Третье поколение

Хороший день начинается с хорошего завтрака.

***

Они вошли на кухню держась за руки. Вернее, Роберт держался за руку Петра, а Пётр шёл чуть позади, позволяя маленькому мальчику вести себя в собственный дом. Это было странное ощущение — находиться здесь утром, в чужой пижаме, с ещё не до конца проснувшимся сознанием, и чувствовать, как маленькая ладошка тянет тебя вперёд, словно ты здесь свой. Словно ты был здесь всегда. Илья стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Когда они вошли, он обернулся, и на его лице мелькнуло выражение, которое Пётр не смог до конца расшифровать. Удивление? Нежность? Лёгкая усмешка? Всё вместе. Илья быстро оглядел их — Роберта, всё ещё в пижаме с динозаврами, Петра, в короткой футболке и свободных штанах, — и уголки его губ дрогнули. — Доброе утро, — сказал он, и по его голосу было слышно, что он тоже только недавно проснулся. — Я думал, вы ещё час будете спать. — Меня Винни разбудил, — заявил Роберт, ничуть не смущаясь. — Он проголодался. — Винни? — Илья приподнял бровь. — А ты? — И я тоже. Немножко. Пётр ничего не сказал. Он стоял у дверей кухни, всё ещё держа Роберта за руку, и чувствовал, как утренний свет заливает комнату, как пахнет кофе и кашей. Всё это было так... обычно. Так по-домашнему. Так непохоже на его собственное утро, которое начиналось с таблеток и пустой квартиры. На мгновение ему захотелось остаться в этом моменте навсегда — просто стоять здесь, в чужой футболке, на чужой кухне, и смотреть, как Илья Малинин, олимпийский чемпион, помешивает манную кашу для своего трёхлетнего сына. — Садись, — Илья кивнул в сторону стола. — Сейчас налью. Роберт, мой руки. — Я сам! — Роберт наконец отпустил руку Петра и побежал в ванную комнату. Его шаги простучали по коридору, потом послышался шум воды — он всегда включал кран на полную мощность, и Илья постоянно ворчал, что так можно залить весь пол. Пётр остался один на кухне. Он подошёл к столу и сел на тот же стул, что и вчера вечером, — тот, что стоял у окна, спиной к холодильнику. Стул был деревянным, с прямой спинкой. Обычный кухонный стул, каких тысячи, но Петру он показался почти троном. Он опёрся локтями о стол и огляделся. Кухня была именно такой, какой он её запомнил вчера: светлой, уютной, с плетёным абажуром под потолком и детскими рисунками на холодильнике. Один из рисунков изображал, кажется, его самого — длинная фигура с палками вместо ног и кружком вместо головы, из которого торчали чёрные нитки-волосы. Рядом стояла корявая подпись: «ДЯДЯ ПЕТЯ». В груди что-то потеплело. Илья тем временем разлил кашу по тарелкам. Одну — с синей каёмкой, Роберту, другую — белую, Петру, третью — себе. Потом налил кофе в две кружки и подвинул одну из них Петру. — Сахар? — Нет, спасибо. Чёрный. — Я помню, — сказал Илья, и в его голосе послышалась лёгкая нотка удовлетворения. Пётр взял кружку обеими ладонями и поднёс к лицу. Пар шёл густой, ароматный. Он сделал маленький глоток — кофе был именно таким, какой он любил: крепким, чуть горьковатым, без всяких добавок. Илья действительно запомнил. Из всех их совместных обедов, из всех разговоров в кафе, из всей той мешанины слов и жестов он выудил эту крошечную деталь и сохранил её. Пётр не знал, что чувствовать по этому поводу, но чувствовал — что-то большое, тёплое, почти невыносимое. В коридоре снова послышались шаги. Роберт вернулся из ванной, вытирая мокрые руки о пижамные штаны (Илья вздохнул, но ничего не сказал), и направился к столу. Он уже открыл рот, чтобы привычно забраться на свой стульчик — тот самый, с высокой спинкой и ремешками безопасности, — но вдруг остановился. — Дядя Петя, — сказал он, и в его голосе прозвучала та особая, требовательная интонация, которая означала, что сейчас будет выдвинуто предложение, не терпящее отказа. — Можно я сегодня у тебя на коленях посижу? Илья, стоявший у плиты с полотенцем в руках, замер. Он ничего не сказал, просто смотрел. Пётр растерялся. Не то чтобы он был против — наоборот, — но это было так неожиданно, так... интимно, что он на секунду потерял дар речи. Но Роберт не стал дожидаться ответа. Он просто подошёл к стулу Петра, упёрся одной рукой в его колено, а другой — в подлокотник, и начал карабкаться. Ловко, по-обезьяньи, цепляясь за ткань его штанов, за край футболки, за всё, что попадалось под руку. — Осторожно, — Пётр подхватил его, помогая, и мальчик, пыхтя от усердия, взобрался на его колени. — Я сам! — заявил он, устраиваясь поудобнее. — Я уже большой. Я умею. — Конечно, умеешь, — согласился Пётр, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал мягче, чем обычно. Роберт между тем уже осваивался. Он поёрзал, покрутился, устраиваясь поудобнее, и наконец замер, привалившись спиной к груди Петра. Его голова оказалась как раз на уровне ключиц; макушка щекотала Пётру подбородок. Он был лёгким — совсем невесомым, и тёплым, и пах ромашковым шампунем. Своего Винни-Пуха, которого он нёс из гостиной, он посадил на свои колени — вернее, на колени Петра, поверх коленей Роберта, — и тоже, кажется, был вполне доволен. — Вот так, — сказал мальчик, подтягивая тарелку к себе. — Теперь можно завтракать. Илья, всё ещё стоявший у плиты, медленно выдохнул. Илья посмотрел на Петра поверх головы своего сына, и их взгляды встретились. Илья ничего не сказал, но в его глазах читалось всё, что он не произносил вслух. Благодарность. Удивление. Теплота. Пётр опустил глаза и обнял Роберта одной рукой — просто чтобы тот не упал, когда снова начнёт ёрзать. Мальчик тут же прижался к нему крепче и, вооружившись ложкой, принялся за кашу. Ел он аккуратно, стараясь не капать, но несколько капель всё же упали прямо на пижаму и на край футболки Петра. — Ой, — сказал Роберт и поднял голову, чтобы заглянуть Петру в глаза. — Я испачкал. Прости. — Ничего страшного, — серьёзно ответил Пётр. — Отстирается. — Точно? — Точно. Я сам иногда пачкаюсь. Это нормально. Удовлетворённый ответом, Роберт вернулся к каше. Пётр тем временем взял свою кружку и сделал глоток кофе. Рука его всё так же обнимала мальчика — теперь уже без необходимости, просто потому что так было правильно. Илья наконец сел за стол напротив них и тоже принялся за завтрак. Несколько минут они ели молча, и это молчание было наполнено тихим, будничным счастьем. Пётр смотрел на макушку Роберта, на его растрёпанные кудряшки, на то, как он старательно выуживает из каши невидимые ягоды, и чувствовал, как внутри разливается спокойствие. — Дядя Петя, — Роберт снова поднял голову. — А ты сегодня останешься? Пётр на мгновение замер. Он посмотрел на мальчика, потом перевёл взгляд на Илью, который сидел напротив и молча ждал его ответа. В его голубых глазах читалось то же, что и всегда: спокойствие, внимание и готовность принять любой ответ. — Сегодня? — переспросил Пётр. — Сегодня пятница. У меня выходной. — Вот и хорошо! — Роберт просиял. — Значит, оставайся! Мы можем ещё во что-нибудь поиграть. У меня есть конструктор. И книжка про динозавров. И ещё папа обещал испечь блины. — Блины? — Пётр вопросительно посмотрел на Илью. — Я ничего не обещал, — отозвался тот. — Но могу испечь. Если будет настроение. — Будет настроение! — уверенно заявил Роберт. — У папы всегда настроение, когда дядя Петя рядом. Илья поперхнулся кофе. Пётр замер, не донеся кружку до рта. Роберт, не замечая эффекта, произведённого его словами, спокойно доедал кашу, изредка поглядывая на Винни-Пуха, словно советуясь с ним по поводу планов на день. Тишина на кухне повисла ощутимая, плотная, почти звенящая. — Робби, — сказал наконец Илья, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно, — доедай завтрак. — Я доедаю, — отозвался мальчик, ничуть не обеспокоенный. — А дядя Петя мне поможет. Правда, дядя Петя? Пётр не ответил. Вместо этого он просто кивнул и пододвинул тарелку ближе к мальчику. — Давай, — сказал он. — Доедай. А потом покажешь мне свой конструктор. Роберт просиял и заработал ложкой с удвоенной силой. Завтрак продолжался. Стульчик с высокой спинкой так и остался стоять пустым у стены. День пролетел незаметно, но когда Пётр бросил взгляд на часы, стрелки уже показывали начало пятого. За окном смеркалось; вечер вступал в свои права. В доме горел свет, было тепло, пахло блинами (Илья всё-таки сдержал обещание, данное Роберту). Они провели вместе почти целый день — с того самого момента, как проснулись, и до этого тихого предвечернего часа, когда всё уже сделано, но ещё не время ужинать. После завтрака Роберт, как и обещал, потащил Петра в гостиную смотреть свой конструктор. Это был огромный набор «Лего», подаренный бабушкой на день рождения, — три тысячи деталей, из которых предполагалось собрать космическую станцию. Инструкция была утеряна ещё в первый месяц, и теперь конструктор существовал в виде свободного творчества: Роберт строил то, что приходило ему в голову, а Илья, когда у него было время, помогал. Сегодня помощь пришла от Петра. Сначала он просто сидел на ковре и подавал детали — красные, синие, жёлтые, — пока Роберт, высунув язык от усердия, прикладывал их одна к другой. Потом мальчик потребовал, чтобы дядя Петя тоже строил. «Ты будешь делать ракету, а я — луноход. И Винни-Пух будет командиром». Пётр, который в детстве обожал «Лего», согласился без колебаний, и следующие несколько часов они провели на полу, склонившись над грудой пластмассовых кирпичиков. Роберт строил с той же сосредоточенностью, с какой на льду выполнял упражнения. Он пыхтел, хмурился, иногда ворчал, когда деталь не вставала на место, но никогда не сдавался. Они работали бок о бок: Пётр собирал ракету — длинную, слегка кривоватую, но вполне узнаваемую, а Роберт присоединял колёса к своему луноходу. Винни-Пух, усаженный на диванную подушку, наблюдал за процессом. Илья ходил мимо, занимаясь домашними делами, и каждый раз, проходя через гостиную, замедлял шаг. Он видел, как Пётр сидит на полу, скрестив ноги, с растрёпанным хвостом и в задравшейся футболке; видел, как Роберт приваливается к его плечу, показывая очередную деталь; видел, как они вместе смеются над чем-то — тихо, словно были знакомы всю жизнь. И каждый раз у него внутри что-то сжималось и одновременно разжималось. Ближе к полудню Илья испёк блины. Это было то самое обещание, которое Роберт вытребовал за завтраком, и мальчик, учуяв с кухни знакомый запах, бросил конструктор и побежал помогать. Помощь его заключалась в том, что он стоял на стуле рядом с плитой и переворачивал блины специальной лопаткой, пока Илья придерживал его за пояс. Пётр остался в дверях, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал за ними. Он не вмешивался — просто смотрел, как Илья, ловко орудуя сковородой, подбрасывает блин в воздух и тот, перевернувшись в полёте, шлёпается обратно, а Роберт визжит от восторга. В этот момент Пётр чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что полное счастье всё ещё казалось ему чем-то недостижимым, чем-то, что случается с другими людьми. Но это «почти» было гораздо ближе к счастью, чем всё, что он испытывал за последние годы. После обеда они вернулись к конструктору. Ракета была почти готова, луноход обзавёлся антенной, а Винни-Пух получил звание «главного космонавта» и был торжественно усажен в кабину. Роберт, утомлённый строительством, начал клевать носом, но упорно отказывался идти спать. В конце концов он задремал прямо на ковре, привалившись к плечу Петра, с деталькой «Лего», зажатой в кулачке. Пётр не стал его будить. Он так и сидел, не шевелясь, чувствуя на плече тёплую тяжесть детской головы. А теперь наступал вечер. Такси, которое Пётр вызвал полчаса назад, должно было подъехать с минуты на минуту. Он стоял в прихожей, уже переодевшись в свой тренировочный костюм — тот самый, в котором приехал вчера, и завязывал шнурки кроссовок. Рядом топтался Роберт, прижимающий к груди Винни-Пуха. Мальчик был непривычно тих — он явно не хотел, чтобы дядя Петя уезжал. — Ты завтра приедешь? — спросил он в пятый раз за последние десять минут. — Завтра суббота, — терпеливо объяснил Пётр. — У меня нет тренировок в субботу. — А послезавтра? — Послезавтра воскресенье. Тоже нет тренировок. Роберт нахмурился. По его лицу было видно, что он производит сложные календарные расчёты и результаты этих расчётов его категорически не устраивают. — А когда? — Во вторник. Через три дня, — Пётр затянул последний узел и выпрямился. — Это не так долго. — Это очень долго, — возразил Роберт с той убеждённостью, на какую способны только дети. — Три дня — это вечность. Я не хочу ждать вечность. — Робби, — вмешался Илья, стоявший чуть поодаль, — дай дяде Пете собраться. Он приедет во вторник, и вы снова будете кататься. — И строить ракету? — И строить ракету. Роберт, кажется, удовлетворился этим ответом, но Винни-Пуха обнял крепче. Пётр надел куртку, проверил карманы — телефон, ключи, бумажник, и подошёл к Роберту. Опустился на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Спасибо тебе, Роберт, — сказал он негромко. — Ты был отличным напарником. Ракета получилась самая лучшая. Мальчик посмотрел на него своими голубыми глазами и вдруг, не говоря ни слова, бросился вперёд и обнял Петра за шею, прижав Винни-Пуха где-то между ними. — Я буду скучать, — прошептал он в плечо Петра. — Ты только не болей там. У Петра перехватило горло. Он обнял мальчика в ответ — осторожно, но крепко, как самое драгоценное, что у него было. — Не буду, — пообещал он. — А ты тренируйся. Во вторник проверю. — Проверишь? — Обязательно. Роберт отстранился, вытер нос рукавом (Илья вздохнул, но ничего не сказал) и отступил на шаг. Пётр выпрямился и повернулся к Илье. Тот стоял в дверях гостиной, засунув руки в карманы, и на его лице было то самое выражение, которое Пётр вчера не мог расшифровать, а теперь, кажется, начинал понимать. Спокойное, внимательное, тёплое. — Спасибо, — сказал Пётр. — За всё. За то, что оставил. За пельмени. За одежду. За... — Ты уже благодарил, — перебил его Илья, но мягко, без раздражения. — И я уже сказал: не за что. — Всё равно. Спасибо. Илья кивнул и вдруг шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Одну руку он положил Пётру на плечо, а вторую протянул для рукопожатия. — До вторника, Петя, — сказал он. — И если что — звони. Не только по делу. Пётр пожал протянутую руку. Ладонь Ильи была тёплой и сухой, и рукопожатие вышло крепким, мужским, но в нём чувствовалось что-то большее, чем простая вежливость. — До вторника, — ответил он. — Если что — позвоню. За окном мигнули фары — такси подъехало. Пётр последний раз взглянул на Роберта, который уже снова устроился на ковре и деловито поправлял антенну у лунохода, словно ничего не произошло, но глаза его всё равно то и дело поднимались к дяде Пете. Пётр улыбнулся ему, коротко кивнул Илье и вышел. Дверь закрылась. В доме стало тихо. Илья постоял в прихожей, глядя на закрытую дверь и слушая, как на улице урчит двигатель отъезжающего такси. Потом вернулся в гостиную, сел на диван и откинулся на спинку, глядя в потолок. Роберт, всё ещё занятый конструктором, что-то бормотал себе под нос. Илья закрыл глаза. И снова увидел это. Роберт, сидящий на коленях Петра. Маленькая ладошка, сжимающая край футболки. Голова, прижатая к груди. И Пётр — серьёзный, сосредоточенный, обнимающий его одной рукой, словно это было самым естественным делом на свете. Илья помнил, что почувствовал в тот момент. Вернее, не помнил, а всё ещё чувствовал — это ощущение никуда не делось, оно затаилось где-то под рёбрами и теперь, в тишине опустевшего дома, снова напомнило о себе. Сердце тогда забилось быстрее. Не от страха, не от тревоги, а от чего-то другого — чего-то, что он не мог и не хотел называть. Это было как вспышка. Как щелчок затвора, зафиксировавший мгновение. Как будто весь последний месяц — их встречи на катке, совместные обеды, вечерние переписки, вчерашний разговор в тренерском кабинете, всё это вело к одному-единственному моменту, когда он вошёл на кухню и увидел своего сына на коленях у Петра. И понял. Нет, не понял. Почувствовал. Разум ещё сопротивлялся, ещё находил какие-то объяснения — «это просто благодарность», «это просто дружба», — но тело знало. Сердце знало. И оно колотилось так, словно хотело вырваться из грудной клетки и улететь куда-то далеко-далеко, где нет ни границ, ни условностей, ни прошлого. Илья открыл глаза и сел прямо. Потёр лицо ладонями. — Пап, ты устал? — спросил Роберт, поднимая голову от конструктора. — Немного. — Тогда иди полежи. Я сам дострою. — Спасибо, Робби. Он встал, но пошёл не наверх, а на кухню. Налил себе холодной воды, выпил. Прислонился к столу, на котором до сих пор стояли грязные тарелки после ужина, и задумался. Вода не помогла. Мысли всё равно крутились вокруг одного и того же. Он вспомнил, как Пётр сидел на ковре и строил ракету. Как его длинные пальцы ловко соединяли пластмассовые детали, как он хмурился, когда конструкция не держалась, и как улыбался, когда она наконец вставала на место. Он вспомнил, как Роберт показывал ему свою последнюю поделку и как Пётр внимательно, серьёзно её разглядывал. Он вспомнил, как они вместе смеялись над какой-то ерундой, и этот смех — тихий, почти домашний — отзывался в нём самом. А потом он вспомнил прощание. То, как Пётр опустился на одно колено перед Робертом. То, как мальчик обнял его за шею. То, как Пётр зажмурился на мгновение — Илья успел это заметить, хотя Пётр, наверное, думал, что никто не видит. И то, как он пообещал: «Не буду болеть». И всё это вместе — завтрак, конструктор, прощание — складывалось в одну большую, ошеломляющую картину. Картину, которая не укладывалась в привычные рамки. Илья подумал: нужно с кем-то посоветоваться. Он не привык выворачивать душу наизнанку, но это было слишком серьёзно, чтобы разбираться в одиночку. Матери он бы не позвонил — Татьяна Валерьевна, конечно, мудрая женщина, но этот разговор был не для неё. По крайней мере, не сейчас. Друзья? Эмбер... Эмбер была идеальным вариантом. Она знала его сто лет, она умела слушать, а главное — она умела говорить правду, даже когда правда была неудобной. Он взял телефон, нашёл в контактах «Эмбер Гленн» и нажал кнопку вызова. Гудки пошли длинные — она, наверное, была занята. Илья уже собирался сбросить, когда на том конце щёлкнуло и раздался знакомый голос. — Малинин! — голос Эмбер звучал бодро, но с лёгкой хрипотцой — похоже, она только что закончила тренировку. — Ты чего звонишь? Что-то случилось? — Случилось, — сказал Илья, и его голос, против воли, прозвучал серьёзнее, чем он хотел. — Но не в смысле «пожар» или «катастрофа». Скорее... мне нужен твой совет. — Совет? — в трубке послышался шорох, словно Эмбер садилась или устраивалась поудобнее. — Это что-то новенькое. Обычно ты сам всем советы раздаёшь. — Поэтому и звоню. — Ладно, — Эмбер явно заинтересовалась. — Выкладывай. Илья вздохнул, огляделся по сторонам — Роберт был в гостиной и не слышал его, — и отошёл к окну. За стёклами уже стемнело. — Помнишь наш разговор в кафе? — начал он. — Про Петра. — Помню, конечно. Ты ещё покраснел, когда я спросила по него. — Я не краснел. — Краснел-краснел. Ладно, не перебиваю. Что случилось? Илья помолчал, собираясь с мыслями. Как сформулировать то, что он сам ещё не до конца понял? Как описать чувство, для которого у него не было названия? — Вчера кое-что произошло, — сказал он наконец. — У Петра случилась паническая атака. Прямо на льду. Я был рядом. Эмбер присвистнула. — Ничего себе. Он в порядке? — Да. То есть... сейчас — да. Я помог ему. Потом мы поговорили, и он рассказал мне... короче, это не моя тайна, я не могу рассказать. Но он рассказал мне то, что не рассказывал никому за последние три года. О том, почему ушёл из спорта. О том, что с ним случилось. — Это серьёзно, — голос Эмбер стал более низким, без привычных шутливых ноток. — И, судя по твоему тону, это что-то тяжёлое. — Очень. — И ты хочешь спросить, что делать? — Не совсем. — Илья потёр переносицу. — После этого я привёз его к себе домой. Он переночевал у меня. А сегодня утром... слушай, Эмбер, я вошёл на кухню и увидел, как мой сын сидит у него на коленях. И ест кашу. И обнимает его. И знаешь, что я почувствовал? — Что? — У меня сердце забилось так, что я думал — оно выпрыгнет. Я стоял и смотрел на них, и... я не знаю, что это было. Радость? Нежность? Что-то ещё? Я не понимаю. В трубке повисла пауза. Такая длинная, что Илья уже начал думать, что связь прервалась. Но потом Эмбер тихо, очень тихо произнесла: — Илья, ты вообще слышал, что ты сейчас сказал? — Слышал. — Нет, я не уверена, что ты слышал. — Эмбер вздохнула, и в этом вздохе была вся её многолетняя дружба, всё её знание его характера. — Ты только что описал сцену, от которой у любого нормального человека сердце бы растаяло. Твой сын — вот этот маленький, упрямый Роберт, который не каждого к себе подпускает, — залез на колени к человеку и обнимает его. А этот человек — не просто кто-то, а Пётр, про которого ты мне рассказывал с такой теплотой, что я сразу всё поняла. И ты стоял и смотрел на них, и у тебя колотилось сердце. Илья, ты сам-то догадываешься, что это значит? Илья молчал. — Ты меня слышишь? — спросила Эмбер. — Слышу. — И? — Я не знаю, — честно ответил он. — Я правда не знаю. Никогда такого не было. Ни с кем. — Ну, во-первых, это не страшно. Во-вторых, это не болезнь. В-третьих, — Эмбер сделала короткую паузу, — тебе не кажется, что пора уже признаться хотя бы себе? Ты к нему неравнодушен. Сильно неравнодушен. Я это ещё в кафе поняла, когда ты только заговорил о нём. А теперь, после того, что ты рассказал... — Что? — После того, как он доверился тебе, — тихо сказала Эмбер, — после того, как ты привёз его к себе, после того, как твой сын залез к нему на колени, после того, как у тебя сердце из груди выпрыгивало... Илья, ты влюбился. Илья закрыл глаза. Слово упало, как камень в воду. — Я не знаю, — повторил он, но уже менее уверенно. — Я никогда... с мужчиной... — А какая разница? — перебила Эмбер. — Ты думаешь, любовь спрашивает разрешения? Думаешь, она говорит: «О, этот человек — мужчина, поэтому нельзя»? Да она вообще не говорит. Она просто приходит и всё. И ты либо принимаешь её, либо запихиваешь обратно и делаешь вид, что ничего нет. Но у тебя, судя по всему, уже не получается делать вид. Илья молчал, переваривая её слова. Он знал, что Эмбер права. Знал — и всё равно сопротивлялся. Не потому что был против. Просто он привык, что его жизнь подчиняется логике. А это — то, что он чувствовал, было абсолютно нелогичным. — Послушай, — продолжила Эмбер уже мягче, — я тебя не тороплю. Разбирайся сам, в своём темпе. Но я тебе вот что скажу: не упусти его. После того, что он пережил, а я понимаю, что это что-то очень тяжёлое, ему нужен кто-то, кто будет рядом. И твоему Роберту, кстати, тоже. Я не знаю, что между вами будет, но то, что уже есть, — это редкость. Не разбрасывайся этим. — Я не разбрасываюсь, — тихо ответил Илья. — Вот и хорошо. — Он услышал, как Эмбер улыбнулась в трубке. — Разберёшься. Ты всегда разбираешься. А теперь иди, отдохни. И дай себе время. Не обязательно сегодня всё решать. — Спасибо, Эмбер. — Всегда пожалуйста, Илья. И, кстати... передай своему Петру привет. Раз уж вы теперь практически семья. — Эмбер! — Молчу-молчу. Пока! Она повесила трубку, а Илья ещё долго стоял у окна, глядя в темноту.