Точка невозврата

«...if you love me, you might have to kill me...» — Fauves, «Ends of Me» --- Часть первая. Драко Полгода. Сто восемьдесят три дня. Я считал каждый. С тех пор как она исчезла из Хогвартса с Поттером и Уизли, с тех пор как я стоял в Астрономической башне с дрожащей палочкой и Меткой, горящей на руке, с тех пор как мир окончательно раскололся на «до» и «после» — я не видел её. Только слышал. Обрывки разговоров Пожирателей, хваставшихся налётами. Шёпот матери о том, что Орден скрывается где-то в горах. Слухи, что Грейнджер ранена, что её видели с рыжим Уизли, что они теперь вместе — воюют и спят в одной палатке, как грёбаные герои романа. Последнее сводило меня с ума. Я нашёл их убежище случайно — или не случайно, чёрт разбери. Я выслеживал одного из членов Ордена по приказу Тёмного Лорда, аппарировал по следу и оказался у старого каменного коттеджа, спрятанного в холмах Уэльса. Фиделиус не дал бы мне войти, но я не собирался входить. Я стоял в лесу, на границе чар, и смотрел на освещённое окно. Она была там. Я знал это. Чувствовал кожей, костями, каждым ебучим нервом, который не сгорел за эти полгода. Я должен был уйти. Должен был доложить. Но вместо этого я стоял, как вкопанный, и смотрел на её тень за занавеской. А потом она вышла. Одна. В темноту. Подышать, наверное. Или просто потому, что почувствовала меня — так же, как я всегда чувствовал её. Она была в старом свитере, слишком большом для неё (чей свитер, чей, блядь, свитер?!), с растрёпанными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбились пряди. Она похудела. Под глазами залегли тени. Но всё равно была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Я шагнул из-за деревьев. Она замерла. Её палочка взлетела в руке, направленная мне в грудь. — Малфой. Голос — сталь, лёд, война. Но под ним — дрожь. Едва заметная. Только для того, кто знал её так, как я. — Грейнджер, — я поднял руки, показывая, что безоружен. — Не стреляй. Я один. — Зачем ты здесь? — она не опускала палочку. — Как ты нашёл это место? — Случайно. Или судьба. Выбирай, что больше нравится. — Я не верю в судьбу. — А зря. Она, кажется, верит в нас. Она смотрела на меня, и в лунном свете её глаза казались почти чёрными. Полгода. Полгода я не видел этих глаз. Полгода я просыпался в холодном поту, пытаясь вспомнить их цвет. — Уходи, — сказала она. — Если кто-то увидит тебя здесь... — То что? Убьют? — я сделал шаг к ней. Она не отступила. — Я и так мёртв, Грейнджер. Каждый день с тех пор, как ты исчезла. — Не драматизируй. — Я не драматизирую, — я сделал ещё шаг. Теперь между нами было меньше метра. — Я сходил с ума. Полгода. Ты хоть представляешь, каково это — знать, что ты где-то там, с ним, и не иметь возможности даже увидеть тебя? — С кем — «с ним»? — С Уизли, — выплюнул я, и имя обожгло язык кислотой. — Все говорят, что вы вместе. Что вы спите в одной палатке. Что он утешает тебя после боёв. Она опустила палочку. Не убрала — просто опустила. — Рон? Мы друзья. Он мой друг, Драко. Ничего больше. — Но свитер его, — я кивнул на её грудь, и что-то тёмное, горячее поднялось внутри. — Ты носишь его вещи. Спишь в его свитере. Пахнешь им. — Мой был в стирке, — сказала она. — Это ничего не значит. — Для тебя — может быть. Для меня — всё. Я шагнул вплотную. Она не отступила. Я чувствовал жар её тела, запах — дым, лес, что-то цветочное от шампуня, и под всем этим — она. Моя Грейнджер. Моя катастрофа. — Я скучал по тебе, — сказал я, и голос дрогнул против воли. — Я, блядь, скучал по тебе так, что не мог дышать. Я ненавидел тебя за то, что ты ушла. Я ненавидел себя за то, что не пошёл за тобой. Я ненавидел Уизли за то, что он рядом с тобой, а я — нет. — Драко... — Дай мне закончить, — я взял её лицо в ладони. Грубо, сильно, заставляя смотреть мне в глаза. — Я пришёл сюда не для того, чтобы шпионить. Не для того, чтобы навредить. Я пришёл, потому что не мог больше. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы раз. Чтобы убедиться, что ты жива. — Я жива, — прошептала она. — Как видишь. — Вижу, — мой большой палец провёл по её скуле. Кожа была холодной от ночного воздуха, но под ней — тепло, жизнь. — Ты похудела. Ты ешь вообще? — Война не способствует аппетиту. — Ты всё ещё моя? — спросил я, и вопрос вырвался раньше, чем я успел его остановить. — После всего? После того, что я стал? После Метки? После того, что моя семья сделала? Ты всё ещё моя, Грейнджер? Или я потерял тебя навсегда? Она смотрела на меня. Долго. В лунном свете её глаза блестели — не от слёз, от чего-то другого. — Ты не потерял меня, — сказала она наконец, и голос её был тихим, усталым, честным. — Я пыталась. Я пыталась забыть тебя. Убедить себя, что ты враг. Что то, что между нами, было ошибкой. Но каждую ночь я закрываю глаза и вижу тебя. Каждую ночь я просыпаюсь от того, что зову тебя во сне. Я ненавижу это. Я ненавижу тебя за это. Но ты всё ещё мой. И я всё ещё твоя. Я поцеловал её. Это не было нежно. Не было осторожно. Это было наказание, искупление, полгода голода в одном прикосновении. Её губы были холодными, но быстро согрелись под моими, отвечая с той же жадностью. Она вцепилась в мои плечи, притягивая ближе, и я застонал ей в рот, впечатывая её спиной в холодную каменную стену коттеджа. — Ты моя, — прорычал я, отрываясь от её губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее. Она пахла дымом и чем-то своим, родным, и я хотел выпить этот запах, захлебнуться им. — Ты, блядь, моя. Не его. Не Уизли. Моя. — Твоя, — выдохнула она, запрокидывая голову, подставляя горло. — Всегда была твоей. Это и бесит. Мои руки скользнули под свитер — чужой, Уизли, — и я на секунду замер, чувствуя, как ярость смешивается с желанием. Я хотел сорвать его, сжечь, разорвать в клочья. Вместо этого я сжал её грудь через тонкую ткань лифчика, и она ахнула, выгибаясь навстречу. Её кожа была горячей, гладкой, и я чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, неровно, в унисон с моим. — Тише, — прошептал я ей в ухо, и моё дыхание было горячим, прерывистым. — Там твои друзья. Услышат. — Плевать, — она дёрнула мою рубашку, и пуговицы посыпались на землю, стуча по камням. Её ладони легли на мою грудь, ногти царапнули кожу, и я зашипел от удовольствия, смешанного с болью. — Ты хочешь, чтобы они знали, что ты стонешь под Пожирателем смерти? — спросил я, и мой голос был тёмным, опасным, но в нём сквозило что-то ещё — отчаяние, может быть, или мольба. Она посмотрела на меня. В её глазах плясали отблески луны. — Я хочу, чтобы ты заткнулся и продолжил. Я подчинился. Мои руки скользнули вниз, расстёгивая её джинсы. Она сделала то же с моими — быстро, умело, как будто и не было этих полугода. Как будто мы снова в Выручай-комнате, и нет никакой войны, никаких сторон, никакой Метки, которая сейчас горела на моей руке, прижатой к её обнажённому бедру. Я развернул её лицом к стене. Холодный камень под её ладонями, её спина, выгнутая навстречу, её дыхание — частое, рваное. Я вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула — коротко, сдавленно. Я зажал ей рот ладонью, чувствуя, как её губы раскрываются, как зубы впиваются в мою кожу — сильно, до крови. Боль пронзила руку, но только усилила удовольствие, которое нарастало с каждым движением. — Блядь, — прошипел я, но руку не убрал. — Тише. Ты хочешь, чтобы сюда сбежался весь Орден? Она что-то промычала в мою ладонь — то ли проклятие, то ли моё имя, — и двинула бёдрами назад, насаживаясь глубже. Я зарычал и ускорился. Это было грубо. Животно. Так, как никогда раньше — даже в наши самые тёмные моменты. Её тело подо мной, её стоны в моей ладони, её пальцы, скользящие по камню. Я чувствовал каждый изгиб, каждую дрожь, каждый вздох. Её волосы выбились из пучка и щекотали моё лицо, пахли дымом и чем-то цветочным. Я уткнулся носом в её затылок, вдыхая этот запах, и двигался быстрее, жёстче, не сдерживаясь. — Скажи, что ты моя, — прохрипел я, убирая руку с её рта. — Твоя, — выдохнула она, и голос сорвался. — Только твоя. Всегда. — А Уизли? — Никто. Просто друг. Клянусь. Я ускорился, вбиваясь в неё с силой, от которой её ладони скользили по камню. Она кусала губы, чтобы не кричать, и я чувствовал, как её тело напрягается, дрожит, приближается к краю. Моя рука скользнула вперёд, туда, где она хотела её больше всего, и я почувствовал, как она сжалась вокруг меня, как её дыхание сбилось окончательно. — Смотри на меня, — приказал я. — Когда кончишь, смотри на меня. Она повернула голову через плечо, и я увидел её лицо — раскрасневшееся, с припухшими губами, с глазами, полными слёз и желания. Она смотрела на меня, когда её накрыло — беззвучный крик, дрожь во всём теле, пальцы, впивающиеся в мои бёдра. Я последовал за ней через несколько секунд, уткнувшись лбом в её затылок, кусая её плечо, чтобы не заорать на весь этот чёртов Уэльс. Мы стояли так, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Холодный ветер лизал разгорячённую кожу. Её спина под моей грудью вздымалась и опускалась, и я чувствовал, как её сердце колотится — быстро, сильно. Где-то в доме зажегся свет — кто-то проснулся. — Тебе нужно уходить, — прошептала она, но не пошевелилась. — Знаю. — Если тебя увидят... — Знаю, — я поцеловал её в плечо, туда, где только что оставил след от укуса. Кожа была солёной на вкус. — Я приду снова. — Не надо. Это опасно. — Мне плевать, — я развернул её к себе лицом, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Я приду снова. Через неделю. Или через месяц. Когда смогу. И ты будешь ждать. Потому что ты моя. И я твой. И мы, блядь, разберёмся с этой войной, а потом — с нами. Поняла? Она смотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала. Просто смотрела. — Поняла. Я поцеловал её — последний раз, быстро, жёстко. Потом отпустил, поднял с земли палочку, поправил одежду. — Береги себя, Грейнджер. — Ты тоже, Малфой. Я аппарировал в лес, в темноту, в войну. Но впервые за полгода я чувствовал себя живым. --- Часть вторая. Гермиона Я вышла на улицу, потому что не могла дышать. В коттедже было тесно, душно, пахло мужским потом, дешёвым чаем и страхом. Гарри с Роном спорили о чём-то вполголоса на кухне — очередной план, очередная безнадёжная попытка найти крестражи. Я должна была быть там, с ними, но вместо этого стояла на крыльце, кутаясь в старый свитер Рона (мой был в стирке, только его и нашла), и смотрела в тёмный лес. Полгода. Полгода мы в бегах. Полгода я не видел его. Драко Малфой. Имя, которое я запретила себе произносить даже мысленно. Потому что если я позволю себе думать о нём, я сломаюсь. А я не имела права ломаться — не сейчас, не когда всё висело на волоске. Но сегодня луна была полной, и ветер пах осенью, и я вспомнила, как он смотрел на меня в Выручай-комнате перед тем, как я ушла. Как его пальцы дрожали, когда он касался моего лица. Как он сказал: «Я не хочу, чтобы ты уходила». А я всё равно ушла. Потому что должна была. Потому что Поттер и Уизли ждали. Потому что война. Я закрыла глаза и вдохнула холодный воздух. А когда открыла — он стоял передо мной. Я не закричала только потому, что война научила меня не кричать. Палочка сама прыгнула в руку, нацелилась ему в грудь. Он поднял руки — медленно, показывая пустые ладони. — Грейнджер. Не стреляй. Я один. Голос. Его голос. Чуть глубже, чем я помнила, с хрипотцой, которой не было раньше. Он похудел. Под глазами залегли такие же тени, как у меня. Светлые волосы отросли, падали на лоб небрежно, и он выглядел... старше. Опаснее. И всё таким же невыносимо красивым, что у меня свело живот. — Зачем ты здесь? Как ты нашёл это место? — Случайно. Или судьба. Выбирай, что больше нравится. — Я не верю в судьбу. — А зря. Она, кажется, верит в нас. Я смотрела на него и ненавидела себя за то, что не могу отвести взгляд. Полгода. Полгода я убеждала себя, что он — враг. Что он выбрал свою сторону. Что то, что было между нами, — ошибка, слабость, подростковая дурь. Но сейчас он стоял в двух шагах, и всё летело к чёрту. — Уходи, — сказала я, но голос дрогнул. — Если кто-то увидит тебя здесь... — То что? Убьют? — он шагнул ближе. Я не отступила. — Я и так мёртв, Грейнджер. Каждый день с тех пор, как ты исчезла. — Не драматизируй. — Я не драматизирую, — ещё шаг. Теперь между нами было меньше метра. — Я сходил с ума. Полгода. Ты хоть представляешь, каково это — знать, что ты где-то там, с ним, и не иметь возможности даже увидеть тебя? — С кем — «с ним»? — С Уизли, — он выплюнул имя, как яд. — Все говорят, что вы вместе. Что вы спите в одной палатке. Что он утешает тебя после боёв. Я почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, острое. Ревность? Он ревновал? После всего, что было, после полугода молчания, он стоял тут и ревновал меня к Рону? — Рон? — я покачала головой. — Мы друзья. Он мой друг, Драко. Ничего больше. — Но свитер его, — он кивнул на мою грудь, и его глаза потемнели. — Ты носишь его вещи. Спишь в его свитере. Пахнешь им. Я опустила взгляд. Свитер. Старый, растянутый, с выцветшим гербом «Пушек Педдл». Я схватила его в спешке, не думая. — Мой был в стирке, — сказала я. — Это ничего не значит. — Для тебя — может быть. Для меня — всё. Он шагнул вплотную. Я должна была оттолкнуть его, поднять палочку, позвать на помощь. Вместо этого я стояла, как вкопанная, и чувствовала жар его тела, запах — лес, дым, что-то острое, мужское, — и моё сердце колотилось где-то в горле. — Я скучал по тебе, — сказал он, и его голос был сломанным. — Я, блядь, скучал по тебе так, что не мог дышать. Я ненавидел тебя за то, что ты ушла. Я ненавидел себя за то, что не пошёл за тобой. Я ненавидел Уизли за то, что он рядом с тобой, а я — нет. — Драко... — Дай мне закончить, — он взял моё лицо в ладони. Грубо, сильно, заставляя смотреть ему в глаза. — Я пришёл сюда не для того, чтобы шпионить. Не для того, чтобы навредить. Я пришёл, потому что не мог больше. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы раз. Чтобы убедиться, что ты жива. — Я жива, — прошептала я. — Как видишь. — Вижу, — его большой палец провёл по моей скуле. — Ты похудела. Ты ешь вообще? — Война не способствует аппетиту. — Ты всё ещё моя? — спросил он, и в его глазах было что-то дикое, отчаянное. — После всего? После того, что я стал? После Метки? После того, что моя семья сделала? Ты всё ещё моя, Грейнджер? Или я потерял тебя навсегда? Я смотрела на него. На тени под глазами. На шрам на скуле, которого не было раньше. На губы, которые я помнила на вкус. На Метку, выглядывающую из-под рукава — череп, змея, тьма. — Ты не потерял меня, — сказала я, и голос сорвался. — Я пыталась. Я пыталась забыть тебя. Убедить себя, что ты враг. Что то, что между нами, было ошибкой. Но каждую ночь я закрываю глаза и вижу тебя. Каждую ночь я просыпаюсь от того, что зову тебя во сне. Я ненавижу это. Я ненавижу тебя за это. Но ты всё ещё мой. И я всё ещё твоя. Он поцеловал меня. Это не было нежно. Не было осторожно. Это было наказание, искупление, полгода голода в одном прикосновении. Его губы были жёсткими, требовательными, его язык — настойчивым, и я отвечала так же жадно, вцепляясь в его плечи, притягивая ближе. Он застонал мне в рот и впечатал меня спиной в холодную каменную стену коттеджа. — Ты моя, — прорычал он, отрываясь от моих губ и прокладывая дорожку поцелуев по шее. Я чувствовала его губы на своей коже — горячие, влажные, жадные. — Ты, блядь, моя. Не его. Не Уизли. Моя. — Твоя, — выдохнула я, запрокидывая голову, подставляя горло. — Всегда была твоей. Это и бесит. Его руки скользнули под свитер — чужой, Рона, — и я почувствовала, как он напрягся. Его пальцы сжали мою грудь через лифчик, и я ахнула, выгибаясь навстречу. Его прикосновения были грубыми, требовательными, и я хотела больше. Я хотела, чтобы он оставил следы, синяки, что угодно — лишь бы чувствовать его на себе, когда он уйдёт. — Тише, — прошептал он мне в ухо, и его дыхание было горячим, прерывистым. — Там твои друзья. Услышат. — Плевать, — я дёрнула его рубашку, и пуговицы посыпались на землю. Мои ладони легли на его грудь — горячую, с рельефом мышц, с бьющимся сердцем. Я провела ногтями вниз, и он зашипел, дёрнулся, но не отстранился. — Ты хочешь, чтобы они знали, что ты стонешь под Пожирателем смерти? — спросил он, и его голос был тёмным, опасным, но в нём сквозило что-то ещё — отчаяние, может быть, или мольба. Я посмотрела на него. В его глазах плясали отблески луны, и я видела там всё — голод, боль, страх, желание. Я видела себя. — Я хочу, чтобы ты заткнулся и продолжил. Он подчинился. Его руки скользнули вниз, расстёгивая мои джинсы. Я сделала то же с его — быстро, умело, как будто и не было этих полугода. Как будто мы снова в Выручай-комнате, и нет никакой войны, никаких сторон. Только он и я. Он развернул меня лицом к стене. Холодный камень обжёг ладони. Я упёрлась в него, выгнула спину, и он вошёл в меня — резко, глубоко, без подготовки. Я вскрикнула, но не от боли — от острого, почти невыносимого удовольствия. Его ладонь зажала мне рот, и я укусила его за пальцы, сильно, до крови. Солёный вкус на языке, его шипение над ухом, его бёдра, вжимающиеся в мои. — Блядь, — прошипел он, но руку не убрал. — Тише. Ты хочешь, чтобы сюда сбежался весь Орден? Я что-то промычала в его ладонь — то ли проклятие, то ли его имя, — и двинула бёдрами назад, насаживаясь глубже. Он зарычал и ускорился. Это было грубо. Животно. Так, как никогда раньше. Он брал меня у стены убежища Ордена, и мне было плевать на всё. На войну. На то, что он носит Метку. На то, что завтра мы снова будем врагами. Сейчас он был моим — его тело, его дыхание, его стоны, которые он сдерживал, кусая моё плечо. Его пальцы на моём рту, его ладонь, в которую я впивалась зубами, его запах, заполняющий лёгкие. Я чувствовала каждый толчок, каждое движение, каждую дрожь его тела, прижатого к моему. Его рука скользнула вперёд, туда, где я хотела её больше всего, и я чуть не закричала снова. Он двигался во мне, и его пальцы двигались в том же ритме, и я чувствовала, как внутри закручивается тугая спираль, готовая разорваться в любой момент. — Скажи, что ты моя, — прохрипел он, убирая руку с моего рта. — Твоя, — выдохнула я, и голос сорвался. — Только твоя. Всегда. — А Уизли? — Никто. Просто друг. Клянусь. Он ускорился, вбиваясь в меня с силой, от которой мои ладони скользили по камню. Я кусала губы, чтобы не кричать, чувствуя, как спираль сжимается всё туже. Его дыхание было горячим на моём затылке, его пальцы — настойчивыми, точными, и когда он сказал «смотри на меня», я повернула голову через плечо, и мир взорвался. Я кончила, глядя ему в глаза. Беззвучно, захлёбываясь воздухом, дрожа всем телом. Его лицо — осунувшееся, с тенью щетины, с безумными серебряными глазами — было последним, что я видела перед тем, как закрыть глаза и провалиться в эту дрожь. Он последовал за мной через несколько секунд, уткнувшись лбом в мой затылок, сжимая мои бёдра до синяков, и его стон был приглушён моим плечом. Мы стояли так, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Холодный ветер лизал разгорячённую кожу. Свитер Рона сбился, камень холодил грудь, но я не двигалась. Боялась, что если пошевелюсь, он исчезнет. Где-то в доме зажегся свет. Рон или Гарри проснулись. Пора было возвращаться. — Тебе нужно уходить, — прошептала я, но не пошевелилась. — Знаю. — Если тебя увидят... — Знаю, — он поцеловал меня в плечо, туда, где только что оставил след от укуса. — Я приду снова. — Не надо. Это опасно. — Мне плевать, — он развернул меня к себе лицом, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. В лунном свете они были серебряными, безумными, прекрасными. — Я приду снова. Через неделю. Или через месяц. Когда смогу. И ты будешь ждать. Потому что ты моя. И я твой. И мы, блядь, разберёмся с этой войной, а потом — с нами. Поняла? Я смотрела на него. На его лицо — осунувшееся, с тенью щетины, с моими следами от ногтей на шее. На его губы, которые только что были на моей коже. На Метку, темнеющую на предплечье. Он был Пожирателем смерти. Он был врагом. Он был моим. — Поняла, — сказала я. Он поцеловал меня — последний раз, быстро, жёстко. Потом отпустил, поднял с земли палочку, поправил одежду. — Береги себя, Грейнджер. — Ты тоже, Малфой. Он аппарировал. Воздух схлопнулся с тихим хлопком. Я осталась одна у стены коттеджа, в сбившемся свитере Рона, с саднящими губами и его вкусом во рту. Дверь скрипнула. Рон высунулся на крыльцо, щурясь спросонья. — Гермиона? Ты чего тут? Всё нормально? Я одёрнула свитер, провела рукой по волосам, надеясь, что в темноте он не увидит моего лица. — Всё хорошо. Просто не спалось. Иду. Я вошла в дом, прошла мимо него, не поднимая глаз. Забралась в свою постель, уткнулась лицом в подушку и только тогда позволила себе заплакать. Беззвучно. Горько. Он придёт снова. Я знала это. И я буду ждать. Потому что я не умела иначе. Конец главы