Fear of God

5. Память, запертая в сотах.

1.Пленённая свобода

      Площадь перед королевским замком Соты утопала  солнце и в запахе цветущего клевера. Было начало лета, самого тёплого за последние десять лет, и народ высыпал на улицы, кто с корзинами, кто с детьми, кто с кружкой медовухи из кабака. Торговцы расхваливали товар, музыканты настраивали лютни, а на самодельных подмостках у фонтана какой-то маленький шут в колпаке с бубенцами корчил рожи и сыпал шутками, от которых старухи крестились, а молодки краснели.       Никто не знал, откуда она взялась, появилась в городе с южным караваном, торгующим сушёными фруктами и пряностями и сразу привлекла внимание. Не красотой, хотя она была хороша, с живыми карими глазами, худощавым телосложением и черными волосами. У неё был голос, который мог заставить плакать камень и смеяться судью, пела на площадях старые баллады, перевирая их на свой лад, и даже стражники, что должны были разгонять сборища, останавливались послушать. В тот день она забралась на подмостки и начала рассказывать историю о том, как пчела полюбила трутня, а трутень оказался шпионом северян. Это была глупая, непристойная, смешная история, и площадь хохотала так, что у фонтана задребезжали стёкла в домах.       Старый Король Медового Королевства был в этот момент в городе и слышал каждое предложение. Его никогда не называли настоящем именем, имя уже при жизни стало проклятием для одних и легендой для других. Ему было под семьдесят, выглядел он на все девяносто: согбенный, с жёлтым лицом, прорезанным глубокими морщинами, как старая, треснувшая сота. Глаза его, выцветшие, водянисто-голубые, что смотрели на мир с той особенной, брезгливой усталостью, которая бывает у людей, переживших всех, кого они ненавидели, и не нашедших в этом удовлетворения. Он правил Медовым Королевством сорок лет, и эти сорок лет были временем крови и мёда в равных пропорциях: воевал с северянами, мирился с ними, снова воевал, давил бунты и часто казнил тех, кто смел смотреть на него без страха. Терпеть не мог, когда кто-то веселился громче, чем позволял этикет.       - Кто это? - С хрипотцой спросил он.       Придворные, что были с ним молчали, боясь сказать лишнее, советники спрятали глаза в плиту города. Восемнадцатилетний сын советника Гаммигу, что стоял чуть поодаль, поднял голову и смотрел на шута с любопытством.       - Какая-то бродяжка с юга, Ваше Величество. - Сказал кто-то из телохранителей. - Веселит народ.       - Веселит, говоришь. - Повторил Старый Король, слова прозвучали холодно, и все этот холод ощутили в его окружении. - Пусть веселит меня.       Это был последний день, когда Помни видела свободу.

2.Королевская клетка

      Первые дни она была почти счастлива, ей дали комнату в нижнем этаже замка, маленькую, с окном, выходящим на юг. Туда, где за холмами начинались её родные земли. Ей принесли платье: не льняное, как у простолюдинок, а шёлковое, с вышитыми пчёлами на рукавах. Ей разрешили есть за одним столом со слугами, иногда, когда Старый Король был в хорошем настроении и с его личными придворными и фрейлинами.       Она выступала на пирах, развлекала гостей, пела и плясала, и её колпак с бубенцами звенел так громко, что заглушал даже лязг мечей на турнирах. Люди любили её, была остра на язык, не злой, насмешливой, без жестокости. Могла высмеять министра так, что тот сам смеялся, могла довести до слёз старую фрейлину, спев балладу о её погибшем муже, умершего нелепой смертью. Стены замка были толстыми, и за ними скрывалось то, от чего Помни не видела поначалу.       Старый Король не любил её, любовался ею, как коллекционер любуется редкой диковинкой, не было в этом любовании ни тепла, ни человечности. Вызывал её к себе по ночам, не для постели, он был слишком стар для этого. А для того, чтобы она рассказывала ему сказки, в которых добро всегда побеждало, а зло было наказано. Слушал, закрыв глаза, иногда, в полутьме его покоев, Помни казалось, что он плачет. Однажды осмелилась спросить, о чём он грустит, в ответ - ударил её тростью по плечу так сильно, что она неделю не могла поднять левую руку.       - Не смей. - Сказал он. - Ты всего лишь шут, твоё дело - смешить и не лезть в душу своего короля.       Не каждый день, не каждую минуту, глубоко внутри нее поселилось холодный, липкий страх, что просыпался каждый раз, когда слуга стучал в ее дверь и говорил сухо без доли эмоций: «Его Величество вас требует.»       Мысль о побеге вдохновляло на глоток той свободы, что у нее тогда отняли. В первый день побега ее поймали у ворот, когда, переодевшись в платье прачки, пыталась смешаться с толпой. Во второй раз в подземелье медоварен, где нашла проход, закрытый старой деревяшкой. Из-за ее выходок Старый Король приказал пристроить к ней стражу, для надзора за нее действиями.       - Ты никуда не уйдёшь. - Сказал ей однажды, смотря пустыми глазами. - Забавная, не люблю, что такие как ты пытаются сбежать. Я дал тебе хлеб и кров, а в ответ получаю от тебя неповиновение.       Она перестала петь на пирах, шутить. Выходила на подмостки и стояла, глядя в толпу пустыми, мёртвыми глазами. Народ роптал, придворные шептались. Старый Король смотрел на неё и улыбался: той пустой, страшной улыбкой, что не сулила ничего хорошего.       - Развесели ее. - Приказал он однажды Гаммигу, что к этому времени уже стал его младшим помощником: шустрым, цепким, незаметным как тень.       Гаммигу тогда лишь поклонился, и не проронил ни слова. Вечерние сумерки укрыли город и замок погрузился в тяжелый, настороженный сон, когда ночная стража, забыв о бдительности, сама искала забвения в дреме, молодой советник взял кувшин с медовухой, две глиняные кружки и бесшумно, проскользнул в покои шута.       - Не бойся, я тут не из-за приказа Короля. Я по своей воли.       Девушка посмотрела на него, на этого странного парня с тёмно-русыми кудрявыми волосами, со взглядом уставшего взрослого, все понимающим. Ему было столько же, как и ней, отличались лишь статусами в замке.       - Кто ты? - Спросила она.       - Тот, кто поможет осуществить твой план побега. - Ответил он. - Сейчас рано, плана так такового ещё нет. - Он замялся, кашлянул в кулак, пряча неловкость, и добавил тише. -…Предлагаю выпить. Мёд лечит все, кроме смерти.       Помни посмотрела на него с недоверием, тем холодным, выученным недоверием человека, которого уже обманывали слишком много раз. Она не поверила ни единому его слову. Но от кружки не отказалась, в конце концов, что ей терять? Она и так была на дне. А этот странный парень с усталыми глазами, явившийся к ней в ночи с кувшином медовухи, казался ей либо безумцем, либо ангелом-спасителем. Или, что вероятнее, жестоким шутником, что решил поиграть с её и без того истерзанными нервами.       Гаммигу был таким же пленником замка, как и она. Его отец - старый советник, был верной ищейкой Старого Короля, и он рос в атмосфере страха и подозрительности, учился лгать раньше, чем говорить правду, и прятать чувства раньше, чем их осознавать. Он ненавидел короля: не громко, не открыто - ничего не делал открыто, тихо, въедливо, как ржавчина, что точит железо изнутри. И когда он увидел Помни: смеющуюся, живую, настоящую, пообещал себе, что не позволит этому уродливому старику сломать её.

3.Неначатый бал

      Был в этом проклятом замке ещё два свидетеля, помимо Гаммигу.       Грант - старший сын короля, наследник, чья судьба отсчитала уже тридцать пять зим, предпочёл не вмешиваться. Снаружи он оставался образцовым принцем: почтительным, правильным, безропотным, как хорошо выдрессированный пёс. Внутри же, в самой глубине, где никто не видел, клокотала такая ненависть к отцу, что её хватило бы на десятерых, он молчал. Он усвоил с детства: неповиновение здесь стоит короны и головы. Нелюбимая корона, была единственным щитом, что прикрывал его от отцовского произвола.       Марту он выбрал сам и не хотел жениться, совсем не хотел. Давление со стороны отца было сильнее его прихоти. Она была из южных земель, из простых, без родового дерева, без золота в приданом: только три деревни да право торговать с восточными купцами. Грант взял её, так отец велел: «Женись, наследнику нужна жена».       И он женился, как затягивают тугой узел на верёвке, что не развяжешь, и делать вид, что не замечаешь. Первое время они жили как чужие: вежливые, тихие, почти безмолвные. На людях, при отце, Грант брал Марту за руку, поправлял выбившуюся прядь, шептал на ухо какие-то нежные глупости, и Старый Король смотрел на них с одобрением, думая, что сын наконец-то стал взрослым, но стоило двери их покоев закрыться, как маска спадала. Грант отворачивался к окну или уходил в кабинет, оставляя Марту одну в большой, холодной спальне, где даже камин не мог прогнать промозглую сырость.       Она не жаловалась, выросла в южных землях, среди простых людей, где женщины не плачут по ночам из-за того, что мужья холодны. Она знала, что браки по расчёту редко становятся браками по любви, и смирилась. Проходили недели, за ними месяцы, и что-то в ней начало меняться. Замечала, как Грант смотрит на неё, когда думает, что она не видит. В его взгляде не было страсти, была какая-то тихая, почти детская благодарность. Она не требовательна, не давит, просто есть рядом, тёплая, живая, не лживая.       Её душа была соткана из той особенной, южной честности, что не терпит фальши, как пчела не терпит дыма. Когда она однажды мельком увидела Помни, выходящую из покоев Старого Короля после очередной ночной «аудиенции» с разбитой губой, с синяком, расползающимся по скуле, с глазами, в которых уже не осталось ни слёз, ни надежды. Марта не стала задавать вопросов, просто подошла, молча взяла её за руку, стиснула холодные, дрожащие пальцы и повела за собой через длинные, пустые коридоры, мимо спящей стражи, в свои покои.       Там, при свете одинокой свечи, она усадила шута на край кровати, достала чистые тряпицы и целебную мазь из южных трав, что всегда держала под рукой. Обрабатывала не смертельные раны, но такие, что оставляют рубцы на всю жизнь, не только на теле и в душе. Когда закончила, приподняла подбородок Помни и заглянула в её заплаканные, опухшие глаза.       - Ты не одна. - Прошептала она, в словах было столько твёрдости, столько обещаний, что шут не выдержала, разрыдалась впервые за много месяцев.       Марта рассказала Гранту той же ночью, когда он вернулся в спальню: усталый, хмурый, пропахший конюшней и вином. Она не просила помощи, изложила факты: есть человек, которому больно, и она не может пройти мимо. Грант долго молчал, глядя в огонь камина и сказал:       - Делай, что должна, только будь осторожна, дорогая.       Это было не разрешение, скорее, тихое согласие не вмешиваться. Для будущей королевы этого было достаточно.  Грант не выдаст, не предаст, может быть, и не умел любить её так, как она того заслуживала, но умел молчать и это было важнее любых клятв.       Так началась их маленькая, тайная война против королевской жестокости. Действовали осторожно, не привлекая внимания: Марта приносила еду, когда Помни лишали ужина в наказание; Грант присылал с Кейном тёплые вещи и свечи, чтобы ночи не казались такими долгими; Гаммигу, самый незаметный из них, сидел с шутом, когда её душа, истерзанная одиночеством, требовала тепла и слова. Они слушали её истории: не те, весёлые, для толпы, с прибаутками и непристойными шутками, а настоящие, те, что она прятала глубоко в сердце. Про южный дом, где когда-то пахло чабрецом и свежим хлебом; про отца-пасечника, который умер от лихорадки, сжимая в руке пустую рамку от сот; про мать, что не вынесла горя и повесилась на чердаке, оставив дочери лишь старое зеркало да платье с вышитыми пчёлами; про брата, которого забрали в солдаты и больше не вернули.       Ни рода, ни дома, ни будущего: только пёстрый наряд шута да колпак с бубенцами, что стал её короной и её клеткой. А эти трое - принц, принцесса и молодой советник стали ей семьёй не по крови, по той молчаливой, суровой верности, что скрепляет людей крепче любых уз.       Та ночь, когда Помни переступила черту, началась как любой другой бал в Медовом Королевстве с фальшивой музыки, притворных улыбок и тяжёлого, давящего блеска свечей в хрустальных люстрах. Старый Король сидел на троне, сгорбленный, но властный, и его водянистые глаза следили за каждым движением шута с той особенной, хищной внимательностью, с какой старый кот следит за припадочной птицей.       Помни в тот вечер была не в своей тарелке. Выпила больше обычного, гораздо больше, чем позволяли осторожность и страх. Кубок медовухи, второй, третий, она сбилась со счёта и пила не от жажды, а от тоски. Глухой, безысходной тоски, которая скапливается в груди, день за днём, месяц за месяцем ты вынужден смешить человека, которого ненавидишь всем сердцем. анцевала на балу, кувыркалась, сыпала шутками, и придворные хохотали, не замечая, что её бубенцы звенят не в такт, а голос её, обычно звонкий и живой, сегодня звучал хрипловато и надрывно.       Когда Старый Король, разморённый вином и скукой, лениво бросил ей очередную колкость: что-то о том, что «шуты, как и пчёлы, должны знать своё место». Помни вдруг остановилась посреди зала, посреди тысячи свечей и сотни лиц.       - Что, Ваше Величество. - Сказала она громко, так, что музыка затихла, гости замерли с поднятыми кубками. - Может, вам сплясать? Или спеть? Или, может быть… - Тут её голос стал тише, но не потерял остроты. - Может быть, вам рассказать всем правду?       - Ты пьяна. - Холодно ответил Король. - Замолчи и не докучай своими пьяными высказываниями.       - Я пьяна. - Согласилась она, покачиваясь. - Вы старый, никчёмный король, что отправляет на гильотину простых крестьян, что просто посмотрели на вас, заставляете стражников вырезать собственных собак за то, что те скулят громче. Знаете, почему люди смеются на моих представлениях? Они боятся плакать. А я - нет, мне нечего боятся, я уже все потеряла.       В зале воцарилась такая тишина, что слышно было, как потрескивают свечи в люстрах и как где-то далеко, за стенами замка, гудут медные соты на башнях. Гости замерли статуями, марта побледнела, прижав ладонь к губам, а Грант, стоявший у колонны, сделал шаг вперёд и остановился. Кейн положил руку ему на плечо, удерживая на месте, намекая таким жестом на то, что лучше не лезть.       - Ты забылась, шут. - Сказал король. - Ещё одно слово от тебя, и я прикажу отрубить тебе голову прямо здесь и сейчас. Ты здесь - никто.       - Да. - Кивнула девушка, спокойно улыбнулась. - Разбрасывайтесь своими приказами направо и налево, скажите, Ваше Величество. - Она сделала шаг вперёд, бубенцы на ее поясе жалобно звякнули. - Готовы ли вы пойти на такой унизительный поступок, чтобы заткнуть меня?       Король побледнел, губы его затряслись, руки сжали подлокотники трона так, что побелели костяшки. Вокруг замерли придворные, кто-то даже не дышал, боясь, что звук собственного дыхания привлечёт внимание.       - Уведите её. - Выдавил король. - На рассвете повесить на обозрение всем.       Помни не сопротивлялась, когда стража схватила её за руки и увели. Музыка не заиграла снова, гости начали расходиться молча, бочком, не смея смотреть друг на друга. Бал кончился на не счастливом финале.       В подземелье, в сырой, холодной камере, Помни села на солому, обхватила колени руками и заплакала. Не от страха - от обиды, несправедливости. От того, что она сказала правду, а правда, как всегда, оказалась смертельным приговором.

4.Ночь длинных теней

      Официальный приговор был объявлен на рассвете после бала. Шута бросили в нижнюю камеру, где когда-то томились самые опасные преступники, те, чьи имена запрещено было произносить вслух. Каменный мешок без окон, с сырым полом и единственным факелом за дверью, который чадил так, что дышать становилось нечем. Сидела в углу, обхватив колени руками, и слушала, как где-то далеко, наверху, гремит приготовления к казни. Плотники сколачивали эшафот на той самой площади, где она когда-то пела. Палач точил топор. Глашатаи разносили весть по городу: «Завтра на рассвете - казнь королевского шута за оскорбление Его Величества».       Гаммигу пришёл к принцу глубокой ночью, когда коридоры опустели и даже призраки, казалось, отправились спать. Постучал три раза - условный стук, который они придумали ещё в те времена, когда Помни только начала их тайные сходки.       - Входи. - Сказал Грант, не спал. Сидел в кресле у камина, с непокрытой головой и расстёгнутым воротом рубахи, и смотрел на огонь так, будто искал в нём ответы на вопросы, которых никто не смел задавать вслух. Марта была рядом, бледная, с покрасневшими глазами и спокойная, она держала в руках чашу с тёплым вином и не пила.       - Скажи сразу… - Сказал Грант, не оборачиваясь. - У тебя есть план? Гаммигу закрыл дверь, придвинул к ней тяжёлый сундук на случай, если кто-то вздумает войти без спроса и достал из-за пазухи свёрток пергамента.       - Есть. - Ответил он. - Опасный и безнадёжный. Другого не будет, завтра на рассвете её казнят, а значит, спасать нужно сегодня.       Марта поставила чашу на стол и поднялась.       - Что я должна делать? - Спросила она.       Гаммигу развернул пергамент - это был план замка: старый, выцветший, испещрённый пометками, которые он делал годами. Он знал каждую потайную дверь, каждый подземный ход, каждую смену караула. Его отец, старый советник, был человеком осторожным и в своё время заставил сына выучить все уязвимые места этой крепости не для того, чтобы помочь врагам, а для того, чтобы лучше защищать короля. Какая ирония.       - Вот здесь. - Гаммигу ткнул пальцем в нижний левый угол чертежа. - Подземный ход, ведёт из камеры Помни к старому колодцу за северной стеной. Ход завален камнями уже лет двадцать с тех пор, как последний раз пытались бежать, завал не глубокий. Если у нас будет пара крепких рук и час времени, мы его расчистим.       - Пара крепких рук. - Тихо повторил Грант. - Ты говоришь о Кейне?       - Я говорю о Кейне. - Подтвердил Гаммигу, в голосе не было сомнений. - Без него ничего не выйдет. У меня голова, у вас с Мартой положение, что пока защищает вас от подозрений, у Кейна сила и умение молчать. Нам нужны все трое.       Грант долго молчал, смотрел на пламя в камине, на тени, пляшущие по стенам, и думал о том, что сейчас, в эту минуту, он делает выбор, который либо спасёт одну жизнь, либо разрушит несколько. Кейн был его другом, его самым верным человеком. Втягивать его в это было жестоко и оставить Помни умирать было жестоко вдвойне.       - Я поговорю с ним. - Сказал Грант. - Если он откажется, мы не будем настаивать.       - Не откажется. - Сказала Марта. - Откажется только от собственной жизни, но не от того, что ты просишь.       Грант бросил на неё короткий, благодарный взгляд, та ответила тем же без слов, без лишних эмоций, просто тем особым, молчаливым пониманием, которое вырастает между людьми, пережившими вместе не одну бурю.       Кейн согласился не колеблясь. Сидел в конюшне, чистил седло и слушал Гранта, который говорил тихо, быстро, стараясь не упустить ни одной детали. И когда закончил, Кейн отложил щётку, поднял на него свой взгляд, непроницаемый и сказал:       - Когда начинаем?       - Через час. - Ответил Грант. - Я дам тебе ключ от нижнего коридора. Гаммигу встретит у входа, вместе вы расчистите завал, выведите её через колодец. За северной стеной вас будет ждать Марта с лошадьми.       - А ты? - Спросил Кейн. - Где будешь ты?       - Я останусь здесь. - Сказал он, в его голосе впервые за весь разговор прозвучала горечь. - Если всё пойдёт не так, я должен быть на месте, чтобы прикрыть вас. Кто-то должен отводить подозрения.       Кейн кивнул, он всегда всё понимал без лишних слов, сказал:       - Ты рискуешь.       - Все рискуют. - Ответил Грант.       - Я о тебе, если нас поймают, тебе первому отрубят голову. За измену королю, за всё сразу.       - Значит, не попадёмся. - Сказал Грант и, сам не зная зачем, положил руку на плечо Кейна. - Береги себя, пожалуйста.       Кейн не ответил, лишь накрыл ладонь Гранта своей: грубой, мозолистой, горячей, и на секунду задержал её дольше, чем следовало.       Подземелье встретило их запахом сырости, плесени и смерти. Факелы, прикреплённые к стенам через каждые десять шагов, горели тускло, нехотя, будто стесняясь освещать то, что происходило в этих стенах. Гаммигу шёл первым, сверяясь с планом. Кейн за ним, с лопатой и киркой на плече, не разговаривали. В этом коридоре, где каждый звук мог разнестись на милю, тишина была лучшей союзницей.       Камера Помни находилась в самом конце. Когда Кейн провернул ключ в замке и тяжёлая дверь со скрежетом отворилась, она не вскочила, не закричала, не бросилась к ним, только подняла голову, медленно, как человек, который уже простился с жизнью и не надеется на чудо.       - Вы пришли… - Сказала она тихо, утверждая факт их присутствия.       - Пришли. - Ответил Гаммигу. - Через час ты должна быть на свободе.       Завал оказался хуже, чем они думали. Камни, наваленные здесь два десятилетия назад, срослись в монолит, пропитанный известковой водой и временем. Кейн работал молча, без устали, выдирая один камень за другим, пока ладони не превратились в кровавое месиво. Гаммигу оттаскивал глыбы, задыхался, кашлял в пыли, но не останавливался. Помни, которую они велели ждать в стороне, стояла у стены, сжимая в кулаке край юбки, и смотрела на них широко раскрытыми глазами.       - Зачем? - Спросила она наконец. - …Вы рискуете собой ради меня?       - Ты человек. - Сказал Кейн, не оборачиваясь. - Этого достаточно.       Через час ход был открыт. Колодец, старый, высохший, пахнувший гнилью и мышами, уходил вверх, к звёздному небу, которое виднелось где-то далеко-далеко, как насмешка над их мышиной вознёй.       - Полезай первая. - Сказал Гаммигу ей. - Мы следом.       Она посмотрела на него долгим, странным взглядом, будто впервые видела. Потом перевела глаза на Кейна, на его разбитые в кровь руки, на лицо, перепачканное известняковой пылью.       - Я…я не забуду этого. - Сказала она.       - Забудь. - Ответил Кейн. - Так будет лучше для всех.       Она полезла, медленно, цепляясь за выступы, скользя на мокрых камнях, но не останавливаясь. Гаммигу за ней, Кейн последним, заваливая за собой проход, чтобы никто не догадался, как именно беглецы покинули темницу.       Наверху, у северной стены, их ждала Марта, стояла в тени старого дуба, держа под уздцы трёх лошадей, её лицо, освещённое луной, было бледным, спокойным. Когда Помни вылезла из колодца: вся в пыли, грязи и чужой крови, принцесса шагнула к ней и молча обняла ее на прощание. Так, как обнимают сестру, которую, возможно, больше никогда не увидят.       - Держи. - Марта сунула ей в руку холщовый мешочек с монетами и небольшой кинжал в простых ножнах. - На первое время. Хлеб и мясо в седельной сумке, скачи на юг, не останавливайся.       - А вы? - Спросила Помни, глотая слёзы. - Что будет с вами, когда он узнает?       - Не узнает. - Сказал Гаммигу, вылезая следом. - А если узнает, выкрутимся.       Кейн поднялся последним. Он не сказал ни слова, только подошёл к Помни, взял её за плечи, посмотрел в глаза и коротко кивнул. Всё, что нужно было сказать, было сказано без слов.       - Прощайте. - Прошептала Помни.       - Скачи. - Ответил Кейн.       Вскочила на лошадь и исчезла в темноте, растворилась в ней, как капля мёда в чане с водой. Марта смотрела ей вслед, пока топот копыт не стих вдали, потом повернулась к Кейну и Гаммигу.       - А теперь назад. - Сказала она. - У нас есть час, чтобы замести следы.

Последствия не заставили себя ждать.

      Утром обнаружили, что камера пуста, Старый Король пришёл в ярость, метался по залу, разбивал кубки, проклинал стражу, обещал перевешать всех, кто имел хоть какое-то отношение к побегу. Подозрение пало на многих, настоящих виновных искали недолго слишком хорошо те заметали следы.       Гаммигу, как сын старого советника, был вне подозрений, по крайней мере, первое время. Он знал: эта привилегия не вечна, каждую ночь он лежал без сна, прислушиваясь к шагам за дверью, и перебирал в голове все возможные варианты развития событий. Он был готов умереть. Он боялся только одного: что его смерть будет напрасной.       Марта вернулась в свои покои и сделала вид, что спала всю ночь. Никто не посмел её допрашивать, и даже Старый Король понимал, что обвинять её без доказательств - это война с собственным сыном. Она чувствовала на себе взгляды, тяжёлые, подозрительные, полные немых вопросов.       Грант стоял в стороне, глядя, как отец мечется по залу, и молчал. Его лицо было непроницаемо, как стена крепости, и только Марта да Гаммигу знали, чего ему стоило это спокойствие.

Кейну пришлось заплатить самую высокую цену.

      Старый Король не мог найти виновных, ему нужно было наказать кого-то, чтобы успокоить свою ярость. И тогда его взгляд упал на оруженосца, который, как доложили стражники, в ту ночь отсутствовал в казарме. Кейн не отрицал, не оправдывался, стоял перед королём и молчал.       - Ты был в подземелье? - Спросил король.       - Был. - Ответил Кейн.       - Ты помог ей сбежать?       - Нет. - Сказал Кейн. - Я ходил проверить, не нужно ли чего заключённым. Это моя обязанность.       Старый Король знал - это ложь, доказательств не было, и казнить человека без доказательств, значит расписаться в собственной слабости.       - Ты не досмотрел. - Сказал король, в голосе зазвучала ледяная, торжествующая нотка, заставляющая кровь стынуть в жилах. - Ты предатель по небрежности, будешь сидеть в той же камере, откуда сбежал шут. Год, если выживешь, можешь вернуться на службу. Нет - никто не заплачет.       Кейна увели, не обернулся, не попрощался. Только на пороге, на секунду задержавшись, встретился взглядом с Грантом и прочитал в этом взгляде всё: страх, надежду, и та немая, приглушённая любовь, о которой нельзя было говорить вслух.       Грант хотел броситься к отцу, упасть на колени, вымолить прощение, признаться во всём. Марта, стоявшая рядом, положила руку на его локоть и едва заметно покачала головой.

      «Не сейчас. - Говорил её взгляд. - Ты нужен ему живым».

      Год Кейн провёл в подземелье. Год темноты, сырости, одиночества и крыс, что грызли солому, на которой спал. Год, в течение которого он почти забыл, как выглядит солнце, как звучит смех, как пахнет свежий хлеб. Его навещали только тюремщики, приносившие хлеб и воду, и иногда редко, очень редко под покровом ночи приходил навещать его Грант.       Принц пробирался в подземелье ночью, когда все спали, и сидел с Кейном, держа его за руку через решётку. Они говорили о пустяках: о погоде, о лошадях, о новых мечах, которые Грант заказал для армии. Ни слова о побеге, ни слова о Помни, ни слова о том, что каждый из них чувствовал на самом деле.       Кейн видел, как блестят глаза Гранта в темноте и видел, как медленно, день за днём, тает железная выдержка его друга. Оба молчали, слова были слишком громкими для этого места. Однажды, до освобождения оставалось три месяца, Грант пришёл не один, рядом с ним была Марта - в тёмном плаще, с дорожной сумкой, полной еды и тёплых вещей.       - Мы не можем тебя вытащить. - Сказала она, опускаясь на колени перед решёткой. - Но можем сделать так, чтобы ты не забыл, ради чего всё это было.       Она просунула сквозь прутья маленький свёрток. Кейн развернул его дрожащими, ослабевшими от голода пальцами. Там лежал кусок хлеба, вяленое мясо и небольшая деревянная фигурка - пчела, вырезанная грубо, но с какой-то особенной, трогательной нежностью.       - Это Помни прислала. - Прошептала Марта. - Она в безопасности, просила передать, что не забудет тебя никогда. Кейн сжал фигурку в кулаке и закрыл глаза. Впервые за много месяцев он почувствовал, как по щеке скатывается слеза.       Когда год истёк, его выпустили. Был худым, бледным, с ранними седыми прядями в волосах, ему было двадцать девять, а выглядел он на все шестьдесят. Он почти разучился улыбаться и говорить громко. Грант встретил его у ворот тюрьмы - один, без свиты, без охраны. Смотрел на своего оруженосца, на своего друга, на человека, которого теперь - любил больше жизни, и не мог вымолвить ни слова из своих уст.       - Прости. - Сказал наконец Грант.       - За что? - Спросил Кейн, голос, хриплый от долгого молчания, звучал как шорох старой бумаги.       - За то, что не спас тебя раньше.       - Ты спас меня сейчас. - Ответил Кейн. - Ты здесь, этого достаточно.       Они обнялись, стоя у тюремных ворот, под серым, низким небом, и никто не видел этого объятия, и никто не знал, что в ту минуту родилось нечто большее, чем дружба. Нечто, чему не было имени в языке Медового Королевства, и было сильнее любых слов.