Баланс

      Пазл её жизни больше не складывался.       Не сказать, что он и раньше складывался удачно, но сейчас неправильность ощущалась в разы острее. Невыносимее.       Виктория чувствовала это почти физически — острую, ноющую боль в груди, будто кто-то раз за разом пытался вбить квадратную деталь в круглое отверстие её сердца.       Которого, казалось, и вовсе не было — настолько сильно душу холодила пустота. Или же на месте кроветворного органа была крохотная, дрожащая, обратившаяся в пепел оболочка, которая уже не могла переживать такую же гамму чувств, как это бывает у других людей.       Мусор. Неправильный, неполноценный человек. Вот кем она себя ощущала.       Сегодня на алгебре они проходили пределы функций, но Вика думала о том, где предел её собственной прочности. Кажется, он уже наступил. Ведь мозг отказывался работать, а баллы за пробные тесты по единому экзамену стремительно катились вниз. Она не могла решить те задачи, которые раньше щёлкала, как орешки. Приходилось несколько раз пройтись по тексту, чтобы хотл как-то уловить суть. И ещё десяток раз, чтобы закрепить в своём сознании.       Тупая бестолочь!       Кажется, мать с отцом были правы, называя её так. Может, в её тело в самом деле вселился демон? Тогда... тогда это бы многое объяснило: её чувства в последние дни, какие-то неправильные мысли и спутанность сознания. И глубокую, всепоглощающую ненависть к самой себе, и въевшийся под самые ногти страх.       От бесконечной тревоги уже тошнило, но Виктория ничего не могла с этим поделать. Даже сегодня, в раздевалке, она перебирала вещи вжав голову в плечи. Пальцы дрожали так, что пуговица на манжете блузки никак не хотела выскальзывать из петли. Было ужасно душно и непозволительно мало места для такого количества народа. Девочки собрались несколькими разношёрстными кучками — кружками по интересам. Где-то любительницы поболтать, где-то — активистки, где-то... а где-то они.       Душно, как же душно. Кто-то разбрызгал антиперсперант, кто-то напшткался отвратительно сладкими духами. От кого-то несло потом — что не удивительно, учитывая, что физрук сегодня бесновался. Всё это в совокупности создавало такую какофонию запахов, что хотелось удавиться.       Чёртова пуговица! Чёртова блузка! Чёртова физкультура и общая раздевалка!       Лены сегодня не было — помощь её подруги вновь понадобилась на соревнованиях за честь школы. Хотелось плакать. Но больше, всё же, было желание исчезнуть.       — Сафронова, ты что, молью прикидываешься? Забейся в угол потемнее и сдохни там, — голос Дарьи разрезал воздух, как лезвие тупого ножа по доске. Хотя нет, это она преуменьшила. Нож по доске не настолько раздирал барабанные перепонки и не залезал столь глубоко под кожу.       Виктория замерла, словно натренированная собака Павлова. На спине проступил холодный пот.       Раньше Вика нашлась бы, что ответить. Раньше её выручала Лена. Но Лены здесь не было, и Вика осталась один на один со стаей. Она слышала, как Надя, подпевала Дарьи, с мерзким смешком добавила:       — Какая ещё моль? Настоящая крыса! Пригрелась возле новенькой этой, Беловой, и думает, что теперь неприкасаемая.       Вика зажмурилась. Белова. Анж. От мысли о ней в груди что-то странно перевернулось. Чувство, похожее на удар током — сначала больно, а потом разливается странное, непонятное тепло.       Анж, такая незнакомая, непонятная, но уже такая родная. Анж с её чёрными водопадами волос, очаровательной родинкой под губой и взглядом, которым она смотрела на мир, будто прицеливалась в него из винтовки.       Со всеми Анж была колючей, как тюремная проволока, так ещё и под напряжением. Легко грубила учителям, могла непечатно послать старшеклассника, если тот слишком навязчиво прижимал её к стенке. И при этом — при всём этом — с Викой она говорила так тихо, так ласково, что хотелось плакать от нежности.       «Дорогая»       В голове ановь и вновь всплывал чужой образ, чужой голос, который всё сложнее было прогнать. Вика ненавидела себя за то, что цепляется за Анж.       Виктория была никем. Пустышкой.       Дьявольским отродьем, как назвала её мать, когда Вика посмела возразить.       Бесполезной обузой — когда принесла пробник по биологии на тридцать баллов ниже обычного. Мать тогда смотрела не на неё, а сквозь неё, в пустоту, будто жалела, что родила такую никчёмную дочь. Такую бестолочь.       Домой идти не хотелось. Оставаться в школе среди этих гиен — тоже.       В шесть часов вечера, соврав матери про факультатив по русскому (и чувствуя, как от вранья горит кончик языка), Вика, немного поогулявшись по улицам, вернулась в опустевшее здание школы.       Обычно мать проверяла её местонахождение — звонила учителям, библиотекарю (ведь, чаще дочь задерживалась именно там, на занятиях с новенькой). Но, в последние недели Виктория всё чаще задерживалась за уроками, а мать, проверив раз, два и три (и больше, на самом деле) на время успокоилась. Сафронова младшая не могла быть уверенной на все сто, что именно сегодня женщина не решит позвонить в школу и узнать о несуществующих факультативах, однако, сил врать ещё больше у неё попросту не осталось.       Плевать. Плевать, на всё плевать. С последствиями она разберётся позже.       Школа практически опустела. Даже учителя предпочитали не оставаться до вечера, забирали тетрадки и журналы домой и доделывали работу уже там.       Осень, казалось, высосала из коридоров весь свет. Пахло мокрыми половицами и мелом. Вокруг стояла звенящая, космическая тишина, и впервые за неделю Вика смогла вдохнуть не на треть объёма лёгких, а полной грудью.       Она брела по второму этажу, ведя рукой по холодной стене. Шершавая краска царапала подушечки пальцев. Ей нужно было убежище. Хотя... «убежище» — сильно сказано. Скорее уголок. Укромное место, где можно просто посидеть и не изображать из себя правильную. Где её не найдут и не тронут.       Что угодно, но не клетка, сквозь прутья которой за ней будут наблюдать десятки, сотни пар назойливых глаз.       Лестница, ведущая на третий этаж. Место между пролётами. Большое окно, за которым лил дождь, и батарея, которая еле-еле дышала теплом. В разгар дня тут было куча народу — постоянные потоки то поднимались вверх, в кабинеты, то опускались вниз — к выходу или в столовую. А сейчас никого. Лишь дождь, свежесть, немного прохлады и тепла, и тишина. Просто идеально.       Вика забралась с ногами на широкий подоконник, прижалась лбом к стеклу. Поверхность обожгла холодом. Слёзы пришли сами собой — не истерика, а просто влага, бесшумно катившаяся по щекам, оставляя на коже солёные дорожки.       Какой же она была жалкой. Неправильной. Вот почему, почему она не могла быть такой же, как остальные? Быть нормальным человеком? Почему она... такая?       Трусиха. Только и умеет, что прятаться за другими. А сама из себя ничего не представляет. Даже влиться в нормальный коллектив не в состоянии. Дефектность настолько хорошо проглядывались в её поведении, жестах и манере себя держать, что была очевидной.       Виктория так глубоко нырнула в эту воронку самоистязаний, что пропустила момент, когда тишина перестала быть абсолютной.       Она услышала шаги, слишком поздно. А осознала это лишь тогда, когда тёплая, но неожиданно твёрдая ладонь легла ей на плечо. Вика крупно вздрогнула, чуть не подскочив на ноги. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Она резко обернулась, ожидая увидеть охранника или, хуже того, Дарью.       Но... это была Анж.       В полумраке лестницы её кожа казалась фарфоровой, совсем как у Белоснежки. Только принцесса эта была явно из тех типов людей, которые отравили бы злую королеву сами, так ещё и гномов бы к делу припахали.       Чёрные, вьющиеся на кончиках волосы были влажными от дождя, а в ушах тускло блестели несколько рядов маленьких серебряных серёжек.       — Эй, ты чего? — голос у Анж был взволнованный, без привычной иронии. Вика увидела, как в её почти чёрных глазах отражается жёлтый свет, то ли от коридоров из этажа выше, то ли от уличного фонаря, проглядывавшегося через огромное окно.       Вика судорожно вытерла щёки рукавом водолазки. Ткань была колючей. Она попыталась нацепить на лицо самую беззаботную улыбку, какую только могла изобразить. Но, судя по выражению Анж, ей это совсем не удалось.       — Ничего. Я просто... — голос предательски сел. — Уроки поделать. Или... найти вдохновение. Для рассказов. Тут тихо. Очень... вдохновляюще. Да.       Она отвернулась обратно к окну, надеясь, что Анж, как все нормальные люди, прочтёт этот жест как «отстань пожалуйста». Но Анж, увы и ах, «нормальным человеком» не слыла, поэтому через мгновение послышался шорох одежды.       Анжелика, не спрашивая разрешения, скинула с плеч рюкзак и ловко забралась на подоконник рядом. Села так близко, что их плечи соприкоснулись. Через тонкую ткань водолазки Вика почувствовала жар чужого тела и лёгкий запах табака — едва уловимый, смешанный с чем-то сладким, может, вишнёвым блеском для губ.       — Ты дрожишь, — осторожно произнесла Анж. И, несмотря на всю робость, это был скорее не вопрос, а констатация факта. И в этом «не вопросе» было что-то пугающе интимное.       — Замёрзла. — нервно огрызнулась Вика, сама не ожидая от себя такой резкости. Она чувствовала себя диким зверьком, загнанным в угол: не поднимала взгляда, потому что банально боялась встретиться с чужим. После мгновенной вспышки злости, наступило чувство вины. Почему она так отреагировала на подругу, которая, кажется, пришла поддержать? Нет-нет, так не должно быть, ведь... а что, если её слова ранили Анж?       Однако, та вовсе не обиделась. Даже удивительно: Анжелика всегда титанически спокойно выдерживала Викину раздражительность. Но только её.       Что было вдвойне странно, ведь, если бы кто-то позволил себе подобную грубость рядом, то, скорее всего, получил бы колкость в ответ, или — что более вероятнее — кулак в нос или скулу.       А сейчас, эта самая Ангелина Белова, которая однажды попросила Викторию называть её просто «Анж» (это будет только между нами, хорошо?), вместо того чтобы лезть с дурацкими «что случилось?», просто перехватила Викину ледяную ладонь.       Пальцы у неё были холодными, но хватка — крепкой, почти до боли в костяшках. Вика дёрнула руку на себя, инстинктивно пытаясь спрятать эту позорную, мокрую от слёз дрожь. Но Анж не отпустила. Сжала только сильнее. Но, вместе с этим, осторожно, стараясь не навредить.       — Дорогая, не нужно этого всего. Только не передо мной, — тихо произнесла Анж, и в голосе её не было ни капли привычной колючести или показной легкомысленности. Лишь усталая, взрослая нежность, которой Вика не слышала ни от кого и никогда. Сафронова замерла. Даже слёзы, кажется, остановились. — Я вижу, как ты трясёшься. Мы... можем просто посидеть. Если ты не хочешь об этом говорить. Идёт?       «Идёт?»       Почему-то, от этого слова, от чужого присутствия стало спокойнее. В душе защемило, и Виктория, всё же, расплакалась. Тихо, практически неслышимо. Лишь плечи слегка подрагивали, выдавая её с головой.       Анж молча стянула с себя пальто. Тяжёлая шерсть упала на плечи Вике, окутывая её чужим запахом. Она зажмурилась, чувствуя, как предательски защипало в носу. Пальто пахло дождём, а ещё тем самым сладким вишнёвым блеском и чуть-чуть сигаретным дымом. И ещё чем-то неуловимым. Странным, новым, и уже родным. Запах был... живым. Настоящим. Не стерильным, как в их квартире, где мать ежедневно выливает литры хлорки. Не удушливым, как в женских раздевалках во время физкультуры. Не тревожным, как, Сафронова была уверена, пахла она сама.       Виктория не призналась бы ей никогда, но она любила то, как пахла Анж. Любила то, как она ощущалась. Любила чувство безопасности и родства рядом с ней. Любила её присутствие.       Хуже того — нуждалась в нём, как утопающий в кислороде.       Виктория считала себя эгоисткой, ведь не имела права на такие чувства и мысли. Но, сейчас... она была слишком слаба и бессильна, чтобы останавливать себя, возводя новые барьеры.       Поэтому сейчас они молча сидели плечо к плечу. Анж не спешила уверять, что «всё будет хорошо», ведь не могла быть уверенной в этом наверняка.       В их ситуации, вообще, сложно было быть хоть в чём-то уверенным. Почва под ногами то и дело стремилась обвалиться.       А Анж вообще, кажется, врать Вике не могла. Вместо лжи она начала водить большим пальцем по тыльной стороне Викиной ладони. Медленно, ритмично. Шершавые подушечки пальцев очерчивали линии вен, считывая пульс. Вверх-вниз. Снова и снова. Это было мучительно приятно. Тактильно. Честно.       И... слишком интимно. От каждого движения по коже, будто пробегался разряд тока, а волоски вставали дыбом. А сердце... сердце будто щекотало. Странно, необычно. Но, почему-то, Сафроновой отчаянно не хотелось, чтобы эта пытка заканчивалась.       Вика всхлипнула один раз — судорожно, захлёбываясь воздухом — и тут же до крови прикусила губу. Странная. Какая же она была странная. Неправильная. Сломанная кукла. Не только всем вокруг, но даже самой себе омерзительная.       Но Анж, кажется, думала совершенно противоположное — даже не посмотрела на неё, лишь осторожно проводила по чужим запятьсям, рукам. Завороженно очерчивала рисунки вен, немного задержалась на линии жизни, и вновь погладила внутреннюю часть ладони. А потом чуть повернула голову и уткнулась носом в чужой висок. Её дыхание обожгло кожу.       — Виктория, — прошептала, и Вика кожей почувствовала движение её губ у своих волос. — Ты единственная во всей этой чёртовой школе, кого я не пошлю к херам собачим. Поняла? Так что прекрати думать, что ты всё портишь.       Она знает. Господи, откуда она всегда всё знает?       Вика медленно выдохнула. Плечи, которые, казалось, за месяцы окаменели в одной напряжённой позе, наконец опустились вниз. Она неосознанно склонила голову набок, касаясь щекой чуть влажной от дождя макушки Анж. Чужие волосы пахли озоном, как воздух перед грозой. Свежо и опасно. Только для неё никакой опасности не представлялось и это заставляло недоумевать и вызывало робкую улыбку одновременно.       — Я не знаю, почему мне с тобой... настолько легко, — тихо призналась Сафронова, глядя на мокрый асфальт школьного стадиона, отражающий жёлтый глаз фонаря. Дождь ещё моросил, и его капли в искусственном свете, отблесками крохотных звёздочек, падали по лужам, вызывая тихие всплески и круги на поверхности. — Ты вообще страшный человек, Анж. Ты меня иногда пугаешь своей смелостью. Тем, как ты можешь просто взять и сказать кому-то «нет». Высказать всё, что думаешь. Ты делаешь, что хочешь, и потом легко разбираешься с последствиями. Я... я так восхищаюсь тобой.       — Увы, не всё, что хочу, — послышался приглушённый шёпот. Настолько тихий, что Виктория по началу даже решила, что ей послышалось. Но через секунду, будто справившись с собой, Анж тихо рассмеялась. Смех у неё был низкий, чуть хрипловатый, идущий откуда-то из груди. Вика почувствовала эту вибрацию плечом.       — Ну, а ты — слишком хороший человек, дорогая. Слишком чудесная для этого мира. Баланс, м? — Анж слегка сжала её пальцы. — В таком случае, я буду страшной, чтобы тебя не трогали. А ты будешь чудесной, чтобы у меня была причина не разнести эту богадельню по кирпичику.       Дождь за окном окончательно стих, превратившись в белый, почти невесомый туман. Футбольное поле тонуло в чернильной темноте, и только лужи лениво поблёскивали.       Потом Анж вдруг завозилась, высвобождаясь из их уютного кокона. Холод тут же кольнул плечо, где только что было тепло её тела. Вика сжалась, поникла. Тепло, что только-только разлилось в груди, медленно качнулось, и начало остывать. Реальность лизнула холодом, не хуже яростного пламени.       Тем временем Анж спрыгнула с подоконника, подхватив рюкзак. Теперь Сафронова смотрела на неё снизу вверх, чувствуя, как внутри снова разверзается чёрная дыра. Но Анж вдруг подошла ближе. Быстро, почти стремительно. И Вика почувствовала короткое, сухое прикосновение губ к своему лбу. Чуть выше брови.       Это... не было похоже на дружеский поцелуй. Друзья ведь так не делают? Или делают? Ведь и на романтичный он не походил. Прикосновение скорее напоминало благословение. И обещание. «Ты моя, и я тебя никому не отдам».       Кажется, она даже услышала эти слова, но встретившись со взглядом чужих глаз, увидела в них лишь тихую смешинку. И тут же вспыхнула до самых корней волос.       Тепло, секунду назад покачнувшееся, вздрогнуло, распаляясь. Жар начался в точке поцелуя и волнами ушёл в живот, в пальцы ног, в кончики ушей.       Виктории вдруг стало смешно и легко. А ещё пришло странно лёгкая мысль: «Всё прекрасно. Дальше будет ещё лучше».       Похожую мантру она прочитала когда-то в дурацком паблике, но сейчас слова ощущались как абсолютная истина.       Губы дрогнули, и уголки рта поползли вверх сами собой. Просто так, без какой-либо причины. Хотя... Виктория задумалась: «нужна ли причина, когда на душе так тепло и легко»?       Анж уже сделала пару шагов вниз по лестнице, но резко остановилась. Обернулась. В свете тусклой лампы её лицо было серьёзным, но в тёмных глазах плясали черти.       — Ну, дорогая, — Анж выжидательно протянула ей руку ладонью вверх. Пальцы были бледные, с аккуратным, чуть мрачным маникюром. — Ты там идёшь, или как?       — Конечно, — Вика засмеялась. Тихо, облегчённо. Этот смех был похож на первый глоток воды после долгой жажды. Она мигом соскользнула с подоконника, едва не споткнувшись о собственный рюкзак, а потом и ноги, и вцепилась в протянутую ладонь. Чужая ладонь была узкая, но сильная. И теперь очень, очень тёплая. Анж улыбнулась, и засмеялась в ответ.       — Ну, тогда идём!