати минутах езды — в соседнем районе, застроенном такими же невысокими кирпичными домами и маленькими скверами. Пётр припарковался на знакомом месте, прошёл через автоматические двери, поздоровался с администратором — женщиной средних лет с неизменной улыбкой, которая, казалось, знала всех пациентов по именам, и сел в коридоре, дожидаясь своей очереди. Коридор был пуст, если не считать пожилого мужчины, листавшего журнал на другом конце. В воздухе витал лёгкий запах антисептика, смешанный с ароматом кофе из автомата в углу. Пётр откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в свои мысли. Он думал о том, что прошло уже четыре месяца с тех пор, как он впервые переступил порог этого кабинета. Тогда он был уверен, что больше никогда не выйдет на лёд, никогда не будет нормально спать, никогда не почувствует ничего, кроме этой глухой, безымянной тоски. Сейчас... сейчас он не был ни в чём уверен. Но, наверное, это и был прогресс — перестать быть уверенным в худшем. Дверь кабинета открылась. Доктор Ривз пригласил его войти. Они обменялись рукопожатиями, и Пётр занял своё привычное место — в кресле напротив окна, откуда был виден кусок серого неба и верхушка старого дуба. Они говорили — как говорили всегда. О том, как прошла неделя. О тренировках. О настроении. Доктор Ривз слушал, делал пометки в планшете, иногда задавал уточняющие вопросы. Его манера была спокойной, неспешной; он никогда не давил, но и не позволял уходить от ответа. Пётр отвечал — где-то честно, где-то уклончиво, как обычно. Он не видел смысла врать врачу, но и выворачивать душу наизнанку при каждой встрече тоже не хотел. Ближе к концу доктор отложил планшет и заговорил — тем тоном, который означал, что сейчас прозвучит что-то важное. — Пётр, я хотел бы обсудить с вами дальнейший план. Препарат, который вы принимаете, обычно назначается курсом от девяти месяцев до года. Вы на нём уже четыре месяца. Я рекомендую продолжить приём в текущей дозировке ещё как минимум пять, а затем мы начнём очень постепенно снижать дозу. Резкий отказ может спровоцировать откат, а нам это не нужно. Вы должны быть к этому готовы. Пётр выслушал, кивнул. Он ожидал чего-то подобного — в конце концов, он успел изучить инструкцию вдоль и поперёк. Идея сидеть на таблетках ещё почти полгода не вызывала у него энтузиазма, но он понимал разумность такого подхода. Он видел, что бывает с людьми, которые бросают лечение на полпути, и не хотел оказаться в их числе. Если уж он взялся за это дело — нужно доводить до конца. — Хорошо, — сказал он. — Я понял. — Отлично. Тогда жду вас через четыре недели. И, Пётр... — доктор сделал паузу, — продолжайте в том же духе. У вас всё получается. Пётр вышел из клиники с лёгким чувством завершённого дела. Он не любил эти визиты, но каждый раз, выходя из кабинета, ощущал что-то похожее на облегчение — словно сбросил с плеч небольшой, но ощутимый груз. Разговор состоялся, галочка поставлена, можно жить дальше. Он сел в машину, повернул ключ зажигания и выехал с парковки. Теперь — в магазин. Супермаркет — большой, сетевой, с яркими вывесками и просторной парковкой располагался на полпути между клиникой и домом. Пётр бывал здесь нечасто, обычно предпочитая маленькие лавки у дома, но сегодня ему нужно было закупиться основательно. Холодильник в квартире стоял пустой уже который день, не то чтобы Пётр голодал, он просто не придавал еде большого значения. Организм требовал топлива, он его получал, и на этом всё. Но даже такой подход имел свои пределы, и в какой-то момент отсутствие нормальной еды начинало раздражать даже его. Он взял тележку на входе и покатил её в глубь магазина. Народу в будний день почти не было — только пара человек у прилавка с выпечкой да старушка, внимательно изучавшая ценники на консервах. Пётр шёл по проходам, разглядывая полки, и чувствовал, как его отпускает. Здесь, среди бесконечных рядов продуктов, вдали от катка, от учеников, от всего, что требовало его внимания и энергии, он мог просто быть. Просто идти. Просто выбирать между макаронами и рисом. Просто думать о всякой ерунде, которая не имела значения. Он положил в тележку молоко, сыр, пару банок консервированных томатов, пачку спагетти, замороженные овощи — всё то, что составляло его обычный, лишённый кулинарных изысков рацион. Потом, немного поколебавшись, добавил упаковку замороженных блинчиков — в описании значилось, что они «в русском стиле», и Пётр, сам не зная зачем, решил попробовать. Может быть, напоминали о доме. А может, просто захотелось разнообразия. Он прошёл мимо отдела с бытовой химией, мимо стеллажей с книгами и журналами, мимо витрины с электроникой. Тележка постепенно наполнялась, и Пётр чувствовал, как в груди разливается что-то похожее на удовлетворение — простое, даже примитивное чувство человека, который обеспечил себя едой на ближайшую неделю. А потом он свернул в проход с игрушками. Этот проход он обычно обходил стороной. Не то чтобы он испытывал к игрушкам какую-то неприязнь, просто они не имели к его жизни никакого отношения. Но сегодня что-то заставило его замедлить шаг. Какой-то смутный импульс, причину которого он не смог бы объяснить даже самому себе. Игрушек было много. Огромные плюшевые медведи, маленькие зайцы, конструкторы, куклы, машинки на радиоуправлении — весь этот яркий, пёстрый мир, созданный для того, чтобы дарить детям радость. Пётр скользнул по нему взглядом, уже собираясь пройти дальше, но в этот момент заметил его. На верхней полке, среди мягких игрушек, сидел медвежонок. Не обычный, а тот самый — из Винни-Пуха. Того самого, советского мультфильма, который Пётр смотрел в детстве десятки, если не сотни раз. Коричневый, пухлый, с добрыми глазами-пуговками и, конечно же, с маленьким горшочком мёда в лапах. Игрушка была сделана на удивление качественно — даже выражение мордочки было именно тем, знакомым с детства, наивным и мудрым одновременно. Пётр замер. Ручка тележки скрипнула в его пальцах. Он стоял и смотрел на медвежонка, а в голове медленно, словно сквозь толщу воды, всплывали воспоминания. Ему было, наверное, года четыре — столько же, почти столько, сколько сейчас Роберту. Они с отцом сидели на диване, и по телевизору — старому, с выпуклым экраном и антенной-рожками — шёл Винни-Пух. Отец, ещё молодой тогда, смеялся над шутками ослика Иа, а Пётр прижимался к его боку и чувствовал себя самым защищённым ребёнком на свете. Это было так давно, что казалось почти нереальным. Пётр моргнул, прогоняя воспоминание, и снова посмотрел на игрушку. Медвежонок сидел на полке и смотрел прямо на него своими пуговичными глазами. В его позе не было ничего навязчивого — просто спокойное, терпеливое ожидание, свойственное всем плюшевым игрушкам мира. Пётр протянул руку и снял его с полки. Он повертел медвежонка в руках. Мех был мягким, приятным на ощупь, набивка — плотной, но упругой. Горшочек мёда, пришитый к лапе, слегка покачивался. Игрушка была сделана на совесть, такой хватило бы не на один год активного использования. Роберту бы понравилась такая, подумал Пётр. И тут же сам удивился этой мысли. Он не обязан был покупать подарки чужому ребёнку. Они с Ильёй не были друзьями, не были даже близкими знакомыми — так, два человека, которых свела вместе случайность. И Роберт, при всей его трогательности, был сыном Ильи, а не его. У мальчика наверняка полно игрушек; Илья — заботливый отец, и вряд ли его ребёнок в чём-то нуждается. Ещё один плюшевый медведь ничего не изменит. Но Пётр всё равно положил его в тележку. Рядом с пакетом риса и банками томатов медвежонок выглядел странно и немного нелепо, но в то же время правильно. Как недостающий элемент пазла, который наконец встал на своё место. Пётр не стал анализировать этот порыв. Он просто двинулся дальше по проходу, толкая перед собой тележку, в которой теперь сидел Винни-Пух. На кассе он выложил покупки на ленту: пакеты, банки, коробки, замороженные блинчики — и последним, уже перед самым считывающим устройством, плюшевого медвежонка. Кассирша — женщина лет сорока с уставшим лицом и профессиональной улыбкой — провела его через сканер, даже не удивившись. Мало ли кто покупает игрушки в будний день. Пётр расплатился, сложил покупки в пакеты и вышел на улицу. Небо по-прежнему было серым и плоским, но теперь в нём появилось что-то новое — какая-то лёгкая, едва заметная дымка, предвещавшая, что облака, возможно, начнут расходиться к вечеру. Он погрузил пакеты в багажник, сел за руль и завёл двигатель. Машина послушно заурчала, и Пётр, бросив последний взгляд на супермаркет, выехал с парковки. Домой он добрался за пятнадцать минут. Поднялся по лестнице — всё тем же привычным маршрутом, всё с теми же знакомыми запахами, открыл дверь, вошёл. В квартире было тихо. Он включил свет, скинул кроссовки и принялся разбирать покупки. Молоко — в холодильник. Рис — в шкаф. Спагетти — туда же. Замороженные блинчики — в морозилку. Медвежонок... Он взял игрушку в руки и замер посреди кухни, не зная, что с ней делать. Оставить на столе? Убрать в шкаф до завтра? Посадить на диван? В конце концов он отнёс его в комнату и усадил на подоконник — лицом к окну, словно медвежонок смотрел на улицу. Тот сидел там, освещённый мягким серым светом, и казался одновременно чужеродным и уместным. Как будто всегда здесь был. Пётр отошёл на шаг, полюбовался получившейся картиной и вдруг понял, что улыбается. Самую малость, уголками губ, почти незаметно. Но всё же. Он не знал, зачем купил эту игрушку. Может быть, ему просто захотелось сделать кому-то приятно. Может быть, он подсознательно искал повод нарушить монотонность собственной жизни. Может быть, этот медвежонок напомнил ему о чём-то, что он давно потерял, — и теперь, покупая его для чужого ребёнка, он самую капельку возвращал это себе. А может, всё было проще. Может, ему просто понравилась игрушка, и он захотел, чтобы она досталась тому, кто оценит её по достоинству. Трёхлетний мальчик, который верит, что может научиться летать, — чем не подходящий хозяин для Винни-Пуха? Пётр достал телефон и открыл переписку с Ильёй. Их диалог был коротким, почти формальным — несколько сообщений, которыми они обменялись за выходные. Он набрал: «Завтра в десять? Не забыли?» Ответ пришёл через пару минут. «Привет. Не забыли. Роберт с утра напоминает каждые полчаса. Ждёт не дождётся». Пётр подумал секунду и написал: «У меня для него будет небольшой сюрприз». «Сюрприз? Что за сюрприз?» — в голосе Ильи, даже сквозь сухой текст, слышалось любопытство. «Увидите завтра. Пусть пока гадает». «Ты интриган, Гуменник». «Есть немного». На этом переписка закончилась. Пётр отложил телефон, посмотрел на медвежонка, сидящего на подоконнике, и вдруг поймал себя на том, что с нетерпением ждёт завтрашнего дня. До вечера оставалось ещё много времени. Пётр приготовил себе обед — рис с замороженными овощами и куриной грудкой, вполне съедобный, поел за столом, а не перед ноутбуком, что само по себе было небольшим достижением. Потом он включил ноутбук, проверил расписание на неделю, внёс несколько пометок в план тренировок. Завтра — группа малышей в десять, потом юниоры в двенадцать, вечером — индивидуальное занятие с Лили, которая всё ещё боялась прыгать после травмы и требовала особого подхода. Обычный день, обычная рутина, обычная жизнь. И всё же что-то было не так. Вернее, не «не так», а иначе. Как будто в привычный механизм вставили новую, ещё не притёршуюся шестерёнку, и теперь весь механизм работал чуть-чуть по-другому. Вечер подкрался незаметно. Пётр поужинал остатками обеда, выпил чаю, принял вечернюю порцию таблеток — уже почти автоматически, не задумываясь. Потом умылся, переоделся и лёг в кровать. За окном окончательно стемнело, и медвежонок на подоконнике превратился в тёмный силуэт на фоне ночного неба. Пётр смотрел на него и думал о завтрашнем дне. О том, что будет, когда он войдёт на каток и увидит Роберта. О том, как протянет ему игрушку и скажет что-нибудь простое — «Это тебе, держи» — и как мальчик, возможно, улыбнётся. Пётр закрыл глаза и уснул. Утро следующего дня началось с того, что Пётр, поднялся с кровати, и сразу прошлёпал на кухню. Там, на привычном месте, стояли две баночки. Пётр взял их, вытряхнул таблетки на ладонь, проглотил. Завтрак — кофе и тост с сыром — прошёл почти машинально. Пётр думал о медвежонке, который сидел на подоконнике и смотрел в пространство своими пуговичными глазами. Винни-Пух. Вчера, когда он ставил игрушку на окно, ему казалось, что он делает что-то странное, необъяснимое. Сегодня это казалось самым естественным поступком в мире. Он купил подарок ребёнку. Что тут такого? И всё же внутри что-то трепетало — не то волнение, не то предвкушение момента, когда он протянет пакет Роберту и увидит его реакцию. Он оделся тщательнее обычного. Не то чтобы он придавал значение одежде — джинсы и свитер были его униформой, — но сегодня он почему-то выбрал свитер помягче, тот, что купил ещё в Петербурге, тёмно-синий, с высоким горлом. Посмотрел в зеркало: из отражения глядел человек с длинными волосами, стянутыми в хвост, и глубокими глазами, в которых, если приглядеться, можно было заметить отблеск того самого внутреннего света, который он давно считал погасшим. Пётр мотнул головой, отгоняя неуместную сентиментальность, взял пакет с медвежонком и вышел. Машина встретила его привычным ворчанием, но завелась на удивление быстро — со второй попытки. Пётр похлопал руль. Дорога до арены была знакомой до последней выбоины; он ехал и думал о том, что сегодня вторник, а значит — день малышей. День, когда на лёд выходят самые маленькие, самые искренние ученики. Он любил эти тренировки. На арене, как всегда в это время, было почти пусто. Джордж, охранник, приветственно поднял руку. Пётр кивнул, прошёл в раздевалку, переоделся. Коньки привычно легли в руки; шнуровка была медитативным процессом, который помогал сосредоточиться. Он затянул последний узел, встал, перенёс вес с ноги на ногу — всё в порядке, можно работать. Пакет с медвежонком он оставил в тренерском кабинете — маленькой комнатушке, которую делил с Меган. Положил на стол, рядом с папкой расписаний и пустой кофейной кружкой. Игрушка выглядела там чужеродно, но Пётр решил, что так даже лучше: сюрприз должен оставаться сюрпризом до последнего. Когда он вышел в коридор, ведущий к катку, первые дети уже начинали подтягиваться. Он встречал их у бортика, помогал с коньками, обменивался парой слов с родителями. Всё было привычно, рутинно — и в то же время сегодня каждое «здравствуйте, мистер Питер» отдавалось в нём каким-то новым, неожиданным теплом. А потом он увидел их. Илья появился в конце коридора — сосредоточенный, светловолосый, в тёмной куртке, которая сидела на нём с той небрежной элегантностью, что свойственна людям, привыкшим к вниманию. За руку он вёл Роберта — маленького, в курточке, с коньками в руках и с выражением крайней как у отца крайней сосредоточенности на лице. Но стоило мальчику заметить Петра, как сосредоточенность исчезла, уступив место неподдельному восторгу. — Дядя Петя! — закричал Роберт на весь коридор и, вырвав руку, побежал вперёд, смешно перебирая ногами в тяжёлых ботинках. Пётр присел, чтобы встретить его, и мальчик с разбегу влетел в его объятия, едва не сбив с ног. От него пахло детским шампунем и чем-то сладким — наверное, блинчиками, которые они с отцом ели на завтрак. — Привет, Роберт, — сказал Пётр, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Готов покорять лёд? — Да! Я всю неделю ждал! Я даже дома тлениловался — на одной ноге стоял, как ты сказал! — И как, получалось? — Падал, — честно признался Роберт, — но папа сказал, что падать — это не стлашно. Главное — вставать. — Папа прав, — Пётр поднял глаза на подошедшего Илью. — Привет. — Привет, — отозвался Илья, и его голубые глаза блеснули чем-то похожим на благодарность. — Я вижу, ты уже обзавёлся фанатом. — Взаимно, — Пётр кивнул на Роберта и, подхватив его коньки, принялся расшнуровывать. — Садись, Роберт, сейчас наденем. Пока он возился со шнурками, Илья стоял рядом, опершись о бортик, и молча наблюдал. В этом молчании не было неловкости. — Ты рано сегодня, — заметил Илья, когда коньки были надеты и Роберт, сияя, уже порывался выбежать на лёд. — У меня группа в десять. Ты тоже не опоздал, — Пётр выпрямился. — Уже прогресс. — Издеваешься? — Нисколько. Ладно, Роберт, пошли. Папа пусть пока поболеет за нас с трибун. Роберт схватил его за руку и потащил к выходу на лёд. Пётр обернулся на Илью — тот всё ещё стоял у бортика, и в его лице читалось что-то среднее между умилением и лёгкой грустью. «Иди, — сказал он одними губами. — Я подожду». Тренировка прошла хорошо. Пётр полностью погрузился в работу, забыв обо всём, кроме детей, которым нужно было показать, поправить, подбодрить. Малыши сегодня были на удивление собранными, даже дети которые обычно вечно отвлекаются, старались изо всех сил. Но больше всех старался Роберт. Он снова и снова пытался проехать на одной ноге, падал, вскакивал, пыхтел, высовывал язык, и в какой-то момент у него получилось. Несколько секунд — но получилось. Мальчик замер, раскинув руки в стороны, с лицом, озарённым таким счастьем, что Пётр невольно захлопал в ладоши. — Молодец! — крикнул он. — Вот так, Роберт! Ты летишь! — Я лечу! — закричал Роберт, и его голос разнёсся под сводами. — Папа, смотри, я лечу! Пётр обернулся к бортику. Илья стоял всё там же, и на его лице была улыбка — не та вежливая, которую он надевал на публике, а настоящая, широкая, от уха до уха. Он поднял руку в приветственном жесте, и Пётр кивнул ему — мол, видел? У парня талант. Когда тренировка подошла к концу, Пётр почувствовал, как наваливается усталость. Он и не заметил, сколько двигался сам: показывал элементы, страховал, приседал, снова показывал. Правое колено отозвалось тупой, ноющей болью — не острой, не травматической, а той, что приходит после интенсивной нагрузки. Он знал эту боль; она была предсказуемой, как смена времён года. Ничего страшного, просто мышцы и связки требовали отдыха. Но идти ровно всё равно не получалось при каждом шаге он чуть заметно припадал на левую ногу, берег правую. Он помог Роберту сойти со льда, передал его Илье. — Подождите меня пару минут, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно кое-что взять. — Конечно, — кивнул Илья, подхватывая сына. — Мы здесь. Пётр развернулся и пошёл по коридору — медленно, стараясь не слишком заметно хромать. Но Илья, конечно, заметил. Пётр краем глаза увидел, как тот проводил его внимательным взглядом, но ничего не сказал. И правильно. Пётр не любил, когда его жалели. В тренерском кабинете было тихо. Медвежонок сидел на столе всё в том же пакете, терпеливо дожидаясь своего часа. Пётр взял пакет, на мгновение задержал его в руках. Что он скажет? «Это тебе, Роберт. Ты молодец». Нет, слишком сухо. «Держи, Винни-Пух будет твоим другом». Нет, слишком пафосно. Он вздохнул и решил не придумывать заранее. Слова найдутся сами. Когда он вернулся, Роберт сидел на скамейке у бортика, болтая ногами. Илья стоял рядом, но, увидев Петра, отступил на шаг, словно давая пространство для того, что должно было произойти. — Дядя Петя! — Роберт заметил пакет и тут же оживился. — А что у тебя? Пётр присел перед ним на одно колено — здоровое, левое, — и протянул пакет. — Это тебе. Подарок. Роберт запустил в пакет обе руки и вытащил медвежонка. На несколько секунд в коридоре повисла тишина. Мальчик смотрел на игрушку широко распахнутыми глазами, словно не веря своему счастью. Потом он перевернул медвежонка, увидел горшочек мёда, пришитый к лапе, — и его лицо озарилось такой чистой, такой неподдельной радостью, что у Петра что-то сжалось в груди. — Это же Винни! — выдохнул Роберт. — Как в мультике! Пап, смотри, это Винни! Дядя Петя, это мне? — Тебе, — подтвердил Пётр, и голос его прозвучал хрипловато. — Ты ведь хотел научиться летать. Винни-Пух — специалист по полётам. Будет твоим помощником. Роберт не ответил словами. Он просто бросился вперёд, обхватив Петра за шею, и прижался к нему всем своим маленьким телом. Медвежонок при этом оказался зажат между ними, но никого это не смутило. — Спасибо, — прошептал Роберт ему в ухо. — Я буду его очень-очень любить. Пётр почувствовал, как к горлу подступает ком. Он сглотнул, осторожно погладил мальчика по спине и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, сказал: — Я знаю. Ты хороший парень, Роберт. Когда они наконец разомкнули объятия, Пётр поднялся и встретился взглядом с Ильёй. Тот стоял чуть поодаль, и в его глазах читалось что-то сложное — не просто благодарность, а смесь удивления и теплоты. — Ну, — сказал Илья, когда молчание затянулось, — ты, кажется, только что сделал моего сына самым счастливым человеком на планете. Спасибо, Петь. — Да ладно, — Пётр отвёл взгляд, чувствуя, как горят кончики ушей. — Мелочь. — Это не мелочь, — Илья покачал головой. — Это подарок. И, поверь, он будет цениться. — Он помолчал, потом добавил: — Слушай, может, посидим где-нибудь? Тут недалеко есть хорошее место. Спокойное, с детским уголком. Роберт уже, наверное, проголодался, да и мы с тобой... В общем, приглашаю. Если у тебя есть время. Пётр замешкался. Приглашение было неожиданным, и первой мыслью, которая пришла ему в голову — помимо удивления, — была мысль о деньгах. Он не был нищим; тренерская зарплата, хоть и скромная, позволяла оплачивать квартиру и покупать еду. Но рестораны — настоящие рестораны, с официантами и меню в кожаных папках — были для него чем-то из другой жизни. Той, до Милана, когда он ещё был действующим спортсменом и мог позволить себе не считать каждую копейку. Илья же, судя по всему, привык к другому уровню: его машина, его часы, та лёгкость, с которой он говорил «приглашаю», — всё это указывало на то, что он, скорее всего, ходит в дорогие заведения. И Пётр... что ж, он мог бы заплатить за свой обед, но перспектива выложить половину недельного бюджета за тарелку пасты его не радовала. Но, с другой стороны, отказываться было глупо. Илья пригласил его — искренне, без всякой задней мысли. И Роберт уже смотрел на него с надеждой, прижимая медвежонка к груди. И, если честно, самому Петру хотелось побыть с ними ещё немного. Не только ради мальчика — хотя он успел к нему привязаться, но и ради Ильи. За эти несколько дней их редкая переписка стала чем-то вроде якоря, и теперь он не хотел обрывать эту нить так скоро. — Хорошо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Только я быстро переоденусь. У вас какое место? — «У старого дуба», знаешь? Пять минут пешком. — Знаю. Встретимся у входа через десять минут? — Договорились. В раздевалке Пётр стянул тренировочный костюм, натянул джинсы и худи. Расчесал волосы, заново стянул в хвост. Посмотрел в зеркало: лицо было уставшим, но спокойным. «Ничего, — подумал он, — справлюсь. В конце концов, это просто обед. Что тут такого?» У выхода его уже ждали. Илья держал Роберта за руку, тот прижимал к себе медвежонка и что-то оживлённо рассказывал — кажется, про то, как Винни-Пух полетит с ним на каток и будет смотреть, как он катается. — Дядя Петя! — закричал Роберт, увидев его. — Мы идём есть пиццу! Папа обещал! — Пиццу? — Пётр вопросительно посмотрел на Илью. — В этом ресторане отличная детская пицца, — пояснил тот. — А для взрослых есть и другое. Идём? Они вышли на улицу. Ветер, ещё утром прохладный, почти стих; облака над головой начали понемногу расходиться, обещая послеобеденное солнце. Илья шагал широко, но не быстро, подстраиваясь под семенящего Роберта, который гордо вышагивал между ними, держа за руку и отца, и Петра. Со стороны эта картина могла бы показаться трогательной — двое мужчин и маленький мальчик, идущие вместе, и Пётр, поймав себя на этой мысли, отогнал её. Ресторан «У старого дуба» прятался в тихом переулке, в стороне от главной улицы. Это было уютное заведение с деревянными балками под потолком, мягким жёлтым светом и живой изгородью у входа. Внутри пахло свежей выпечкой и кофе; тихо играл джаз — не навязчивый, а приглушённый, создающий фон. В углу действительно располагался детский уголок, маленький лабиринт, горка, корзина с игрушками. Роберт, едва переступив порог, ахнул и потянул отца в ту сторону, но Илья мягко его остановил. — Сначала поедим, Робби. Потом — игры. — Но я не голодный! — запротестовал мальчик. — Я только чуть-чуть голодный! Очень чуть-чуть! — Значит, и поешь чуть-чуть, — рассудил Илья и, подхватив сына на руки, направился к столику у окна. Пётр сел напротив, стараясь не выдать своего смущения, когда официант подал меню в солидной кожаной папке. Он открыл его и мысленно выдохнул: цены оказались не заоблачными. Приличными — да, но не такими, чтобы пришлось краснеть. Он выбрал салат с курицей и травяной чай — просто, недорого и, как он надеялся, вкусно. Илья заказал пасту с морепродуктами и газированный напиток. Роберту — детскую пиццу и яблочный сок. Когда официант ушёл, за столом повисла небольшая пауза. Пётр смотрел в окно, на прохожих, спешащих по своим делам, и думал, как странно — сидеть здесь, в этом уютном ресторане, с человеком, которого он когда-то считал недосягаемым соперником. Теперь этот соперник сидел напротив, помешивал ложкой воду в стакане и, кажется, совершенно не чувствовал дистанции. — Ты часто здесь бываешь? — спросил Пётр, просто чтобы что-то сказать. — Не часто, но бываю. Роберту нравится детский уголок, а мне — их кухня. Редкое сочетание. — Илья отпил воды. — А ты? Где обычно обедаешь? — Дома, — честно ответил Пётр. — Или в буфете на арене. У нас там сэндвичи неплохие. Илья хмыкнул, но ничего не сказал. Разговор потёк — сначала медленно, перебираясь с темы на тему, как ручей, ищущий русло. Они говорили о городе: Пётр признался, что до сих пор не привык к вирджинской зиме, такой непохожей на питерскую. Илья рассказал о Фэрфаксе, о доме, который купил после Олимпиады, и о том, как долго выбирал будущую школу для Роберта. Пётр слушал, задавал вопросы и ловил себя на мысли, что в этом разговоре нет ни грамма неловкости. Словно они знали друг друга не неделю, а много лет. — Знаешь, — сказал вдруг Илья, когда принесли заказ и Роберт, забыв обо всём, принялся уплетать пиццу, — я ведь долго не мог понять, чем хочу заниматься после спорта. Ну, то есть Роберт — это понятно, это главное. Но всё равно чего-то не хватало. Думал, может, комментатором пойти. Или в федерацию. Но... не моё. А когда привёл Роберта на каток и увидел тебя... я... Ну ты вдохновляешь.. Пётр неловко пожал плечами. — Я не вдохновляю. Я просто работаю. Дети сами по себе вдохновляют. Ты видишь, как у них глаза горят и сам начинаешь верить, что всё не зря. — Это верно, — Илья кивнул. — Но всё равно. Не каждый бывший спортсмен становится хорошим тренером. Многие не могут отпустить собственные амбиции. — У меня их нет, — сказал Пётр и, заметив взгляд Ильи, добавил: — Уже нет. Раньше были. В Милане были. А потом... как-то растворились. Он сказал это и замолчал, ожидая, что Илья начнёт расспрашивать. Но тот не стал. Он просто кивнул — тем самым понимающим кивком, который говорил больше любых слов, и отрезал кусочек пасты. — Я тебя понимаю, — сказал он негромко. — У меня тоже амбиции были — ого-го какие. И когда они рухнули... В общем, не хочу лезть в душу. Просто знай, я понимаю. Пётр ничего не ответил. Да это и не требовалось. Разговор перескочил на другую тему — к Владу Дикиджи. Илья, оказывается, помнил его и удивился, узнав, что они с Петром дружат. — Он всё ещё катается, — сказал Пётр, и в голосе его послышалась гордость. — В свой возраст — в отличной форме. Недавно выиграл этап Гран-при. Пишет мне иногда, рассказывает, как дела в сборной. — А ты? — спросил Илья. — Не скучаешь по соревнованиям? Пётр задумался. Это был вопрос, который он сам себе задавал не раз — и не находил ответа. Скучал ли он? По адреналину перед прокатом, по ощущению полёта, по аплодисментам трибун? Иногда — да. — Иногда, — честно ответил он. — Но больше не хочу. Мне хватает того, что я вижу, как мои ученики делают первые шаги. Это другой кайф. Илья улыбнулся. — Знаешь, я тоже иногда скучаю. Особенно по утрам, когда встаю и понимаю, что мне не надо бежать на тренировку. Странное чувство. Как будто часть тебя умерла. Но потом Роберт залезает ко мне на кровать и говорит: «Папа, давай читать сказку», — и я понимаю, что всё правильно. Всё так, как должно быть. Разговор набирал обороты, становился всё более доверительным. Пётр рассказал немного о своём переезде — без деталей, просто о том, как прилетел и не знал, что делать. О том, как Влад помог ему найти эту работу. Илья слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде читалось не праздное любопытство, а что-то более глубокое — возможно, даже сочувствие. Они почти доели, когда к их столику подошла женщина. Лет тридцати, в элегантном пальто, с дорогой сумкой на плече и с той особой, чуть нервной улыбкой, которая безошибочно выдавала в ней поклонницу. — Простите, ради бога, — заговорила она по-английски, переводя взгляд с Ильи на Петра, но адресовалась явно к Илье. — Вы Илья Малинин, верно? Я не могла пройти мимо. Я слежу за вашей карьерой уже много лет. Можно с вами сфотографироваться? Илья бросил на Петра извиняющийся взгляд, но тот лишь пожал плечами — мол, дело привычное. Илья встал, вышел из-за стола, и женщина, передав телефон официанту, пристроилась рядом. Вспышка. Клац. Ещё одна. Она рассыпалась в благодарностях и уже собиралась уходить, как вдруг замерла. Её взгляд остановился на Петре. Он заметил это краем глаза и внутренне напрягся — профессиональное чутьё, выработанное годами публичности, подсказало, что сейчас произойдёт. Женщина смотрела на него уже не как на случайного спутника знаменитости, а как на кого-то, кого она пытается вспомнить. Её брови чуть сдвинулись, губы приоткрылись — она явно подбирала слова. — Подождите, — произнесла она, и на этот раз по-русски, с лёгким акцентом, выдававшим в ней человека, выросшего в эмиграции. — Вы ведь... вы не могли бы... Боже мой, вы ведь Пётр Гуменник? Тот самый? Пётр вздрогнул. Не фигурально — по-настоящему, тело отреагировало раньше, чем разум. Плечи дёрнулись, пальцы, сжимавшие чайную ложку, сжались крепче, а сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, где-то у самого горла. Он не ожидал. Не ожидал, что кто-то здесь, в Вирджинии, в случайном ресторане, может узнать его — не просто вспомнить по имени, а именно узнать в лицо, да ещё и связать с прошлым. Это было как внезапный удар тока. На долю секунды он почувствовал тот самый страх, который всегда сопровождал его в моменты публичности: страх быть разоблачённым, страх, что прошлое настигнет. Он даже побледнел — во всяком случае, так ему показалось, когда кровь на мгновение отхлынула от лица. Но длилось это всего миг. Уже в следующий вдох он взял себя в руки. Сказались годы тренировок, не только на льду, но и перед камерами. Он заставил плечи расслабиться, разжал пальцы, и ложка мягко звякнула о край чашки. Лицо, ещё секунду назад выдававшее страх, разгладилось, приняв привычное, спокойное выражение. Он даже умудрился слегка улыбнуться — вежливо, нейтрально, как улыбался когда-то журналистам в микст-зоне. — Да, это я, — ответил он, и голос его прозвучал почти ровно. — Здравствуйте. Женщина ахнула — не громко, но с таким неподдельным восторгом, что Пётр на мгновение даже растерялся. — Я не верю! — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Я столько лет следила за вашими выступлениями! Олимпиада в Милане, ваша произвольная программа... Я плакала, когда смотрела её! Вы были великолепны! А потом вы исчезли, и я всё гадала, куда вы пропали. И встретить вас здесь, в Америке... Это просто невероятно! Пётр слушал её, и страх понемногу отступал, уступая место чему-то другому. Смущение? Пожалуй. Он не привык к таким излияниям — особенно сейчас, когда сам почти забыл о том, кем был. Но в словах женщины не было фальши; её восторг был искренним, и это обезоруживало. — Спасибо, — сказал он, когда она замолчала. — Я... не знал, что меня кто-то помнит. — Как же не помнить! — она всплеснула руками и, словно только сейчас осознав, что всё ещё стоит у столика, сделала полшага назад. — Ох, простите, я вас отвлекаю. Можно с вами тоже сфотографироваться? Это такая честь! Пётр кивнул, поднимаясь. Женщина быстро передала телефон официанту, встала рядом. Пётр почувствовал, как его слегка потряхивает — остаточная реакция на испуг, но заставил себя стоять прямо. Вспышка. Клац. Женщина просияла. — Спасибо вам огромное! И удачи вам! — Пожалуйста, — ответил Пётр, и на этот раз его улыбка была почти настоящей. Когда она ушла, он опустился на стул и выдохнул. Илья, всё это время молча наблюдавший за сценой, наклонился к нему. — Ты в порядке? — спросил он тихо, так, чтобы Роберт, увлечённо игравший с медвежонком, не услышал. — Да, — Пётр потёр переносицу. — Просто... не ожидал. Я думал, в этой стране меня уже никто не помнит. — Видимо, ошибался. — Илья чуть заметно улыбнулся, но в его глазах была тревога. — Ты побледнел. Я уж подумал, что тебе плохо. — Нет, нормально. Просто вздрогнул. Знаешь, когда тебя не узнают годами, а потом вдруг — такое... — Ничего, — сказал он, подливая Петру чай из заварочного чайника. — Ты справился. Даже улыбнулся. Держался молодцом. — Тренерская выдержка, — пошутил Пётр, и напряжение наконец отпустило. Роберт, который до этого тихо играл, вдруг поднял голову и, заметив, что взрослые молчат, решил заполнить паузу. — Дядя Петя, а та тётя тебя знает? — спросил он. — Знает, — ответил Пётр. — Она видела, как я катался давным-давно. — А ты тоже был чемпионом, как папа? — Нет, — Пётр покачал головой. — Чемпионом, как твой папа не был. Но она сказала, что я хорошо катался. Правда ведь, Илья? Илья, поняв, что Пётр обращается к нему за поддержкой, весело сверкнул глазами. — Правда. Очень хорошо. Но тренер из тебя вышел ещё лучше. — Подхалим, — беззлобно бросил Пётр. — Констатирую факт. Они задержались в ресторане ещё ненадолго. Роберт, наевшийся пиццы, категорически отказался покидать детский уголок, и Илье пришлось идти вытаскивать его оттуда силой — что, впрочем, обошлось без слёз, потому что медвежонок, как выяснилось, тоже «хотел играть», и Роберт был вынужден его «спасать». Пока Илья возился с сыном, Пётр допил чай и смотрел в окно, где облака уже окончательно разошлись и солнце заливало улицу мягким осенним светом. Сегодняшний день получился длинным — и хорошим. Он и сам не ожидал, что всё сложится именно так. Не только подарок, не только ресторан, но и эта внезапная встреча с поклонницей, которая могла бы выбить его из колеи, но все закончилось благополучно. Когда они вышли на улицу, Илья, одной рукой держа Роберта, а другой поправляя воротник куртки, повернулся к Петру. — Спасибо, что составил компанию. Мне было... хорошо. Давно так не сидел с кем-то просто так. — Мне тоже, — признался Пётр. — Спасибо за приглашение. — Может, повторим как-нибудь? В другой день. Роберт, я уверен, будет только за. — Папа, конечно, я за! — немедленно отреагировал Роберт. — Дядя Петя — самый лучший! — Ладно, — Пётр усмехнулся. — Договорились. Но теперь мне пора. У меня через полчаса следующая группа. Они попрощались у входа в ресторан. Илья с Робертом пошли к парковке — мальчик всю дорогу оглядывался и махал рукой, а Пётр зашагал обратно к арене. Он шёл, чувствуя, как ноет колено, но не обращая на это внимания. Мысли его были заняты другим.