недописанное и недосказанное

«Кусачая Черепаха» сияет мягким теплым светом, звучит ярким смехом и инди-музыкой, пахнет алкоголем и дешевым парфюмом. Обычная пятница в Каледоне. Студенты занимают каждый свободный уголок, оккупируют диваны, барную стойку, сцену, веранду. Снуют туда-сюда, глупо шутят, сокрушаются над экзаменами, перемывают косточки знакомым, обсуждают будущую магистратуру. Живут жизнь, которой у Прайс никогда не было. Она переговаривается с новообретенными друзьями, пьет виски с колой, шутит не более интеллектуально чем окружающая ее «молодежь». Бегает взглядом по помещению, пытаясь выловить фигуру в светло-голубых джинсах, ушедшую несколько минут назад за новой порцией выпивки. — Это место занято? Подвыпившая тушка появляется прямо за спиной Хлои, от чего та невольно дергается. Пьяная Максин все-еще была чем-то новым и непривычным для нее. Движения становились более плавными, речь — мягкой, улыбка — слишком хитрой. За тот несчастный год после шторма в Аркадии Бей фотографка так ни разу и не напилась при Прайс, ни разу не дунула, ни разу не показала что-то кроме типичной СуперМакс™. Что и говорить о всех годах до этого. Колфилд всегда была тихоней, серой мышкой, сама себе на уме. «Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу», как говорила сама синеволосая. Поцелуи всегда украдкой, подальше от чужих глаз. На публике же — невинные прогулки под ручку, мягкие объятия, едва слышный флирт, и то, лучше попридержать все это до момента уединения в обшарпанной комнатушке одного из бесчисленного количества мотелей. Но все это было почти десяток лет назад. И даже не с этой версией их самих. Это были какие-то другие Макс и Хлоя. Или все-таки эти? Прайс до сих пор не могла разобраться. В любом случае, это было давно и неправда. Теперь правда… другая. Максин изменилась, и опредленно в лучшую сторону. Профессор Колфилд говорила то, что думала, делала то, что хотела, вела себя так, как ей нравилось. Было ли это чудесным преображением, или же просто истинная сущность повелительницы времени наконец выбралась наружу — это сказать сложно. Но Хлоя была, блять, в восторге. Ведь это именно то, чего она всегда желала для своей девушки — выбраться из скорлупы своего интроверства и зашуганности, и стать, наконец, уверенной в себе женщиной. Было лишь одно маленькое, малюсенькое, крошечное «но». Макс берега не то что путала, она их вообще не видела. За что получила новое ласковое прозвище. — Макс Фрикфилд снова с нами? Если ты про мое лицо, детка, то нет, оно не занято, — рука Прайс ловко ложится на талию, притягивая девушку к себе поближе. Лицо оказывается на уровне чужой груди, и синеволосая в очередной раз благодарит матушку-природу за сущестсвование второго пубертата, и за то как он преобразил некогда щуплое тельце-бревнышко в тело взрослой здоровой женщины. — Я говорила про стул напротив, но твоя мордашка меня привлекает намного больше, — ответный флирт заставляет сердце пропустить удар, вызывает секундное короткое замыкание в голове. Рука на талии чуть расслабляется и медленно съезжает на ягодицы, что, конечно же, не уходит от внимания присутстсвующих. Лицо Мозеса выражает смесь интереса и смущения. Он неловко крутит свой пустой бокал в руках, отводит взгляд куда-то сторону. К подвыпившей подруге он, в общем-то, давно привык. Все-таки они ни раз выпивали вместе и здесь, в «Черепахе», и на крыше их обсерватории, и в его кабинете, и даже у Макс дома. Но вот к такому откровенному флирту он был откровенно не готов. Зато Сафи чувствовала себя более чем комфортно. Потому что их совместные походы в бар ни разу не проходили без страдающей от недостатка женского тепла профессорки. Те несколько недель, когда Максин ловила краш на барвумен Аманду, — которая явно наслаждалась шоу из своего уголка за барной стойкой, — стали настоящим испытанием. Такого количества концентрированного испанского стыда она не испытывала, кажется, никогда. Поэтому заигрывающая со своей новой-старой девушкой хиппи не вызывала у нее ничего, кроме воссторженной улыбки. Все-таки, она безумно любила эту сторону Колфилд. — Дамы, снимите комнату, не заставляйте нас, и весь бар, становиться невольными вуайеристами.

***

Зачем нужна комната, если у Максин в распоряжении есть целый коттедж? Дорога от бара до дома в обычное время занимает минут двадцать пешком. В нынешних же обстоятельствах, Прайс пришлось добрых тридцать-сорок минут тащить пьяное тело под руку. Мысленно она клялась себе и всем высшим силам, что это был последний раз, когда она позволяла фотографке нажираться до такого состояния. Знала, конечно, что пиздит и себе, и вселенной, но это было не так важно. Важно лишь то, что теперь ее возлюбленная тихо сопела и трезвела на диване в своей гостиной. Слюна стекает с уголка рта прямо на подушку, волосы спутаны, кончики пальцев слегка дергаются во сне. Хлоя мягко проводит ладонью по чужой щеке, слегка усмехаясь. Дурацкая такая, ей-богу. Развести огонь в камине, прибраться в спальне, сложить раскиданные вещи, мыть посуду, стоя перед панорамным окном — уже обыденность для нее в этом доме, рутина. Ощущается так правильно, что ли. Естественно. Будто они живут тут вместе уже много-много лет, а не пару месяцев. Будто они настоящая семья? От этой мысли в груди становится тепло. А еще становится тепло на груди. Чужие горячие пальцы ловким быстрым движением оказываются под майкой Прайс, которая так сильно ушла в свои мысли пока намывала несчастную тарелку с присохшим к ней соусом (говорила же Макс, что надо сразу замочить, но кто будет слушать эту всезнайку?), что совершенно не заметила проснувшуюся шатенку за своей спиной. Руки крепко сжимаются, выбивая из Прайс полувздох-полустон. Собственные руки предательски вздрагивают и инстинктивно расслабляются. Звук бьющегося стекла наполняет комнату в то же мгновение, но ни одна из девушек не решает остраниться. — Я думала ты спишь, хиппи, — голос тихий, слегка хриплый от долгого молчания. Во рту пересохло, сердце бешено колотится. Делает судорожный глубокий вдох, пытаясь успокоить дурацкую мышцу, заходящуюся в аритмичном танце — так не хочется подавать виду, что действите Максин заставило все внутренности сжаться не то от страха, не то от предвкушения. — Ну, я действительно спала до недавнего момента. Но я слишком отвыкла от того, что ты не лежишь рядом со мной. Пришла вот исправить ситуацию, — Колфилд прижимается лбом к чужой спине, сильнее сжимая руки на груди. Мягко очерчивает нежные полушария, проходится пальцами по ребрам, скользит к животу. Пальцы пархают над бархатистой кожей так легко и аккуратно, что у Прайс бабочки в животе и электрические вспышки где-то в районе бедер. Невыносимо приятно, мучительно сладко. Щеки заливаются румянцем — последствия не то выпитого пару часов назад алкоголя, не то долгого отсутствия секса в жизни.