Moonstruck

      Солнце только-только поднялось над городом, и его первые, ещё робкие лучи уже пробивались сквозь занавески, наполняя всю комнату мягким, золотистым светом. Воздух казался прозрачным и свежим, а отдельные, самые смелые лучики играли на зеркальной поверхности прикроватного столика, перескакивали на стены и, отражаясь, рассыпались по потолку сотнями крошечных солнечных зайчиков. В этой утренней тишине, нарушаемой лишь далёким гулом просыпающегося мегаполиса, казалось, что весь мир замер в ожидании чего-то особенного.       Для Питера эта ночь выдалась непривычно длинной и изматывающей. Его ежедневный патруль затянулся гораздо дольше обычного: пришлось разбираться с очередной бандой мелких грабителей, а потом ещё и успокаивать разбушевавшегося мутанта. Домой он вернулся лишь несколько часов назад, когда небо на востоке уже начинало светлеть. Усталость давала о себе знать, веки наливались свинцом, а тело просило только одного — рухнуть в кровать и проспать до самого вечера.       Однако, несмотря на недосып, сонливость отступала перед куда более сильным чувством. Предстоящая годовщина их с Уэйдом отношений вызывала в груди Питера трепет, от которого по спине пробегали мурашки. Он не мог сдержать глупой, счастливой улыбки, уткнувшись лицом в подушку. В голове роились десятки вопросов и догадок: что же задумал Уэйд? Ведь тот строго-настрого наказал ничего не планировать на вечер, оставив Питера в полном неведении. Любые попытки выведать хоть какие-то подробности заканчивались лишь загадочным подмигиванием или нарочито равнодушным пожатием плеч.       В конце концов, Питер сдался. Полностью положившись на своего парня и его талант устраивать незабываемые сюрпризы, он отбросил одеяло и сел на кровати. День обещал быть долгим и полным ожидания.

***

      Несмотря на ранний подъём, Питер снова опаздывал. Опять. Это уже стало для него привычным состоянием — он даже не мог вспомнить, когда в последний раз приходил куда-то вовремя. Казалось, только что он смотрел на часы и времени было ещё предостаточно, а через мгновение — уже катастрофически не хватает ни на что.       Утренний Нью-Йорк встретил его привычной суматохой: улицы были забиты машинами, водители нервно сигналили, а пешеходы, словно муравьи, спешили по своим делам, стараясь не опоздать на работу или учёбу. Питер, не желая усугублять своё и без того плачевное положение, решил не терять ни секунды. Он быстро натянул свой костюм, запихнул вещи в рюкзак, закинул его на плечо и, не раздумывая, выпрыгнул из окна своей квартиры. Карабкаясь по стене с ловкостью, отточенной годами, он ловко перебирался с одного уступа на другой, пока не оказался на крыше.       С высоты город казался совсем другим: люди внизу выглядели крошечными фигурками, машины — игрушками, застрявшими в бесконечной пробке. Питер на мгновение замер, чтобы перевести дух и оценить обстановку. В этот момент его внимание привлекла странная суета у перекрёстка: какой-то парень в капюшоне выхватил сумку у девушки и бросился наутёк. Девушка закричала, но воришка уже растворился в толпе.       Питер тяжело вздохнул. Опаздывать ещё сильнее не хотелось, но и оставить человека в беде он не мог. Сконцентрировавшись, он прыгнул вниз, ловко выстреливая паутину и раскачиваясь между зданиями. В голове мгновенно родился план: нужно было перехватить вора так, чтобы не навредить ни ему, ни окружающим.       Приземлившись на фонарный столб, Питер замер, словно хищник перед прыжком. Он ждал, пока парень не окажется прямо под ним. Когда воришка пробегал мимо, Питер выпустил две струи паутины: одна облепила парня спереди, другая — сзади. Резкий рывок — и вор уже висел в воздухе, приклеенный к столбу.       — Нет! — закричал парень, отчаянно пытаясь вырваться из липких пут. Он извивался, дёргался, но паутина держала крепко.       — Расслабься, — спокойно сказал Питер, спрыгивая на асфальт и забирая сумку из рук вора. — А вот это я заберу.       В этот момент к ним подбежала девушка — вся запыхавшаяся, раскрасневшаяся от бега. Она остановилась, чтобы перевести дух, и подняла взгляд на своего спасителя. В её глазах читалась смесь удивления и благодарности.       — Спасибо огромное, Человек-паук! — затараторила она, подходя ближе и забирая свою сумку. — Я даже не знаю, что бы я без тебя делала!       — Всегда рад помочь, — улыбнулся Питер под маской. Он не любил долгих разговоров — каждая секунда была на счету. Быстро выпустив новую паутину в сторону ближайшего здания, он оттолкнулся и исчез в лабиринте городских крыш.       Питер понимал: из-за этой небольшой задержки он опаздывал ещё больше. Однако он старался не унывать.       Здание университета, массивное и величественное, наконец показалось впереди, возвышаясь над шумной улицей. Питер невольно улыбнулся, увидев знакомые очертания. Он сделал небольшой круг в воздухе, облетая высокое строение сзади, чтобы не привлекать лишнего внимания. Приземлившись у неприметного чёрного входа, он быстро огляделся по сторонам. Сейчас здесь было пустынно: только пара голубей копошилась в мусорных баках, да ветер гонял по асфальту одинокую газету.       Убедившись, что его никто не видит, Питер поспешно начал стягивать с себя красно-синий костюм. Ткань костюма была эластичной и податливой, но после утреннего инцидента она казалась немного влажной. Он торопливо натянул свои обычные джинсы и толстовку с эмблемой научного клуба, стараясь не обращать внимания на то, как дрожат руки от напряжения и усталости. Каждая секунда была на счету. Он запихнул костюм в специальный отсек рюкзака, сверху навалил учебники и конспекты и с силой дёрнул за молнию, застёгивая его.       Схватив рюкзак, он рванул к двери. Пальцы нащупали холодную ручку, и он влетел внутрь, тут же окунувшись в привычный запах старых коридоров — смесь пыли, мела и дешёвого кофе из автомата. Он нёсся по пустому холлу, гулкие шаги эхом отражались от стен. Лестница на третий этаж казалась бесконечной. Он перепрыгивал через две ступеньки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Наконец, добравшись до нужного этажа, он на секунду замер перед массивной деревянной дверью аудитории №304, пытаясь отдышаться и придать себе хотя бы видимость спокойствия. Но времени на реанимацию имиджа уже не оставалось. С глубоким вдохом, больше похожим на всхлип, он резко толкнул дверь.       Дверь аудитории с грохотом распахнулась настежь, заставив всех студентов обернуться. На пороге стоял Питер Паркер — растрёпанный, с раскрасневшимся лицом и прядью волос, прилипшей ко лбу. Его толстовка была слегка помята, а рюкзак съехал набок. В повисшей тишине было слышно лишь его тяжёлое дыхание.       — Мистер Паркер, — раздался в этой тишине сухой, скрипучий голос профессора. В его интонации не было ни капли удивления, лишь привычный сарказм, отточенный годами общения с опоздавшими студентами. Он даже не поднял головы от своих бумаг, лишь слегка повернул её в сторону двери. — Вы всё же решили почтить нас своим присутствием? Проходите скорее, мы как раз обсуждаем квантовую запутанность, тему, которую вы, несомненно, изучили во всех деталях... опаздывая.       По рядам студентов пробежала волна приглушённых смешков.       Питер лишь молча кивнул, не решаясь спорить или оправдываться. Бросив быстрое и короткое «Извините» в пространство между профессором и одногруппниками, он, стараясь не смотреть никому в глаза, быстро прошёл к самым задним партам — своему привычному месту, где можно было оставаться максимально незаметным.       Присев за стол и наконец опустив тяжёлый рюкзак на пол, он позволил себе на мгновение закрыть глаза. Напряжение медленно отпускало его тело. Он всё ещё пытался восстановить дыхание, чувствуя, как постепенно замедляется бешеный ритм сердца. Впереди была целая лекция, и теперь ему предстояло сосредоточиться на физике, выбросив из головы лишние мысли.

***

      С самого утра абсолютно всё словно сговорилось, чтобы выбить Питера из колеи и уничтожить даже малейший намёк на хорошее настроение. Сначала — язвительные, полные скрытого злорадства замечания от преподавателей, каждое из которых жалило острее предыдущего. Затем — обед, который он едва успел достать из рюкзака, как тот выскользнул из рук и с грохотом и брызгами оказался на полу, и всё из-за группы шумных, неугомонных студентов, устроивших настоящую суматоху в столовой. Но апогеем этого безумного дня стал звонок от босса: холодный, требовательный голос в трубке сообщил, что Питеру необходимо выйти на работу, несмотря на то, что он ещё неделю назад предупредил о своём отгуле и даже внёс это в график. В ответ Питер лишь устало произнёс, что не придёт, и будь что будет — пусть увольняют, если им так угодно.       А ведь сегодняшний день должен был стать для него особенным. Но вместо этого на него обрушился целый шквал мелких, но оттого не менее болезненных неприятностей, которые, словно тяжёлый груз, давили на плечи и заставляли голову гудеть от усталости. В какой-то момент Питер просто не выдержал: он прикрыл глаза, откинулся на спинку старой деревянной лавочки в парке и попытался отгородиться от всего мира.       Вокруг кипела жизнь — люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали по телефону, но если прислушаться, сквозь этот монотонный гул можно было различить тихий шелест листвы и нежное пение птиц. Эти звуки, такие простые и естественные, действовали на него почти магически: напряжение постепенно отпускало, дыхание становилось ровнее, а мысли — яснее. На несколько драгоценных минут ему удалось расслабиться и почти забыть обо всех невзгодах.       Однако долго сидеть без дела он не мог — чувство ответственности и привычка не позволяли ему раствориться в этом мгновении покоя. Сегодня ему предстояло выйти на патруль раньше обычного, а значит, нужно было собраться с силами, стряхнуть с себя усталость и вновь окунуться в привычный ритм городской жизни.

***

      На экране телефона высветилось 23:16.       — Чёрт... — вырвалось у Питера, и он с досадой сжал губы.       Половину дня он провёл, помогая в городе: разбирал завалы после аварии, ловил мелкого воришку, который пытался ограбить банк, и даже помогал пожилой женщине найти её сбежавшего кота. В огромном мегаполисе не было ни секунды покоя, ни минуты, чтобы просто выдохнуть. И только сейчас, когда город начал затихать, а фонари на улицах замигали чуть тусклее, руки наконец дошли до телефона. На экране высвечивалось около дюжины пропущенных вызовов от Уэйда. Сердце Питера сжалось от боли и вины. Он забыл. Совсем забыл о времени, о встрече, о том, что обещал быть вовремя. Как всегда, всё просрал.       Ругнувшись про себя, он быстро направился к дому Уилсона, надеясь, что тот ещё не ушёл и не обиделся окончательно. В голове крутились мысли: «Что я ему скажу? Как объясню? Он ведь ждал...»       Паутина цеплялась за здания, неся Питера через ночной город. Ветер бил в лицо, а огни небоскрёбов проносились мимо размытыми пятнами. Однако, преодолев только половину пути, он заметил в подворотне за зданием какое-то движение и приглушённые звуки борьбы. Сделав себе пометку — «быстро со всем разобраться и продолжить путь» — он свернул по направлению к шуму.       Расскачавшись на паутине, Питер спрыгнул с неё и эффектно приземлился на асфальт, сразу пытаясь оценить ситуацию. Однако этого не потребовалось.       — Я ведь говорил вам, что это сработает, — прозвучал довольный голос, и если бы Питер мог увидеть лицо говорившего, он бы точно заметил широкую улыбку Дэдпула.       Справа от Уэйда послышалось кряхтение и рваное дыхание, но в одну секунду тот заставил мужчину замолчать, вырубив его одним точным движением руки. Питер было двинулся вперёд, готовый вмешаться или хотя бы спросить, что тут происходит, однако Уэйд выставил руку вперёд, словно останавливая его.       — Не волнуйся, я его не убил, — сказал он, подходя ближе и чуть наклоняясь, чтобы оказаться на одном уровне с Питером. В его голосе звучала привычная ирония, но в глазах за белыми линзами маски читалась настороженность. — А теперь, малыш, рассказывай, где это ты был? — добавил он, скрестив руки на груди и прищурившись.       Дэдпул остановился почти вплотную к Питеру, так что между ними осталось не больше ладони свободного пространства. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжёлым и вязким, как перед грозой. Питер невольно задержал дыхание, чувствуя, как сердце в груди забилось чаще, отдаваясь пульсом в висках. Он медленно, почти нехотя, поднял голову и встретился взглядом с белыми линзами маски Дэдпула. За ними он не знал, что скрывается — насмешка, злость или что-то совсем иное, но от этого становилось только тревожнее.       В ночной тишине их дыхания слились воедино, и на мгновение показалось, что весь город замер, оставив их наедине с этим напряжённым моментом. Никто не решался произнести больше ни слова. Грудь Уэйда тяжело вздымалась, и Питер чувствовал, как его собственное дыхание невольно подстраивается под этот ритм — глубокий, неровный, почти отчаянный. В маске становилось невыносимо жарко: пот стекал по вискам, ткань липла к коже, мешая сосредоточиться.       Питер одним резким движением сорвал маску с лица, не разрывая зрительного контакта. Прохладный ночной воздух тут же коснулся разгорячённой кожи, принося короткое облегчение. Волосы растрепались, несколько прядей упали на лоб, но он даже не попытался их убрать. Его взгляд был прикован к лицу Уэйда — к изогнутой линии его рта, к едва заметной складке между бровями, к тому, как в глазах за маской пляшут отблески далёких фонарей.       — Я знаю, что это прозвучит как глупое оправдание, и, честно говоря, оно так и есть, — начал Питер на одном дыхании, опуская голову и пряча взгляд. Его щёки горели от смущения и усталости. — Но сегодня всё словно разом навалилось... А на патруле я совсем забыл про время. Просто потерялся в мыслях. Прости меня.       Уэйд молчал ещё минуту, словно взвешивая каждое слово. Затем его рука мягко, но уверенно перехватила подбородок Питера, заставляя снова поднять глаза. В этом жесте было больше заботы, чем обычно позволял себе Дэдпул.       — Простим его, парни? — вдруг обратился он сам к себе, слегка поворачивая голову, будто советуясь с невидимыми собеседниками. После короткой паузы он кивнул, принимая решение. — Да, Питти-бою всё простительно. Даже если он опять опоздал на ужин.       Наконец Уэйд отступил на шаг, давая Питеру немного пространства. Он вновь повернулся к человеку, чьё тело безжизненно лежало на полу, не подавая признаков жизни.       — Или я его всё же убил?.. — тихо проговорил Дэдпул, наклоняясь и легонько пиная носком ботинка неподвижную фигуру.       — Если ты всё... — подал голос Питер, заставляя мужчину резко развернуться. В его тоне звучала странная решимость. — ...то я бы хотел показать тебе кое-что.       Зрачки в маске Дэдпула сузились, выдавая неподдельный интерес. Он склонил голову набок, ожидая продолжения.       Питер сделал шаг вперёд и мягко положил руку на талию Уэйда. Сквозь ткань костюма чувствовалась шершавая поверхность его брони — чуждая, но странно знакомая.       — Ты что, собрался нести меня? — с усмешкой спросил Дэдпул, приподняв бровь.       — Да, а что в этом такого? Я вообще-то суперсильный. Или ты думал, что мне от паука досталась только способность лазить по стенам? — парировал Питер, уже примеряясь, как удобнее поднять напарника.       — Я думал, тебе досталось только красно-синее трико и склонность к драматизму, — на полном серьёзе ответил Уэйд.       — Иди ты! — Питер усмехнулся, не замечая, как в этот момент на него с тёплой улыбкой смотрит пара глаз напротив.       Ночной прохладный воздух бил в лицо, и тишину разрезал только едва слышный, но такой знакомый звук выпускаемой паутины. Чем ближе они были к нужному месту, тем более оживлёнными становились улицы далеко внизу: неоновые вывески, огни автомобилей, редкие голоса прохожих — всё это сливалось в единый, пульсирующий фон мегаполиса. Но сейчас всё это было не важно.       Взобравшись до самой верхушки здания, Питер с облегчением выпрямился и нехотя отпустил Уэйда, который, слегка пошатнувшись, с любопытством огляделся по сторонам. Ветер здесь, на высоте, был ощутимо сильнее.       — Эмпайр-стейт-билдинг? — с лёгким удивлением в голосе спросил Уэйд, поворачиваясь к Питеру. Его взгляд скользил по панораме ночного города, раскинувшегося под ними, словно бескрайнее море огней.       — Да, — тихо ответил Питер, подходя ближе к краю и опираясь руками о парапет. Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями, и начал свой рассказ. Голос его звучал мягко, но в нём слышалась едва уловимая дрожь волнения. — Это место всегда было для меня особенным. Чтобы ни случалось — будь то проблемы на работе, завалы на учёбе или очередные переживания из-за тёти Мэй — я всегда приходил сюда. Сюда, на самую вершину, где мир кажется таким огромным, а твои собственные беды — такими незначительными. Я приходил сюда, чтобы навести порядок в своей голове. Вид отсюда... он просто невероятный. Он внушает трепет, заставляя сердце биться чаще, а дыхание замирать. На протяжении многих лет я прихожу сюда в самые трудные моменты, чтобы найти ответы или просто побыть наедине с собой. И сегодня я захотел поделиться этим местом с тобой.       Питер повернулся спиной к пропасти позади, чтобы видеть лицо Уэйда.       — Ведь ты для меня тоже особенный, — продолжил он, делая ещё один шаг вперёд и сокращая расстояние между ними до минимума. Его голос стал тише, почти интимным шёпотом. — С годовщиной тебя, Уэйд.       Мужчина, до этого момента стоявший неподвижно и внимательно слушавший каждое слово, вдруг рванулся вперёд. Он резко и крепко обнял парня за талию, прижимая его к себе так сильно, будто боялся отпустить. В этом объятии было всё: и благодарность, и нежность, и безграничное доверие.       — Спасибо, Питер, — выдохнул он прямо ему в ухо, и в его голосе прозвучала непривычная для него серьёзность. — А теперь мой черёд.

***

      Дом Уэйда встретил их гнетущей, почти осязаемой тишиной и уютной, но какой-то тревожной темнотой. Воздух внутри был неподвижен, словно само жилище затаило дыхание в ожидании их возвращения. Только когда за спиной с глухим, окончательным стуком захлопнулась входная дверь, Питер наконец позволил себе снять маску. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно вынырнул из-под воды, но облегчения не почувствовал. Тяжесть вины всё ещё давила на плечи, мешая сделать даже шаг вперёд. Он застыл в прихожей, неловко переминаясь с ноги на ногу, не решаясь нарушить покой этого места своим присутствием.       Уэйд, заметив нерешительность парня, лишь тихо хмыкнул. Он мягко, но настойчиво ухватил Питера за руку и потянул за собой вглубь квартиры, в гостиную. То, что открылось взгляду Паркера в следующий миг, заставило его сердце болезненно сжаться от стыда и жалости.       В центре комнаты стоял небольшой обеденный стол. Он был красиво сервирован: на белоснежной скатерти лежали ажурные салфетки, стояли изящные тарелки с уже остывшими, слипшимися спагетти, а в центре композиции возвышались два высоких серебряных подсвечника. Воск в них давно застыл неровными потёками — свечи сгорели дотла, оставив после себя лишь горьковатый запах воска.       — О Боже... Прости меня ещё раз, Уэйд... — тихо выдохнул Питер, его голос сорвался на шёпот. Он попытался спрятать лицо в ладонях, словно пытаясь укрыться от этого зрелища и от собственного стыда.       Уэйд молча снял свою маску, небрежно бросив её на диван. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась бесконечная нежность. Он медленно подошёл к парню и бережно убрал его руки от лица. Затем, взяв Питера за обе щёки своими большими ладонями, он заставил его поднять взгляд. Взгляд Питера был таким глубоким и насыщенным, что Уэйд невольно сравнил его с крепким эспрессо — тёмным, горячим и таким манящим, что в нём можно было утонуть.       — Хэй, я ведь сказал тебе, что всё в порядке, малыш, — его голос был низким и бархатистым, он обволакивал, пытаясь успокоить бурю внутри Питера.       Но Питер всё равно отводил взгляд. Его глаза блестели от непролитых слёз, а губы были плотно сжаты. Видя это упрямое нежелание верить ему на слово, Уэйд решил действовать иначе. Он сократил оставшееся расстояние между ними и приблизился к его губам. Это было не страстное вторжение, а невесомое, почти целомудренное прикосновение — лёгкий поцелуй-обещание, призванный вернуть внимание парня к нему.       — Ты ведь слышал, что я сказал? Всё в порядке.       — Хорошо... — выдохнул Питер ему в губы. Он всё ещё был расстроен и встревожен, но уже начал понемногу оттаивать под этим тёплым взглядом.       Чтобы окончательно отвлечь его от тяжёлых мыслей и стереть эту тень вины с его лица, Уэйд снова притянул парня к себе. Но на этот раз поцелуй был совершенно другим. Он больше не был лёгким утешением. Это был глубокий, мокрый поцелуй, полный горечи и печали. Их губы слились в отчаянном порыве.       Питер отвечал неспеша, словно боясь спугнуть момент, пытаясь вложить в это мгновение всю свою нежность, раскаяние и безграничную любовь. Их языки сплетались между собой в медленном танце, изучая друг друга заново, делая их ещё ближе физически и духовно. Они пили дыхание друг друга, пока острая нехватка кислорода не заставила их разъединиться с тихим стоном.       Оба мужчины тяжело дышали в унисон. Их грудные клетки вздымались и опускались в одном ритме, а взгляды были затуманены страстью и невысказанными чувствами.       В комнате повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Никто не проронил ни слова, но в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче фраз. Взгляд, которым они обменялись, был красноречивее любых признаний: в нём сплелись усталость, облегчение и едва сдерживаемое, горячее желание.       Уэйд, не тратя ни секунды на раздумья, одним мощным, уверенным движением подхватил Питера с холодного пола. Тот, не раздумывая, доверчиво прильнул к нему, крепко обвив ногами его бёдра, словно боясь, что их снова разлучат. Их тела соприкоснулись, и по коже обоих пробежала дрожь — смесь облегчения от близости и нарастающего возбуждения.       Путь до спальни показался бесконечным. В полумраке коридора они едва различали дорогу, ориентируясь скорее на память и инстинкт, чем на зрение. Каждый шаг отдавался глухим стуком сердца, а напряжение между ними становилось почти физически ощутимым, плотным, как натянутая струна.       Наконец, они переступили порог комнаты. Под их общим весом старая кровать жалобно скрипнула, словно вторя их собственному нетерпению. Уэйд бережно, но без излишней нежности опустил Питера на смятые простыни. Сам он выпрямился во весь свой внушительный рост, возвышаясь над парнем, и замер на мгновение.       Этот миг, окрашенный тьмой       Позволь мне увести тебя в рай       Луна, возникающая из-за облаков       Ты опьянена, ты всё больше увлекаешься мной, малышка       Впустишь ли ты меня? Наш общий секрет       Притяжение, которому невозможно противиться       Его взгляд стал тяжёлым, изучающим и откровенно хищным. Он медленно скользил по фигуре Питера, впитывая каждую деталь: разметавшиеся по подушке волосы, лихорадочный румянец на щеках, приоткрытые губы и затуманенные желанием глаза. В этом взгляде читалось неприкрытое восхищение и властное обещание — сейчас всё будет так, как должно быть.       Питер, будто отвечая на безмолвный вызов, не стал ждать. Его пальцы, проворные даже в усталости, потянулись к молнии и застежкам. Движения были немного суетливыми, но эффективными — скоро материал пополз вниз, обнажая кожу, покрытую легкой испариной. Сбросив костюм на пол, он остался лежать лишь в темных боксерах, чувствуя прохладу воздуха и горячий взгляд на себе. И тогда его рука — сознательно, демонстративно медленно — поползла от колена вверх по внутренней стороне бедра, рисуя невидимые узоры на коже. Его глаза не отрывались от Уэйда, в них читался вызов, усталость и обещание.       Уэйд наблюдал за этим спектаклем с животной, не скрываемой похотью. Но сам он не спешил. Каждое его движение было нарочито медленным, как будто он смаковал каждую секунду этого томления. Он начал снимать верх костюма, обнажив шрамы и мощный торс. Он расстегивал штаны с мучительной, почти издевательской неспешностью, позволяя Питеру видеть, как напрягаются мышцы его живота. Секунды растягивались в минуты, наполненные лишь тяжелым дыханием и тиканьем часов где-то вдалеке. Наконец, последняя вещь упала на пол.       И вот он, совершенно обнаженный, грозный и неотвратимый, снова навис над Питером, заполняя все его пространство. Уэйд полностью накрыл его. Питер замер, его рука остановилась на бедре.       — Раз ты сегодня устал, — голос Уэйда прозвучал низко, хрипло, но в нем не было насмешки, только твердая, обволакивающая уверенность, — я сам все сделаю.       Ты и я под лунным светом       Солнце скрылось за ночью       Эта ночь, которая станет вечностью       Мы танцуем и пьянеем всю ночь напролёт       Оставив в уголке губ невесомое, почти мимолетное прикосновение — больше обещание, чем ласка, — Уэйд начал свою медленную экспедицию вниз. Его губы, шершавые от заживающих порезов, скользили по горячей коже Питера, оставляя невидимые следы. Каждое прикосновение было точным и осознанным: впадина ключицы, выпуклость грудной мышцы, вздрагивающий под поцелуем сосок, влажный от дыхания живот. Движение было неспешным, церемониальным, словно он читал карту тела на ощупь, и каждая остановка была важным пунктом. Воздух в спальне стоял густой, спертый, пахнущий потом, старым деревом кровати и электричеством нарастающего напряжения.       В ночной тишине, нарушаемой лишь далеким гулом города, звучало тяжелое, сбивающееся дыхание Питера. Каждый его прерывистый выдох, каждый сдавленный всхлип работал как допинг для Уэйда. Возбуждение сжимало низ живота тугой, болезненной пружиной. Первобытный инстинкт кричал внутри, требуя сорваться, взять быстро и грубо, утолить этот голод одним яростным порывом. Но нет. Не сегодня. Сегодня было не о взятии, а о дарении. О контроле, натянутом как струна, о медленной отдаче, которая сводила с ума сильнее, чем любая спешка.       Поэтому его руки, способные ломать кости, сейчас двигались с почти невозможной аккуратностью. Он зацепил резинку боксеров большими пальцами и мягко, но неотвратимо стянул ткань вниз, обнажая Питера полностью. Раскинувшийся на кровати, лишенный даже этой последней защиты, Питер казался хрупким, почти разбитым — свет из окна ложился на его бедра синяковыми пятнами, подчеркивая тонкость талии, доверчивую уязвимость позы. Это зрелище — контраст между его собственной изуродованной массивностью и этой гладкой, податливой беззащитностью — наполняло Уэйда глубоким, тлеющим удовольствием. Чувство собственности смешивалось с нежностью, выходя горьковатым и пьянящим коктейлем.       Приподнявшись на локте, Уэйд потянулся к прикроватной тумбочке. Ящик заскрипел, выдавая свое содержимое: прохладный пластиковый тюбик лубриканта, несколько квадратных упаковок. Звук отрывающейся фольги был резким и деловым. Он выдавил на ладонь обильную, блестящую каплю. Смазка была холодной, и он растер ее между пальцами, согревая, прежде чем приблизить руку.       Первое, едва ощутимое прикосновение пальца к чувствительному мышечному кольцу заставило тело Питера резко вздрогнуть — непроизвольная реакция на вторжение, смесь ожидания и легкой паники. Мышцы напряглись, сжались.       — Постарайся расслабиться, малыш, — выдохнул Уэйд, и его голос прозвучал непривычно мягко, низко, почти ласково. Он не стал ждать, а начал движение — один палец, медленно, с постоянным давлением, преодолевая сопротивление. Мир сузился до этой точки контакта.       Только мы вдвоём, опьянение луной становится сильнее       О, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Позволь мне прижать тебя к себе, под взором взошедшей луны       Мы взлетим этой ночью, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Тело Питера отозвалось немедленным, визуальным шоком. Он выгнулся на постели дугой, пятки врезались в матрац, костяшки пальцев побелели, вцепляясь в наволочку. Из его приоткрытого рта вырвался тихий, сдавленный стон — он закусил губу, пытаясь заглушить звук, превратить его во внутреннее эхо.       Уэйд наблюдал за этой борьбой, и его терпение лопнуло. Он наклонился, приблизив свое лицо к лицу Питера, и его следующая фора прозвучала уже без тени мягкости, это был приказ, пропитанный хриплым желанием:       — Не закрывай рот. Я хочу все слышать.       Твои каштановые волосы развеваются на ветру       Мы летим сквозь мерцающие звёзды       Сказочное путешествие на ковре-самолёте       Малышка, теперь ты у меня в крови       И он захватил его губы своим ртом, не целуя, а скорее поглощая. Язык Уэйда вторгся глубоко, властно, перекрывая любое отступление. И стоны, больше не имеющие преград, вырвались на свободу — глухие, гортанные, они смешивались со звуком поцелуя, с хлюпающим шумом движений его руки. Питер ответил на поцелуй с отчаянной силой, их языки сплелись в мокром, неистовом танце, который был отражением того, что происходило ниже. С каждым новым осторожным толчком, с каждым раздвигающим движением пальцев, стоны становились громче, длиннее, теряли стыдливую сдержанность, превращаясь в чистую, нефильтрованную вибрацию удовольствия и растяжения.       Когда Уэйд наконец вынул пальцы, движение было плавным и окончательным. Питер издал длинный, дрожащий выдох — звук, полный облегчения, опустошения и готовности. Все его тело на мгновение обмякло, растекаясь по простыням, прежде чем снова напрячься в ожидании того, что должно было случиться теперь. Воздух казался еще более густым, пропитанным их общим дыханием, а тишина теперь была звенящей, предгрозовой.       Уэйд тем временем, не отрывая томного, пристального взгляда от лица Питера, потянулся к маленькой серебряной упаковке, лежавшей на простыне. Звук разрывающейся фольги был резким, почти грубым в тишине комнаты. Он взял в ладонь свой член, налившийся кровью, напряженный до боли, и медленно, с едва уловимым шипением выдоха, натянул презерватив. Движение было практичным, но в его глазах горел огонь, который эта тонкая преграда не могла погасить.       — Я вхожу, Питти-бой, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, больше похожим на предупреждение или клятву, чем на сообщение.       Ты и я под лунным светом       Мы расцветаем в ночи       Эта ночь, когда вечность расцветает       Давай опьянимся ещё сильнее, всю ночь напролёт       Питер кивнул, закусив нижнюю губу, и попытался сознательно ослабить хватку своих мышц, вытеснить остатки паники теплым потоком доверия. Но тело, управляемое инстинктами, сопротивлялось. Несмотря на тщательную подготовку, когда тупой, широкий наконечник уперся в его вход, мышцы предательски сжались, создав барьер из плоти, упрямый и напряженный. Это была не сознательная борьба, а слепая реакция.       Уэйд почувствовал это сопротивление каждой нервной клеткой. Он замер, его собственное тело дрожало от усилия сохранить неподвижность. Вместо того чтобы давить силой, он наклонился и его голос, когда он заговорил, прозвучал непривычно тихо, почти мягко, но с металлическим оттенком беспокойства глубоко внутри:       — Все хорошо?       Питер зажмурился, его лицо исказила гримаса, в которой смешались боль и настойчивое желание. Слова давались с трудом, вырываясь прерывистыми, влажными обрывками:       — Д-да… п-продол… жай, — он выдохнул, и следующий стон, уже более громкий и отчаянный, вырвался сам собой. — Н-не останавливайся.       Эти слова, хриплые и настоятельные, сняли последние оковы. Получив явное, пусть и вымученное разрешение, Уэйд перестал бороться с собой. Он возобновил движение — медленное, неумолимое, сконцентрированное на податливости миллиметр за миллиметром. Это было не просто проникновение, а завоевание территории, преодоление последней границы. Когда он наконец вошел полностью, и его бедра плотно прижались к коже Питера, оба они замерли на мгновение, оглушенные завершенностью акта. Воздух свистел в легких Уэйда, когда он переводил дух, чувствуя, как горячая, пульсирующая плоть Питера обхватывает его с почти невыносимой теснотой.       Только мы вдвоём, опьянение луной становится сильнее       О, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Позволь мне прижать тебя к себе, под взором взошедшей луны       Мы взлетим этой ночью, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Затем он начал двигаться. Первые фрикции были медленными, почти робкими, предназначенными для привыкания. Но Питер, казалось, потерял терпение. Его руки вцепились в простыни так, что ткань вот-вода порвется, а его бедра, вопреки логике и остаткам боли, сами начали встречное движение, мягко приподнимаясь, словно насаживаясь глубже. Все его тело, каждый изгиб, каждый нервный вздох кричали о желании, и Уэйд, читая этот безмолвный язык как открытую книгу, начал давать ему то, что он жаждал.       Ритм постепенно менялся. Медленные толчки переросли в более уверенные, глубокие, а затем — в быстрые и жадные. Фрикции стали ускоряться, превращаясь в серию порывистых, влажных ударов, от которых скрипели пружины кровати. Дыхание Уэйда превратилось в тяжелые, хриплые вздохи, вырывавшиеся сквозь стиснутые зубы. Стоны Питера теперь не сдерживались ничем — они звучали во весь голос, громкие, открытые, вибрирующие от нарастающего удовольствия, и каждый из них бил по самоконтролю Уэйда, как молот. Это сводило его с ума, возбуждало до головокружения, заставляя и так напряженный член пульсировать и будто увеличиваться еще больше внутри сжимающейся горячей плоти.       Их дыхания сплелись воедино — тяжелое и хриплое от Уэйда, прерывистое и стонущее от Питера, создавая один общий, завораживающий ритм. В пылу Питер схватился за голову Уэйда, потом обхватил его за мощные плечи, притягивая ближе. Его ногти, неконтролируемо, впились в кожу спины, оставляя на вспотевшей, шрамированной поверхности красные дорожки.       Мы можем не торопиться, опьянение луной становится всё сильнее       О, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Позволь мне прижать тебя к себе, я хочу чувствовать тебя       До конца этой ночи, ты сводишь меня с ума, ты, малышка       Питер заставил его поднять голову. Их взгляды встретились — взгляд Уэйда был темным, неистовым, почти диким; взгляд Питера — затуманенным, бездонным, полным полной отдачи. Питер потянул его в поцелуй. Это не было нежностью. Это было столкновение. Их губы сошлись с голодной яростью, языки схлестнулись в горячем, агрессивном танце, где не было лидера, а была только битва за господство, за воздух, за ощущения. Когда в легких кончился кислород, они резко, почти с рычанием, оторвались друг от друга, продолжая тяжело дышать в пространство между их лицами. Но Питер не замолчал. Он продолжал стонать — теперь прямо в полураскрытые, влажные губы Уэйда, и каждый сдавленный, горячий выдох, каждое вибрационное эхо стона были прямым приказом, мольбой и поощрением в одном лице.       И Уэйд, окончательно потеряв остатки сдержанности, повиновался. Его движения стали еще быстрее, еще жестче, еще неотступнее, ведомые этим дуэтом стонов и дыхания, заглушающим все мысли, кроме одной — о том, как тело под ним растворяется, плавится и кричит его именем.       — У-Уэйд, я к-кажется… скоро к-кончу, — слова вырывались из пересохшего рта Питера обрывками, смешиваясь с прерывистыми вдохами и захлебывающимися стонами. Он чувствовал, как жар внизу живота сжимается в тугой, невыносимый узел, готовый вот-вот развязаться. Его ногти впились Уэйду в спину глубже, а пятки беспорядочно скользили по мокрым простыням, пытаясь найти опору в этом водовороте ощущений.       Уэйд только хрипло зарычал в ответ, почувствовав, как внутренние мышцы Питера начинают судорожно и часто сжиматься вокруг него. Этот ритм, этот сигнал был невероятно знаком и всегда сводил его с ума. Он не сбавил темпа, а наоборот, углубил и ускорил движения, его бедра встречались с телом Питера с отчаянной, финальной силой. Он сам был на грани, его собственное желание клокотало где-то в основании позвоночника, требуя выхода.       Но Питер опередил его. Громкий, срывающийся, почти рыдающий крик вырвался из его груди, тело резко выгнулось в неестественной, напряженной дуге, а затем обмякло, залитое волной оргазма. Теплая влажность разлилась между их животами, капли спермы забрызгали кожу Питера и Уэйда, липкие и пахнущие чистым, животным завершением. Вид полностью отдающегося, теряющего контроль Питера стал последней каплей.       Уэйд выдохнул его имя — хрипло, глубоко, почти молитвенно — и через несколько мощных, неуправляемых толчков его собственная кульминация настигла его. Ощущение было оглушительным, волны удовольствия смыли все мысли, оставив только белый шум в ушах и спазмы в каждом мускуле. Он вжал ладони в талию Питера, удерживая его на месте, будто боялся, что тот исчезнет в этот самый пиковый момент соединения.       Ты сводишь меня с ума, малышка       Потом наступила тишина, нарушаемая только оглушительным стуком сердец и свистом воздуха в легких. Уэйд медленно, очень медленно вышел и без сил рухнул на бок, на простыню, всё ещё липкую от пота и смазки. Он повернул голову, его взгляд, уже без безумного блеска, а просто уставший и невероятно мягкий, встретился с взглядом Питера. Они просто лежали, глядя друг на друга, позволяя дыханию выравниваться, а реальности по крупицам возвращаться в комнату. Свет луны скользил по их коже, выделяя блеск влаги и царапины — свежие трофеи только что отгремевшей битвы.       Питер прикрыл глаза, глубоко вдыхая. Всё его тело было тяжёлым, но довольным, как после самой сложной, но победоносной миссии.       — Питер, — голос Уэйда прозвучал тихо, но четко, нарушая комфортное молчание. Он приподнялся на локте, привлекая внимание. — Поднимись, пожалуйста, на секунду.       Питер, слегка нахмурившись от удивления, с неохотой собрал разбросанные по кровати силы. Его мышцы дрожали от напряжения, когда он принял вертикальное положение, прислонившись спиной к изголовью. Он уставился на Уэйда, в его глазах мелькало любопытство и усталость.       Уэйд тоже сел, лицо его внезапно стало серьезным, почти неузнаваемым. Он нервно провел рукой по голове.       — Я долго думал над этим, — начал он, и в его голосе появилась несвойственная неуверенность. — Очень долго. И я всё думал… как это сказать, когда это сделать… — он замолчал, словно собираясь с духом, а затем его рука исчезла за спиной.       Когда она появилась снова, в ней была небольшая, слегка помятая бархатная коробочка. Она была приоткрыта, и в лунном свете тускло блеснули два одинаковых стальных кольца — простые, матовые, без всяких излишеств, но отполированные до зеркального блеска.       — …Не хотел бы ты жить вместе? — Уэйд выдохнул эту фразу быстро, будто боясь, что передумает. Он не смотрел на кольца, а пристально вглядывался в лицо Питера, пытаясь уловить малейшую эмоцию.       В Питера словно ударила молния. Вся расслабленность, вся приятная истома мгновенно испарились, сменяясь ледяной, пронзительной ясностью. Его дыхание замерло. Глаза, широко раскрывшись, метались от простых стальных колец в коробке к лицу Уэйда и обратно. Он видел шрамы, напряжение в челюсти, редкую, настоящую уязвимость в этих глазах. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: смех на крыше, тишина после боя, этот самый Уэйд, моющий посуду в его квартире, и его же — с окровавленными костяшками и пустым взглядом.       Тишина растянулась. Она казалась вечностью, наполненной только биением двух сердец. Уэйд не шевелился, словно превратился в статую, и Питер видел, как в его глазах начинает меркнуть надежда, уступая место привычной защитной маске равнодушия.       И тогда Питер нашел свой голос. Он был тихим, но абсолютно четким, без единой дрожи:       — Я только с радостью.       Слова словно разрядили атмосферу. На лице Питера, медленно, как первый луч солнца, расцвела улыбка. Она была широкой, искренней, сияющей, заставляя щеки вспыхнуть, а в уголках глаз собраться морщинкам. Эта улыбка была таким ярким, чистым светом, что Уэйд не смог устоять. Его собственные губы, против воли, потянулись вверх в ответ, растягивая шрамы, и он ухмыльнулся — смущенно, счастливо, по-детски.       Он придвинулся ближе, сев на кровать рядом. Бархатная коробка легла между ними. Дрожащими от волнения пальцами Уэйд достал меньшее кольцо и взял руку Питера. Металл был прохладным, когда он медленно, с торжественной серьезностью, надел его на безымянный палец. Потом протянул коробку Питеру. Тот, не скрывая той же дрожи в руках, проделал то же самое с пальцем Уэйда.       Когда оба кольца заняли свои места, Питер поднял руку, разглядывая свое в лунном свете. Оно казалось самым драгоценным сокровищем во вселенной. Он прокручивал его, чувствуя вес, гладкую поверхность, и его сердце переполнялось чем-то слишком большим для слов.       Затем он перевел взгляд на Уэйда, и его глаза блеснули озорным, знакомым блеском. Усталость как рукой сняло.       — Ну что, — ухмыльнулся Питер, его рука с новым кольцом на пальце легла на грудь Уэйда, — готов ко второму раунду?       Уэйд фыркнул, обнимая его за талию и притягивая ближе. Его губы коснулись уха Питера.       — А ты не устал, герой? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые игривые нотки.       Питер рассмеялся, легко вывернулся и оказался сверху, припирая Уэйда к кровати. Кольцо на его руке холодно коснулось кожи Уэйда.       — От паука мне ещё досталась отличная выносливость. А от тебя, кажется, теперь — веские причины её использовать.