Не для публикации

Вспышка бьет по глазам так, что в них на секунду поселяется белая пустота. Минхо моргает, сгоняя с сетчатки цветные пятна, и чувствует, как под тканью брюк начинает зудеть колено. Они в павильоне уже четвертый час. Воздух густой, спертый, пропитанный запахом горячих софитов и спрея для фиксации волос. Пахнет дешевым озоном от аппаратуры и солоноватым железом, это от якорей, разбросанных по мокрому синему фону. Концепция «Морской патруль». W Korea. Звучит красиво, а по факту, это душная коробка без окон, где за воротник течет капля пота, а стилист уже в третий раз поправляет ему кепи, сбивая челку на глаза. — Хён, — голос Джисона разрезает ватную тишину студии звонко и совсем не по-ночному. — Ты похож на очень злого пирата. Который месяц не видел добычи. Минхо не двигается. Только переводит взгляд на парня, стоящего у стойки с реквизитом. Джисон в синем костюме, пиджак чуть великоват в плечах, отчего шея кажется еще более голой и беззащитной. На безымянном пальце болтается массивное кольцо-якорь, которое он крутит с раздражающей небрежностью. — Я похож на человека, который хочет домой, — ровно отвечает Минхо. Голос негромкий, без интонаций. — А ты похож на кондуктора автобуса. Джисон фыркает, но в глазах вспыхивает знакомый, опасный блеск. Он любит этот блеск. Особенно когда вокруг полно людей, которые не должны ни о чем догадываться. — Так, мальчики, — голос главного стилиста звенит металлом. Женщина с сантиметром на шее подлетает к ним, словно фрегат под всеми парусами. — Следующий кадр — парный. Минхо-щи, садитесь на стул. Джисон-щи, вы к нему. На колени. Минхо застывает. Внешне — ни один мускул не дрогнул. Внутри — по позвоночнику проезжает горячая волна, которую он давит усилием воли, загоняя под диафрагму. — В смысле на колени? — Джисон переспрашивает громче, чем нужно. Играет. Всегда играет на публику. — Как в детском саду? Или как в армии? — Как в любовном романе, — отрезает фотограф — молодой парень в очках, не снимающий палец с затвора. — Мне нужна интимность. Композиция по диагонали. Ты смотришь в камеру, он смотрит на тебя. Через минуту Минхо уже сидит на стуле. Поза расслабленная, спина прямая, многолетняя привычка держать корпус на сцене. Джисон подходит медленно, и Минхо чувствует его приближение кожей, как сейсмограф улавливает толчки за секунду до землетрясения. Сначала Джисон просто касается бедром его колена. Затем разворачивается, и вот он уже оседает вниз. Вес чужого тела давит на правое бедро. Тяжелый. Теплый. Живой. — Удобно устроился? — шепчет Минхо одними губами, пока стилисты переставляют софиты. Рот почти касается уха Джисона. Не специально. Просто так вышло. Джисон не оборачивается, но Минхо видит, как дергается кадык на его шее, когда он сглатывает. — Очень, — отвечает Джисон тихо, но с той самой интонацией, от которой у Минхо обычно сводит пальцы на ногах. — У тебя бедро твердое. Как сиденье в спорткаре. — Джисон-щи, руку! — кричит ассистент. — Левую руку на плечо Минхо-щи. Ладонь Джисона ложится на его плечо. Пальцы у него всегда холодные, это Минхо знает уже давно, но сейчас они обжигают даже через слой плотного черного сукна. Фотограф делает пробный кадр, хмурится. — Ближе. Между вами метр пустоты. Я хочу видеть химию, а не очередь в поликлинике. Минхо-щи, положите руку ему на талию. Ниже. Еще ниже. Вот так. Замрите. Минхо опускает ладонь. Пальцы ложатся на выступ подвздошной кости, туда, где тонкая синяя шерсть костюма прилегает к влажному от испарины телу. Минхо чувствует жар, исходящий от Джисона. Жар и мелкую дрожь, которую невозможно контролировать. Его собственное дыхание сбивается. Он смотрит в профиль Джисона — на эту дурацкую, почти девичью линию носа, на ресницы, подкрашенные тушью так, что тени от них падают на скулы. Джисон улыбается в камеру, но кончики его пальцев, лежащие на плече Минхо, впиваются в ткань чуть сильнее дозволенного. Больно. Приятно. — Смотрите друг на друга, — командует фотограф. — Представьте, что вас никто не видит. Джисон поворачивает голову. Медленно. Так медленно, что Минхо успевает посчитать удары своего пульса — слишком частые. Их лица оказываются в опасной близости. Кончик носа Джисона почти утыкается в скулу Минхо. Дыхание смешивается. У Джисона оно пахнет съеденной полчаса назад мятной конфетой и совсем чуть-чуть адреналином. — Хён, — зрачки Джисона расширены, в них отражаются вспышки моноблоков, делая взгляд почти безумным. Он говорит почти беззвучно, так, что слышит только Минхо. — У тебя рука дрожит на моей пояснице. — Вранье, — выдыхает Минхо прямо в его приоткрытые губы. — Я чувствую. — Тебе кажется. — Хён, — Джисон скользит взглядом ниже, на его губы. Игра. Провокация. Нарушение всех мыслимых границ профессиональной этики. — Держи ракурс. Фотограф же просил смотреть друг на друга. Минхо ведет большим пальцем по выступу его бедра. Едва заметно. Под пиджаком, там, где ткань рубашки насквозь мокрая. Джисон резко втягивает воздух сквозь зубы и тут же прикусывает нижнюю губу, чтобы скрыть звук. Получается плохо. Вспышка. Еще одна. Затвор щелкает как пулеметная очередь. — Прекрасно! — орет фотограф. — Этот взгляд! Не отпускайте! Минхо не может отпустить. Не физически — он бы мог разжать пальцы в любую секунду, никто не приклеивал его ладонь к чужому телу. Но внутри что-то замкнуло. В замкнутом пространстве студии, где воздух пропитан их общим потом и химией лака для волос, Джисон пахнет особенно остро. Морем, которого на съемке нет, и чем-то своим, личным, что Минхо распознает даже в толпе из тысячи человек. Джисон опускает взгляд. Его пальцы с кольцом-якорем ползут с плеча Минхо выше, к шее. Касаются кожи над воротником-стойкой. У Минхо перехватывает горло. Это слишком. Это грань, за которой начинается уже не фотосессия, а нечто иное. — Джисон, — голос Минхо звучит хрипло, сдавленно. Предупреждающе. — Что, хён? — тот смотрит невинно, хлопая ресницами. Но Минхо видит, как вздымается его грудь под синим пиджаком. Слишком часто. Слишком глубоко. — Я просто выполняю указания. Ближе. Джисон наклоняет голову набок, подставляя изгиб шеи, и в этот момент его губы, сухие и горячие, мажут по линии челюсти Минхо. Случайно. Так можно было бы подумать. Но Минхо знает Джисона восемь лет. И он знает: Хан Джисон никогда и ничего не делает случайно. Внутри живота завязывается тугой, болезненно-сладкий узел. Минхо сжимает пальцы на талии Джисона так, что наверняка останутся следы на коже. В ответ тот издает звук — не стон, но что-то очень близкое, утробное, низкое. Прячется за шумом работающего вентилятора. — Снято! — голос фотографа звучит как выстрел. — Перерыв двадцать минут! Всем разойтись, дайте моделям передохнуть. Дверь в студию закрывается за последним ассистентом с глухим, резиновым стуком. Щелчок замка. Тишина. Минхо не двигается. Спина всё так же прямая, рука всё так же лежит на бедре Джисона — только теперь пальцы сжимаются сильнее, до побелевших костяшек. В студии гулко гудит вентиляция. Софиты выключены, но синий фон еще натянут, и в его холодном свечении лицо Джисона кажется вырезанным из фарфора. — Хён, — голос Джисона звучит хрипло. Он не слезает с колен. Сидит, тяжелый, горячий, и смотрит прямо перед собой, в пустоту студии. — Все ушли. — Слышу. — А ты руку не убираешь. Минхо медленно, очень медленно ведет ладонью вверх по боку Джисона. Ткань синего пиджака шуршит под пальцами. Он останавливается у ребер — там, где сердце бьется часто-часто, как птица о прутья клетки. — А ты не слезаешь, — отвечает Минхо. Голос низкий, вязкий, как патока. Джисон наконец поворачивает голову. Их лица снова в опасной близости. Теперь уже не для камеры. Не для кого-то. Только для них двоих. — Я жду, — выдыхает Джисон. Глаза блестят в полумраке. — Ты же старший. Командуй. Что-то щелкает внутри Минхо. Не гнев — гнев он умеет контролировать. Скорее, отпускает тугую пружину, которую он сжимал последний час. Последние восемь лет. Он подается вперед. Резко. Без предупреждения. Губы сталкиваются с губами. Это не поцелуй — это столкновение. Зубы, язык, жадный вдох, украденный из чужого рта. Джисон издает приглушенный звук — что-то среднее между стоном и смешком — и тут же отвечает с той же голодной яростью. Минхо чувствует, как пальцы Джисона вцепляются в лацканы его черного пиджака. Тянут на себя. Ближе. Еще ближе. Хотя ближе уже некуда — он и так впечатан в его грудь, в его бедра, в его жар. — Тише, — выдыхает Минхо в уголок его рта, но сам не тише. Свободной рукой он обхватывает затылок Джисона, путаясь пальцами во влажных от лака прядях. Тянет назад, заставляя выгнуть шею. — Ты слишком громкий. — Тут никого, — Джисон облизывает губы. Припухшие, красные. — Только мы и... эти дурацкие якоря. Минхо усмехается. Коротко, хищно. И наклоняется к открытой шее. Губами касается жилки, бьющейся под тонкой кожей. Джисон вздрагивает всем телом. Его бедра непроизвольно подаются вперед, и Минхо чувствует это — чужое возбуждение, твердое, очевидное, упирающееся в его собственное бедро. — Хён... — шепот Джисона срывается на сипение. — Молчи. Минхо ведет языком по шее вверх, к уху. Соленый вкус пота. Привкус спрея для волос — горький, химический. Ему плевать. Он прикусывает мочку, тянет, и Джисон всхлипывает, зажмуриваясь. Они оба взмокли. В студии душно, вентиляция не справляется. Пиджак липнет к спине. Но Минхо не останавливается. Его пальцы нащупывают пуговицы на рубашке Джисона. Первая. Вторая. Ткань расходится, открывая ключицы, влажную от испарины грудь. — Испортишь костюм, — бормочет Джисон, но сам тянется к ремню Минхо. — Скажем, что порвался на съемке. — На чем? На якоре? — На мне. Джисон фыркает, но звук тут же переходит в стон — потому что Минхо прикусывает кожу над ключицей. Не больно. Но достаточно, чтобы остался след. Чтобы завтра гримеры ахнули и потянулись за консилером. — Сволочь, — выдыхает Джисон беззлобно. — Сам напросился. Руки Джисона наконец справляются с пряжкой ремня. Металлический лязг в тишине звучит оглушительно громко. Минхо перехватывает его запястья. Останавливает. Смотрит в глаза — зрачок почти полностью съел радужку, остался только тонкий ободок темно-карего. — Не спеши, — говорит Минхо. Голос ровный, но дыхание сбито. — У нас двадцать минут. — Уже пятнадцать, — Джисон дергается в его хватке. — И я хочу... — Я знаю, что ты хочешь. Минхо отпускает его запястья и кладет ладони на бедра. Сжимает. Тянет на себя, заставляя Джисона сесть плотнее, почти вплотную к паху. Сквозь слои ткани жар чужого тела ощущается почти болезненно. Джисон стонет. Громче, чем следовало бы. Минхо накрывает его рот ладонью. — Я же сказал — тише. Глаза Джисона над краем ладони смотрят дерзко, с вызовом. Он медленно, нарочито медленно, облизывает середину ладони Минхо. Язык горячий, влажный, скользит по руке. Минхо замирает. Воздух в легких заканчивается. По позвоночнику проносится разряд — от затылка до копчика. Он убирает ладонь, смотрит на мокрый след на коже, потом снова на Джисона. — Ты сам не понимаешь, во что играешь, — шепчет он. В голосе угроза. Обещание. — Понимаю, — Джисон облизывает губы. — Поэтому и играю. Минхо рвет его рубашку дальше. Пуговицы летят на пол, стучат по бетону. Джисон ахает, но не протестует. Его пальцы зарываются в волосы Минхо на затылке, сминая укладку, сбивая кепи на пол. Минхо целует его снова. Жадно. Грубо. Язык проталкивается внутрь, исследует, берет свое. Джисон отвечает так же яростно, кусая губы, посасывая язык. Их зубы сталкиваются. Никому не больно. Или обоим — неважно. Рука Минхо скользит по обнаженной груди Джисона вниз. Пальцы цепляются за пояс брюк. Ткань влажная, горячая. Он тянет... Шаги. Оба замирают. Одновременно. Синхронно, как на сцене. В коридоре кто-то идет. Твердые шаги по бетонному полу. Ближе. Ближе. Минхо отстраняется. Быстро, но плавно — ни одного резкого движения, которое могло бы выдать панику. Джисон скатывается с его колен, хватает пиджак со спинки стула, накидывает на плечи. Рубашка распахнута, грудь блестит от пота. Минхо поправляет брюки одним движением. Ремень застегнуть не успевает — просто запахивает пиджак, прикрывая пах. Кепи валяется на полу. Плевать. Дверь открывается. На пороге — менеджер площадки. Молодой парень с планшетом, уставшие глаза за стеклами очков. Он щурится в полумрак студии. — Минхо-щи? Джисон-щи? Всё в порядке? Перерыв заканчивается через пять минут, фотограф просил... — Всё нормально, — голос Минхо звучит ледяным стеклом. Ровный. Без эмоций. — Костюм поправляли. Молния заела. Менеджер переводит взгляд на Джисона. Тот стоит чуть поодаль, у синего фона, делая вид, что рассматривает реквизитный якорь. Пиджак накинут небрежно, но рубашку под ним не видно. — А... пуговицы? — менеджер кивает на пол. Джисон оборачивается. Улыбается — широко, открыто, как ни в чем не бывало. Актерская школа не прошла даром. — А, это, — он машет рукой. — Брак. Стилист сказала, нитки гнилые. Я просто вдохнул, и они разлетелись. Представляете? Менеджер хмыкает. Кажется, не верит. Но зарплата у него не за то, чтобы задавать лишние вопросы звездам. — Через пять минут ждем, — повторяет он и закрывает дверь. Шаги удаляются. Тишина. Минхо выдыхает. Медленно. Сквозь зубы. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Пиджак топорщится спереди. Джисон смотрит на него. Глаза блестят — всё еще возбужденные, но теперь с примесью досады и веселья. Он облизывает губы и тихо, почти беззвучно смеется. — Брак ниток. Я гений. Минхо поднимает кепи с пола. Надевает, низко надвигая на глаза. Подходит к Джисону. Близко. Слишком близко для коллег. Останавливается, когда их носки ботинок соприкасаются. Он наклоняется к уху Джисона. Говорит тихо, почти ласково, но с той стальной интонацией, от которой у Джисона подкашиваются колени: — Ты это начал, Джисон-а. Я закончу. Выпрямляется. Идет к выходу, поправляя пиджак на ходу. У двери оборачивается — всего на секунду. Взгляд тяжелый, обещающий. Дверь закрывается. Джисон остается один в синем полумраке. Прислоняется лбом к холодному якорю. Закрывает глаза. Считает до десяти. Потом до двадцати. Потом смотрит на часы. Три с половиной часа. Три с половиной чертовых часа. Вторая половина съемки проходит как в тумане. Минхо двигается на автомате — заученные позы, отработанные взгляды, легкий наклон головы. Фотограф доволен. Стилисты порхают вокруг с кистями и спреями. Никто не замечает, что у него все еще дрожат пальцы. Джисон держится на расстоянии. Профессионально. Ни одного лишнего прикосновения, ни одной двусмысленной улыбки. Только когда их взгляды случайно пересекаются в отражении софтбокса, Минхо видит — у него такой же голодный, загнанный взгляд. Такой же лихорадочный румянец под слоем тональника. Они играют в чужих друг другу людей еще три часа и двадцать семь минут. Последний кадр. Фотограф кричит: «Снято! Всем спасибо!» — и студия взрывается аплодисментами. Ассистенты хлопают, стилисты бросаются собирать реквизит, менеджер уже раздает указания по завтрашнему расписанию. — Переодеться? — стилистка заглядывает в глаза Минхо, держа наготове вешалку с его уличной одеждой. — Нет, — Минхо качает головой. — Устал. Дома переоденусь. Джисон ловит его взгляд через всю студию. И повторяет за ним: — Я тоже так. Поздно уже. Стилистка пожимает плечами — дело хозяйское. Напоминает только вернуть костюмы завтра утром, чистыми и отглаженными. Они выходят в коридор как есть. Минхо — в черном костюме, кепи низко надвинута на глаза, под пиджаком влажная от пота рубашка. Джисон — в синем, пиджак расстегнут, рубашка без пуговиц заправлена кое-как, на безымянном пальце все еще болтается массивное кольцо-якорь. В лифте пахнет их одеколоном и студийным спреем. — Хён, — шепчет Джисон, когда двери закрываются. — Ты в этом костюме выглядишь... — Молчи. — Я серьезно. Как капитан тонущего корабля. Очень сексуально. Минхо косится на него. В зеркале лифта они отражаются — двое в вечерних костюмах, помятые, уставшие, с темными кругами под глазами. И с таким напряжением между ними, что воздух можно резать ножом. У служебного выхода их ждет черный минивэн. Менеджер уже внутри, что-то печатает в телефоне. Водитель прогревает двигатель. Минхо забирается на заднее сиденье первым, Джисон — за ним. Дверь сдвигается с мягким электрическим жужжанием. Отрезает их от студии, от камер, от чужих глаз. В минивэне пахнет кожей и кофе. Менеджер сидит спереди, уткнувшись в планшет — проверяет расписание на завтра. Водитель молча крутит руль, из динамиков льется что-то нейтральное, инструментальное, радиостанция для бессонниц. Ночной Сеул за окном размывается в мокрые огни. Прошел дождь, пока они снимали, и асфальт блестит, отражая вывески и светофоры. Джисон садится вплотную. Ткань его синего костюма трется о черный пиджак Минхо. Шерсть о шерсть. Тихое, почти неслышное шуршание. — Хён, — шепчет Джисон, наклоняясь к его уху. Якобы сказать что-то по делу. — Тебе не жарко в этом костюме? — Нет. — А мне жарко. Пальцы Джисона ложатся на его колено. Легко. Невесомо. Как перышко. Минхо не двигается. Тогда пальцы ползут выше — по внутренней стороне бедра, медленно, дразняще. Ткань брюк натягивается. Минхо перехватывает его запястье. Резко. До хруста. Джисон закусывает губу, чтобы не пискнуть. — Больно, — выдыхает он одними губами. — А должно быть, — так же беззвучно отвечает Минхо. Но руку не отталкивает. Наоборот — прижимает ладонь Джисона к своему бедру, ведет выше, туда, где ткань уже заметно топорщится. Джисон чувствует жар под пальцами. Твердость. И то, как Минхо, не меняясь в лице, слегка подается бедрами вперед. В салоне полумрак. Огни города проносятся по лицам полосами — желтый, красный, синий. Менеджер спереди что-то бормочет в телефон, водитель перестраивается в левый ряд. Никому нет дела до заднего сиденья. Джисон поворачивает запястье в хватке Минхо, высвобождается и снова кладет ладонь — теперь уже смелее. Пальцы скользят под край пиджака, нащупывают рубашку, забираются под нее. Кожа Минхо горячая, влажная. Мышцы живота напрягаются под прикосновением. Минхо шумно выдыхает через нос. Единственный признак того, что он вообще жив, а не каменное изваяние. — Джисон, — говорит он. Тихо. Только для него. — М? — Если менеджер обернется, я тебя убью. — Не обернется. У него отчет квартальный. Джисон наклоняется ближе. Их плечи соприкасаются. Он поворачивает голову и утыкается носом в шею Минхо — туда, где под воротником пиджака бьется пульс. Вдыхает. Пахнет потом, гелем для душа и чем-то металлическим — наверное, от реквизита. Джисон прижимается губами к коже. Не целует. Просто дышит. Минхо сжимает его бедро. Сильно. До синяка. — Прекрати, — голос хриплый, сдавленный. — Сам прекрати, — Джисон улыбается в его шею. — Ты меня за бедро держишь так, будто это поручень в автобусе. — Потому что ты ведешь себя как... Договорить не успевает. Джисон прикусывает кожу над воротником. Легонько. Но Минхо дергается, как от удара током. Его рука с бедра Джисона перемещается выше, на затылок, вжимает лицо Джисона в свою шею сильнее. — Блять, — вырывается у Минхо. Тихо. Почти беззвучно. Впереди менеджер заканчивает разговор и поворачивается вполоборота: — Ребята, завтра подъем в шесть. Стилист просила не мыть голову на ночь, укладку сохранить для утреннего... Он замолкает. Всматривается в полумрак заднего сиденья. Джисон уже отодвинулся. Сидит, привалившись к окну, с самым невинным выражением лица. Минхо смотрит в телефон, хотя экран даже не включен. — Уснул, кажется, — говорит Джисон, кивая на Минхо. — Устал. Съемка тяжелая была. — А, ну да, — менеджер кивает. — Ладно, отдыхайте. До дома минут пятнадцать. Он отворачивается. Пятнадцать минут. Минхо считает про себя. Пятнадцать минут ада. Джисон выжидает ровно тридцать секунд. Потом его рука возвращается. На этот раз он не церемонится — ладонь ложится прямо на ширинку Минхо, сжимает сквозь ткань. Минхо втягивает воздух сквозь зубы. Так резко, что водитель косится в зеркало заднего вида. — Всё в порядке? — спрашивает водитель. — Кондиционер, — отвечает Минхо. Голос ровный. Почти. — Дует сильно. Водитель кивает и прибавляет температуру. В салоне становится еще душнее. Джисон не убирает руку. Ведет пальцами по контуру, обрисовывает форму, надавливает — и Минхо чувствует, как последние остатки самоконтроля осыпаются песком. Он накрывает ладонь Джисона своей и прижимает еще сильнее. Бедра сами подаются навстречу. Их лица снова близко. Дыхание смешивается. Огни за окном — красный, желтый, зеленый — красят кожу Джисона в неоновые оттенки. Минхо смотрит на его губы. Припухшие, искусанные. И ломается. Он целует его. Быстро. Жадно. Без нежности — только голод. Язык проталкивается внутрь, и Джисон стонет — тихо, в самое нёбо Минхо. Рука Джисона на его паху сжимается, и Минхо кусает его за нижнюю губу в ответ. Они целуются в темноте заднего сиденья, пока за окном проплывает ночной Сеул. Мокрые крыши, неоновые кресты аптек, светофоры, размытые дождем. Салон микроавтобуса наполняется влажными звуками, которые тонут в шуме колес по мокрому асфальту. Джисон тянет молнию на джинсах Минхо вниз. Медленно. Звук кажется оглушительным. Минхо перехватывает его руку, останавливает. Смотрит в глаза. — Не здесь, — шепчет. — Слишком тесно. Слишком быстро закончится. — Мне плевать. — Мне нет. Минхо отстраняется. Поправляет куртку. Смотрит в окно, тяжело дыша. Джисон видит, как вздымается его грудь, как ходят желваки. И убирает руку. Нехотя. Медленно. — Осталось пять минут, — говорит Джисон. — Я знаю. Машина сворачивает в подземный паркинг жилого комплекса. Шлагбаум поднимается, фары выхватывают из темноты бетонные колонны и ряды припаркованных машин. Водитель тормозит у лифтового холла. — Спасибо за работу, — бросает менеджер, уже выбираясь наружу. — До завтра. Кофе сами себе сварите, у меня совещание в восемь. Дверь минивэна отъезжает в сторону. Свежий воздух подземного паркинга — холодный, пахнущий бензином и сырым бетоном — врывается в салон. Джисон выходит первым, потягивается, хрустит шеей. Минхо — за ним, поправляя пиджак так, чтобы прикрыть очевидное. Они идут к лифтам. Молча. Расстояние между ними — ровно полметра. Достаточно, чтобы никто не подумал лишнего. Недостаточно, чтобы остыть. Менеджер сворачивает к лестнице — ему на третий этаж, в офисную часть. Машет рукой. — Спокойной ночи, ребята. — Спокойной, — хором отвечают они. Двери лифта открываются. Они заходят внутрь. Зеркальная кабина, холодный свет, камера в углу под потолком. Двери закрываются. Минхо смотрит на цифры этажей. Джисон смотрит на Минхо в отражении зеркала. Тишина густая, вязкая. Гул тросов в шахте. Джисон делает шаг в сторону. Еще один. Встает рядом, плечом к плечу. — Хён, — шепчет он. — Что? — Минхо не оборачивается. — Посмотри на меня. Минхо поворачивает голову. Медленно. Их взгляды встречаются в зеркале. Глаза у Минхо темные, почти черные, с расширенными зрачками. Губы сжаты в тонкую линию. — Камера, — говорит Минхо. Одно слово. Напоминание. — Плевать. Джисон разворачивается к нему. Кладет ладони на грудь, сжимает ткань пиджака. Встает на носочки и целует — коротко, требовательно. Минхо не отвечает. Стоит столбом. Лифт едет. Этаж 5. Этаж 6. — Я же сказал — не здесь, — голос Минхо срывается на хрип. Руки сами ложатся на талию Джисона. — Там камера. Там... — Тогда зачем держишь? Действительно. Минхо смотрит на свои руки, вцепившиеся в чужую талию, и усмехается — коротко, зло, на самого себя. Этаж 7. Этаж 8. Он резко разворачивает Джисона и впечатывает спиной в зеркальную стену. Тот охает, но звук тонет в гуле лифта. Минхо нависает над ним — не целует, просто смотрит. Дышит тяжело, рвано. Их бедра соприкасаются. — Ты хоть понимаешь, что творишь? — шепчет Минхо. — Понимаю. — Весь день. С самого утра. На съемке. В машине. Сейчас. — И что? Минхо наклоняется к его уху. Губы почти касаются кожи. — Дверь квартиры, — выдыхает он. — Как только она закроется, Джисон-а. Как только она закроется. Лифт звенит. Этаж 12. Двери открываются. Минхо отстраняется мгновенно. Поправляет пиджак. Выходит в коридор — ровный, спокойный, будто последних тридцати секунд не было. Джисон выходит за ним на ватных ногах. Коридор пустой. Длинный, серый, с рядами одинаковых дверей. Их шаги тонут в ковровом покрытии. Вот она — дверь. Минхо достает ключ-карту. Прикладывает к замку. Зеленый огонек. Щелчок. Он открывает дверь и отступает на полшага. — Заходи. Джисон переступает порог. Внутри темно, пахнет деревом и кондиционером. Он делает два шага вглубь прихожей и слышит, как за спиной закрывается дверь. Щелчок замка. Тишина. Джисон оборачивается. В прихожей темно. Только узкая полоска света из-под двери ванной, которую забыли выключить утром. Желтая, теплая. Минхо стоит у двери и смотрит на Джисона — тот замер в двух шагах, спиной к зеркалу, плечи напряжены. Пиджак Минхо летит на пол. Следом — пиджак Джисона, который тот стягивает сам, не дожидаясь команды. Ткань шуршит, падает мягко, невесомо. Они не включают свет. Им не нужен свет. — Иди сюда, — говорит Минхо. Джисон делает шаг. Еще один. Оказывается вплотную. Минхо берет его за подбородок — не грубо, но властно. Заставляет поднять голову. Смотрит в глаза. В полумраке зрачки Джисона — две черные луны. — Ты весь день, — голос Минхо тихий, вкрадчивый. — Весь чертов день, Джисон-а. На съемке. На моих коленях. В машине. В лифте. — И что? — Джисон пытается улыбнуться, но губы дрожат. — Тебе не понравилось? — Понравилось. Слишком. Минхо наклоняется и целует его. На этот раз — медленно. Не так, как в студии или в минивэне. Обстоятельно. С расстановкой. Его язык скользит по нижней губе Джисона, раздвигает, проникает внутрь. Джисон стонет и подается вперед, но Минхо кладет ладонь ему на грудь. Останавливает. — Не спеши. — Хён... — Я сказал — не спеши. Рука Минхо скользит по рубашке Джисона. Той самой, с оторванными пуговицами. Ткань все еще влажная после студии. Пальцы нащупывают край, тянут вверх, выправляя из брюк. Джисон дышит часто, поверхностно. Стоит смирно, позволяя себя раздевать. Минхо расстегивает оставшиеся пуговицы. Одну за другой. Медленно. Методично. Словно у них впереди вечность, а не несколько часов до подъема в шесть утра. Рубашка распахивается, открывая грудь — влажную, с выступающими ребрами, с темными сосками, сжавшимися от прохлады квартиры и возбуждения. — Помнишь, — Минхо ведет кончиками пальцев по ключицам Джисона, — как ты сел на мои колени? Джисон сглатывает. Кивает. — И как ты дышал мне в шею? Еще кивок. — И как ты облизал мою ладонь? Джисон закусывает губу. Минхо улыбается — коротко, хищно. И наклоняется к его груди. Губы касаются кожи над сердцем. Джисон всхлипывает. Пальцы вцепляются в плечи Минхо. — Я все помню, — шепчет Минхо в его кожу. — Каждую мелочь. Каждый раз, когда ты провоцировал меня при всех. Он ведет языком по грудине вниз. Джисон выгибается, запрокидывая голову. Затылок стукается о зеркало. Звук гулкий, глухой. Минхо поднимает взгляд. — Больно? — Нет. Продолжай. Минхо опускается на колени. Прямо в прихожей, на жесткий пол. Его пальцы ложатся на пряжку ремня Джисона. Расстегивают. Медленно. С тем же мучительным терпением, с каким он делает все сегодня. — Ты в машине, — говорит Минхо, вытягивая ремень из шлевок, — залез рукой под мой пиджак. Ремень падает на пол. — А потом — под рубашку. Пуговица на брюках Джисона поддается. — А потом — ниже. Молния. Звук кажется оглушительным в тишине квартиры. Джисон дышит так, будто пробежал марафон. Его пальцы в волосах Минхо сжимаются. — Я хотел тебя прямо там, — выдыхает он. — Я знаю. Минхо стягивает брюки с бедер Джисона. Ткань шуршит, падает к щиколоткам. Остается только тонкий хлопок боксеров, который уже ничего не скрывает. Минхо смотрит снизу вверх. Джисон — сверху вниз. Их взгляды встречаются. — Я тоже хотел, — говорит Минхо. Просто. Без игры. Он поднимается. Берет лицо Джисона в ладони. Целует — долго, глубоко, выпивая дыхание. Джисон тянется к его ремню, но Минхо перехватывает запястья. — Нет. — Но... — Ты весь день делал, что хотел. Теперь моя очередь. Он разворачивает Джисона лицом к зеркалу. Тот упирается ладонями в стекло. В отражении — двое. Один почти раздет, волосы растрепаны, глаза дикие. Второй — все еще в брюках и рубашке, только пиджак валяется у двери. Контраст режет по нервам. Минхо встает за спиной. Близко. Так близко, что Джисон чувствует жар его тела и твердость, упирающуюся в поясницу. Руки Минхо ложатся на бедра Джисона. Сжимают. — Смотри, — шепчет он на ухо. — Смотри на нас. Джисон смотрит. В зеркале Минхо склоняется к его шее. Губы касаются позвонков. Язык рисует влажную дорожку вниз, к плечу. Джисон стонет и зажмуривается. — Я сказал — смотри. Джисон открывает глаза. В отражении Минхо смотрит на него — тяжело, темно, обладающе. Его рука скользит по животу Джисона вниз, пальцы зацепляют резинку боксеров. — Ты в студии, — Минхо тянет ткань вниз, — сел на мои колени. Боксеры падают. Джисон остается полностью обнаженным. В зеркале он видит себя — возбужденного, уязвимого, с приоткрытыми губами. И Минхо за спиной — одетого, собранного, контролирующего все. — Ты в машине, — Минхо расстегивает свои брюки одной рукой, вторая все еще лежит на бедре Джисона, — трогал меня. Звук расстегиваемой молнии. Шелест ткани. Джисон видит в отражении, как Минхо освобождает себя. Не смотрит туда — только на лицо Джисона в зеркале. — Ты в лифте, — Минхо прижимается ближе, и Джисон чувствует его — горячего, твердого, скользящего между бедер, — целовал меня под камерой. — Хён, пожалуйста... — Что — пожалуйста? — Я больше не могу. Минхо усмехается. Теплое дыхание щекочет ухо. — Можешь. Ты весь день мог. И сейчас сможешь. — Стой так, — говорит Минхо. — Не двигайся. Он отходит на шаг. Джисон слышит, как открывается ящик тумбы в прихожей. Шуршание. Щелчок крышки. Минхо возвращается, и Джисон чувствует его тепло за спиной — ближе, чем раньше. — Раздвинь ноги. Джисон подчиняется. Ладони скользят по зеркалу, оставляя влажные следы. Он смотрит в отражение и видит, как Минхо выдавливает смазку на пальцы. Прозрачную, густую. Растирает между ладонями, согревая. — Ты весь день провоцировал меня, — голос Минхо низкий, вкрадчивый. — А теперь будешь стоять и ждать. Сколько я скажу. Первое прикосновение — холодное, скользкое. Джисон вздрагивает и закусывает губу. Пальцы Минхо кружат снаружи, надавливают, но не входят. Дразнят. Джисон подается бедрами назад, но Минхо убирает руку. — Я сказал — ждать. — Хён... — Тихо. Палец входит медленно. Один. По первую фалангу. Джисон выдыхает и роняет голову, утыкаясь лбом в прохладное зеркало. В отражении Минхо смотрит на него — сосредоточенно, внимательно. Следит за реакцией. — Дыши, — командует он. Джисон дышит. Медленно. Глубоко. Чувствует, как мышцы привыкают, расслабляются, впускают глубже. Палец Минхо двигается внутри — осторожно, размеренно, растягивая. — Хорошо, — шепчет Минхо. — Еще. Второй палец. Джисон стонет — громче, чем собирался. В отражении его лицо искажается, рот приоткрыт, глаза зажмурены. Минхо двигает пальцами внутри, разводит их, растягивает. Медленно. Мучительно медленно. — Смотри на меня, — говорит Минхо. Джисон открывает глаза. В зеркале их взгляды встречаются. У Минхо зрачки расширены, губы сжаты, на лбу испарина. Он тоже на пределе. Тоже ждал весь день. — Ты в порядке? — Да. Еще. Пожалуйста. Третий палец входит тяжелее. Джисон всхлипывает и вцепляется в зеркало, оставляя на стекле размытые отпечатки. Минхо замирает, дает привыкнуть. Его свободная рука ложится на поясницу Джисона, гладит успокаивающе. — Тише, — шепчет он. — Тише. Я здесь. Джисон кивает. Дышит. Чувствует, как внутри все расслабляется, принимает. Минхо двигает пальцами — теперь глубже, увереннее, находя ритм. Джисон стонет в голос, уже не сдерживаясь. В квартире пусто. Никто не услышит. — Хён, — голос срывается. — Я готов. Пожалуйста. Минхо медленно вынимает пальцы. Джисон чувствует пустоту и тут же — как Минхо пристраивается сзади. Горячий. Твердый. Скользкий от смазки. — Смотри в зеркало, — говорит Минхо. — Не отводи взгляд. Он толкается внутрь. Медленно. Неумолимо. Джисон вскрикивает и вцепляется в зеркало, оставляя на стекле влажные следы пальцев. В отражении его лицо искажается — не от боли, от остроты ощущений. Слишком много. Слишком долго ждал. Минхо замирает, давая привыкнуть. Его лоб упирается в затылок Джисона. Дышит тяжело, рвано. Пальцы на бедрах дрожат. — Ты в порядке? — шепот. — Да. Двигайся. Пожалуйста. Минхо двигается. Сначала медленно, размеренно — в такт своему пульсу, который грохочет в ушах. Джисон стонет, утыкаясь лбом в прохладное стекло. Его пальцы скользят по зеркальной поверхности, оставляя разводы. — Громче, — шепчет Минхо. — Здесь можно. Никто не услышит. И Джисон отпускает себя. Стоны, всхлипы, обрывки имени — все то, что копилось целый день, вырывается наружу. Минхо двигается быстрее, жестче, вколачивая его в зеркало. Одна рука с бедра перемещается на горло Джисона — не давит, просто держит, фиксирует. — Ты мой, — выдыхает Минхо в его затылок. Не признание. Констатация факта. — Твой, — эхом отзывается Джисон. Они двигаются в одном ритме. Зеркало запотевает от дыхания. В прихожей жарко, душно, пахнет ими — потом, остатками студийного спрея, тонким одеколоном Минхо, который еще держится на запястьях. Джисон тянется вниз, к себе, но Минхо перехватывает его руку. — Нет. — Хён, я сейчас... — Подожди. Со мной. И Джисон ждет. Закусывает губу до металлического привкуса. Чувствует, как Минхо внутри него двигается все быстрее, сбивчивее, теряя ритм. Его дыхание срывается на хрип. Пальцы на горле сжимаются чуть сильнее. — Сейчас, — выдыхает Минхо. — Давай. И Джисон кончает — сильно, с всхлипом, оставляя на зеркале мутные потеки. Его тело содрогается в руках Минхо, и тот следует за ним через несколько секунд — глухо стонет, утыкаясь лбом в мокрый затылок, и замирает. Тишина. Только их дыхание — рваное, громкое, на двоих. И гул кондиционера где-то в глубине квартиры. Минхо медленно выходит. Джисон морщится, но молчит. Ноги держат с трудом. Минхо разворачивает его к себе, берет лицо в ладони, целует в лоб. Нежно. Контраст с тем, что было минуту назад, почти болезненный. — В душ, — говорит он. Не вопрос. Джисон кивает. Сил на слова нет. Они идут в ванную, оставляя одежду на полу прихожей. Минхо включает воду, настраивает температуру. Джисон стоит, прислонившись к стене, и смотрит, как вода стекает по его спине. Минхо без одежды выглядит иначе — не так, как на сцене или в студии. Уязвимее. Мышцы расслаблены, плечи опущены. Обычный уставший человек в конце долгого дня. — Иди сюда, — Минхо протягивает руку. Джисон заходит под воду. Горячие струи бьют по коже, смывая пот, спрей, остатки макияжа. Минхо набирает гель в ладони, растирает, намыливает плечи Джисона. Движения медленные, бережные. Так моют не любовников — раненых. — Завтра опять притворяться, — говорит Джисон. Голос глухой, усталый. — Знаю. — И послезавтра. И через неделю. — Знаю. Минхо смывает пену с его спины. Разворачивает к себе. Смотрит в глаза. Капли воды на ресницах, губы припухшие, на шее краснеет след от его пальцев. Завтра придется замазывать тональником. — Но сейчас, — Минхо говорит тихо, — здесь. Только мы. Джисон кивает. Утыкается лбом в его плечо. Стоят под водой молча, пока она не начинает остывать. Потом — полотенца, чистые футболки, которые пахнут кондиционером для белья. Минхо стелет постель, пока Джисон сидит на краю ванны и сушит волосы полотенцем. Движения вялые, сонные. — Ложись, — Минхо откидывает одеяло. Джисон забирается в кровать. Простыни прохладные, хрустящие. Подушка пахнет Минхо — его шампунем, его кожей. Джисон зарывается носом в ткань и закрывает глаза. Матрас прогибается под весом Минхо. Тот ложится рядом, на спину, смотрит в потолок. Молчит. Джисон придвигается ближе, кладет голову на его плечо. Рука Минхо ложится на его спину, прижимает к себе. Сильно. Слишком сильно — так, будто боится, что утром Джисона здесь не будет. Но Джисон будет. Он всегда есть. Он утыкается носом в ключицу Минхо. Вдыхает. Тепло. Безопасно. Веки тяжелеют. — Хён, — шепчет он уже на грани сна. — М? — Ничего. Просто... хён. Минхо не отвечает. Только гладит большим пальцем его позвоночник — вверх-вниз, успокаивающе. В комнате темно. За окном — ночной Сеул, который никогда не спит. Где-то далеко сирена скорой. Шум машин на мокром асфальте. Гул города, который не знает о них. Джисон засыпает. Его дыхание выравнивается, становится глубоким, размеренным. Губы приоткрыты, ресницы подрагивают во сне. Минхо смотрит в потолок и считает трещины на побелке. Завтра подъем в шесть. Завтра снова студия, камеры, «держи ракурс», «ближе», «не смотрите так». Завтра они снова будут коллегами, которые случайно касаются плечами в лифте. Завтра он снова будет сжимать челюсти, когда Джисон начнет свои провокации. Но это завтра. А сейчас — тепло чужого тела под боком. Размеренное дыхание. Пальцы, которые даже во сне цепляются за его футболку. Минхо поворачивает голову и касается губами макушки Джисона. Легко. Почти невесомо. — Спи, — шепчет он в темноту. — Я здесь. И закрывает глаза. Через пять минут он тоже засыпает — впервые за день отпуская контроль. Рука на спине Джисона так и остается лежать, прижимая к себе. Слишком крепко. Слишком собственнически. Но сейчас можно. Сейчас — их время.