Чай с бергамотом

Она проснулась от того, что в квартире пахло тостами. Кёка лежала на боку, лениво свернувшись калачиком под тонким одеялом, и слушала, как кто-то возится на кухне. Звуки были тихими, практически беззвучными. Скрип от открывающейся дверцы шкафа, мягкий стук тарелки об столешницу. Никто из тех, кто жил с ней раньше, не умел готовить завтрак так тихо. Она села, протёрла глаза. Был выходной день - за окном ещё было серое раннее утро, когда город ещё не проснулся и птицы не щебечут. Вобщем, идиллия. —Ацуши? — позвала она негромко. Звуки на кухне замерли на секунду, а затем в дверном проёме показалась знакомая бледная макушка. Ацуши был в старой футболке, мятых домашних штанах и смотрел на Кёки своими слегка сонными глазами — хотя, судя по всему, успел нажарить хлеба и поставить чайник. — А, Кёка-тян, доброе утро! Я не разбудил? Прости. Я думал, ты еще поспишь. — Не разбудил, — ответила она. Промолчав, спросила тихо. — Что ты делаешь? — Завтрак, — он улыбнулся — той самой своей неловкой, слегка грустной улыбкой, от который у Кёки всегда становилось тепло на душе. — Тосты с маслом и джемом. И чай. Я помню, ты любишь с бергамотом. Кёка моргнула. Она не говорила ему про бергамот. Или говорила? Однажды, недели две назад, они зашли в магазин прикупить продуктов, и она просто взяла с полки упаковку чая с оранжевой этикеткой. Ацуши тогда ничего не сказал, но запомнил. Она спустила ноги с кровати. В носках было прохладно, и она на цыпочках прошлёпала на кухню. Стоял запах свежего хлеба, масла и еще чего-то — что принадлежало Ацуши. Лаванда с розмаринчиком... — Тебе помочь? — спросила она, встав рядом. — Не надо, садись. Я почти уже закончил. Но она не села. Она стояла и смотрела, как он режет хлеб — неровно, с немного толстой корочкой, а затем отправляет пласты прямиком на сковородку. Как он старательно мажет масло и размазывает ложкой клубничный джем. Руки у него были большие, но движения были всегда такими бережными... Словно он боялся сломать всё то, к чему прикасается. — Ацуши. — Мм? — Ты же ведь высыпаешься? Он замер с ножом в руке и моргнул. Потом снова улыбнулся, шире, без тени привычной грустинки. — Потихоньку, — признаётся блондин. — Но я уже привык. В приюте мы вставали ровно в шесть. А сейчас — это даже поздно. Девушка нахмурилась. Ей не нравилось, когда Ацуши говорил о приюте. Не потому, что это было страшно или грустно, а потому что в его голосе появлялась та самая интонация «Я ничтожество». Она ненавидела эту интонацию. — Иди сюда, — вдруг сказала Кёка и потянула его за рукав футболки. — Куда? — Сядь. Я сама доделаю. — Кёка-тян, да ладно, это же просто тосты, я почти... — Сядь, — повторила она. И он сел. Потому что когда Кёка говорила таким голосом, то спорить с ней было бесполезно. Она встала к плите, поджарила оставшиеся два куска, положила их на тарелку. Ей всегда нравилось делать что-то для него. Это было странное чувство — не благодарность, нет. Что-то другое. Желание, чтобы у него в жизни было что-то мирное. Просто так. Потому что так надо. Кёка поставила тарелку перед ним, села напротив, поджав под себя ноги. Ацуши смотрел на тосты, потом на неё. В его глазах было что-то, от чего в её груди защемило. — Спасибо, — проговорил он тихо. — Правда. Спасибо тебе. — За тосты? — со скептицизмом уточнила она, откусывая свой кусок. — Не только. Они ели молча. За окном наконец-то занялся настоящий день — лучи солнца пробивались сквозь занавески красивыми узорами, и на столе заплясали блики. Где-то на улице весело смеялся ребёнок. Проехала машина. Собака залаяла. Допив чай, Кёка поставила кружку на стол. — Ацуши... В следующий раз, я сама приготовлю завтрак. Чтобы ты поспал дольше. Он открыл было рот, чтобы возразить, — что-то вроде «Не нужно, я всё равно рано встаю», но поймав серьёзный взгляд, понял, что возможно, это важно для неё. — Хорошо. Договорились. Кёка кивнула, отвернула голову к окошку и улыбнулась уголками губ, едва заметно. Ацуши этого не видел. Он чувствовал. Просто чувствовал, что она не хочет сегодня оставаться одной. Помогая убирать тарелки со стола, блондин внезапно позвал её, мягким голосом. — Кёка... — Да? — Ты... Ты очень хорошая. Спасибо, что ты есть. Она замерла. Спиной к нему, с тарелкой в руках. — Дурачок, — прошептала она тихо. И пошла к раковине, чтобы он не видел её глаз. Но он всё равно всё видел. Видел слабую дрожь в её плечах. И ничего не сказав, просто подошёл сзади, почти не слышно, и осторожно накрыл её ладонь своей на ручке тарелки. Они стояли так секунды две, прежде чем Кёка фыркнула: — Отстань, я мою. — Я тебе помогаю. — Не надо. — А я всё равно. Так они и мыли потом одну тарелку, ни о чём не парясь.