Ce n'est rien de mourir

Монако, 2024 год. — Потребовалось время, чтобы вновь выиграть гонку – ждать пришлось довольно долго. В этом сезоне Мерседес доминируют, у других команд не так много возможностей для победы, но в Малайзии она появилась, и я ей воспользовался. Я был уверен, что в этом году получу свой шанс – приятно доказать, что я прав и что добиться успеха можно, оставаясь при этом самим собой. Даниэль Риккардо был влюблен в Жюля Бьянки. Это не явилось к нему каким-то внезапным осознанием или неожиданно родившимся чувством. Вовсе нет. Это прорастало годами, пуская корни в самое сердце и каждый день становясь все более определенным. До тех пор, пока однажды в голове тихо не пронеслось «я люблю его», а после превратилось в тепло, заполнившее грудь, пока человек напротив продолжал что-то увлеченно рассказывать. И сегодня, на балконе квартиры в Монако, Даниэль вновь начал остро ощущать, насколько же дорог и необходим ему Жюль. Не то чтобы это какое-то редкое и особенное событие, пожалуй, оно настолько же привычное, как и дыхание или моргание. Однако временами, как и в этот вечер, оно разрасталось до таких масштабов, что начинало затмевать весь остальной мир. Они сидели друг напротив друга и, пока за пределами их безопасного места кипела жизнь, позволяли себе утопать в долгожданной, успокаивающей тишине. Уставшие и счастливые после безумного гоночного дня, ставшего вдохновением для фанатов и команд, они наконец-то могли разделить это друг с другом. Жюль согнул одну ногу в колене и расслабленно сцепил пальцы на щиколотке. Он смотрел куда-то вдаль, туда, где приплывали и уплывали яхты, по улицам проезжали изящные автомобили и ходили счастливые люди, и сам выглядел необычайно умиротворённо, наконец-то сбросив груз ожиданий и оставляя лишь чистое удовлетворение от проделанной работы. И если глаза Жюля были прикованы к чему-то пока что недосягаемому и теряющемуся в огнях гавани, Даниэль не видел ничего, кроме него самого – парня, чей образ все отчетливее отпечатывался на сердце, умоляя коснуться, сжать в объятиях. И вовсе не в крепких и радостных, а в аккуратных и трепетных, нашептывая нечто до боли личное и искреннее, что больше никто не услышит. В такие моменты становилось почти физически невыносимо. Не от боли невзаимности или тоски – его привязанность всегда была яркой и желанной, и хватало обычного существования человека в его жизни, чтобы черпать из нее силы, – а от слишком маленькой грудной клетки для такого горячего и сильного чувства. Оно кричало, требовало свободы, пульсировало под кожей, не находя выхода и отчаянно пытаясь проделать его самостоятельно. Заставляло задерживать дыхание, чтобы не выдать себя слишком поспешным и громким вздохом, и прикусывать губу, оставляя все признания глубоко внутри. Один только взгляд оставался неконтролируемым. Единственный безопасный путь для копящейся нежности наружу и возможности запечатлеть в памяти свою любовь до мельчайших подробностей. Даниэль смотрел слишком открыто. Слишком долго. И он хотел бы просидеть так всю ночь с множеством невысказанных слов и распирающей гордостью, просто наблюдая за парнем напротив. Идеальный компромисс: обожать молча, не нарушая границ их привычного мира. Однако тишина оказалась хрупкой под этим слишком осязаемым пристальным вниманием. Словно уловив на себе обжигающее, фантомное касание, Жюль медленно, почти нехотя оторвался от созерцания чего-то далекого и повернул голову. По шее пополз жар, прямо к щекам. Но разве этого достаточно, чтобы потерять из виду карие радужки? К тому же резко прервать зрительный контакт было бы еще более странным и подозрительным, нежели естественно продолжить его. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Жюль изучал чужое лицо с какой-то новой, пугающей проницательностью, будто наконец-то считывая все то, что Даниэль так тщательно прятал. — Ты чего? — Наконец-то спросил он, озадаченно склонив голову в бок и сбросив сковавшее их оцепенение. — Я не собираюсь исчезать, можешь выдохнуть. Даниэль фыркнул, отрываясь от подразнивающей улыбки и сосредотачиваясь на своих руках, сложенных на бедрах. — Да я просто… «Хочу тебя. Зависим от тебя. Все еще люблю тебя». Усмешка скользнула по губам от этих раззадоривающих мыслей, опасно желающих слететь с языка. Он поднял взгляд, но теперь в них было одно лишь привычное восхищение. — Поверить не могу в то, что ты сделал, — смешок вырвался из горла, насквозь пропитанный живостью, свойственной Даниэлю. Жюль закатил глаза, расплываясь в ответной улыбке. — А сам-то? — Мое третье место в болиде Редбулл и рядом не стоит с твоим девятым на Марусе, — безусловное признание таланта друга наконец-то нашло путь в мир. Лицо напротив оставалось привычно мягким, однако тень чего-то серьезного промелькнула на нем после этих слов. — Дэнни, твой второй подиум здесь не просто третье место, — брови Жюля чуть нахмурились. Он всегда говорил, что нельзя себя недооценивать, и не терпел пренебрежения к собственным заслугам, даже если они проявлялись в случайных порывах. — Это очередное подтверждение того, что ты один из лучших. И я горжусь тобой. И тем, что нахожусь с тобой на одной решетке тоже. Даниэль сглотнул, смущенный этой неразбавленной поддержкой с отголоском тихого упрека. Возможно, он действительно частенько забывал о самом себе. Это не было каким-то беспричинным или намеренным самобичеванием. Просто ему необходимо видеть чужой блеск, зная, что его тепла и заботы достаточно, чтобы сделать чью-то жизнь лучше. И успех Жюля питал его изнутри куда сильнее, чем собственное достижение. Поэтому-то последний из раза в раз вбивал в его голову простую истину: Даниэль не должен быть менее важен для самого себя, чем остальные. — Спасибо, — выдохнул он благодарно. «Как же хочется тебя поцеловать». — Но именно поэтому я не могу дождаться, когда тебя уже заберут в Феррари, — продолжил Даниэль как ни в чем ни бывало, прочистив горло и отогнав новое жгучее желание. — Хочу сражаться с тобой на трассе, ехать бок о бок и наблюдать, как ты размазываешь всех на нормальной машине. — Меня пока не забирают в Феррари, mon ami, — негромко отозвался Жюль. В голосе его не слышались сомнения, лишь спокойное понимание того, как устроен мир автогонок и как изменчива империя в Маранелло. Но Даниэль был уверен, что он лелеял надежду попасть в эту команду, ставшую национальным достоянием Италии. — После сегодняшнего-то? К тому же ты их первый воспитанник. Они будут слепыми идиотами, если не подпишут тебя, — какая-то недоверчивая усмешка с ядовитыми нотками появилась на лице при одной только мысли, что такое возможно. — Это просто вопрос времени, я уверен. Жюль поднялся, тихо посмеиваясь. — Как скажешь, — мягко ответил он, подходя ближе. — Я верю тебе. Да и неплохо бы наконец-то по-настоящему потягаться с тобой, — его рука осторожно нырнула в кудри, легко взъерошивая. — Я за чаем. Ты будешь? Короткого жеста хватило, чтобы расплавить Даниэля целиком и полностью. Все его напускное упрямство и зарождающаяся злость на Феррари, которые еще и сделать-то ничего не успели, исчезли, возвращая спокойствие, которым был наполнен этот вечер. — Буду, — успел он хрипло выдохнуть вслед уходящему парню, все еще чувствуя его прикосновение на себе. Даниэль Риккардо давно принял свою влюбленность в Жюля Бьянки. И с тех пор, как это произошло, он больше не отпускал ее, бережно храня и позволяя расцветать в сердце все ярче. — Гонка в Малайзии получилась изнурительной из-за жары и напряженной борьбы с Максом Ферстаппеном. После финиша я был истощен физически и эмоционально. Отчасти эмоциональное истощение связано с тем, что прошло почти два года с моей прошлой победы. В тот момент я думал о Жюле Бьянки. Это была первая гонка, которую я выиграл после его аварии, и мне хотелось посвятить что-то значимое его памяти. На подиуме я подумал об этом. — Не отменили. Сообщения от руководителей команд пришли практически одновременно. С разницей всего в пару минут, так что Даниэль первым прочитал новость, прозвучавшую почти как приговор. — Putain... C’est n’importe quoi, — тихое французское ругательство заставило оторваться от экрана. Жюль был воплощением спокойствия и рациональности, что до пугающего обыкновения сохранялись в нем на протяжении этого вечера. — Да, мне то же самое написали, — но теперь в его голосе проступила неприкрытая злость на систему, что гнала их завтра в объятия стихии ради зрелища. — Даже перенести не удосужились. Он печатал что-то в ответ, пока Даниэля все сильнее накрывала волна тревоги. О приближении тайфуна им сообщили еще в среду. Тогда все надеялись, что пронесет, и он пройдет мимо. Однако в пятницу метеорологи подтвердили – избежать удара Фанфона в воскресенье не удастся. Какое-то время организаторы обсуждали перенос гонки на утро, но решили ничего не менять из-за фанатов в Европе, обрушивая на себя ярость, кажется, всего паддока. Небо за окнами было затянуто зловещими, тяжелыми тучами, а воздух уже во время квалификации показался душным и очень влажным. Гнетущая атмосфера царила в течение дня, а плохое предчувствие усиливалось по мере приближения гонки. Даниэль в один момент просто не выдержал этого, так и оказавшись у двери чужого номера с натянутой улыбкой. Жюль впустил его с присущей ему мягкостью, понимая все без лишних слов, и предложил посмотреть какой-нибудь фильм, который теперь играл на фоне, совершенно забытый. — Ладно, время еще есть, — теперь же он сам еле сдерживал гнев, отбрасывая телефон с приглушенным стуком и тяжелым вздохом. — Может еще образумятся. — А если нет? — Даниэль прохрипел это, хмурясь и впиваясь в стену напротив, пока всевозможные сценарии вдруг стали мелькать в голове. И не сказать, что они были вдохновляющими. Конечно, для пилотов самой элитной серии автогонок риск – это лишь работа. Из недели в неделю, из года в год они выезжали на трассу на самом высокотехнологичном явлении техники, осознавая всю опасность своей профессии. И жаловаться на нее – это не то, что им свойственно. Но такие дни, как завтрашний, были совершенно справедливым исключением из правил. Память тут же подкинула фразу, в очередной раз напоминающую о том, что они не камикадзе и не самоубийцы. Это были слова Ники Лауды перед тем самым роковым гран-при Германии. Он тогда сказал, что готов мириться с двадцатипроцентной вероятностью погибнуть за рулем болида. Такой контракт он заключил с судьбой, не допуская ни процента больше. А гонка в Японии обещала увеличить этот процент в несколько раз точно. Ники тогда, к слову, никто не послушал. — Эй, mon petit, — старое прозвище, которым Жюль одарил Даниэля еще во времена картинга, стало в давящей тишине глотком свежего воздуха. Успокаивающая улыбка и глаза с какими-то озорными искорками осветили его лицо. — Тебе страшно? Глупое детское обращение, обычно произносимое с наигранным покровительством, заставило фыркнуть, чуть расслабившись. — Я все еще старше, прояви уважение, — проворчал Даниэль и игриво пихнул Жюля локтем. Его легкий смех заполнил пространство комнаты, ставя на паузу омрачающие раздумья, голос Лауды и призрачный шум дождя. Только тяжесть в груди никуда не делась. — И все же? — Тень короткого веселья не покидала лицо напротив, приковывая взгляд и отпечатываясь в сознании. Но теперь она смешалась с чем-то иным – пристальным и изучающим. — Не знаю, — Даниэль вздохнул, погружаясь в ощущения и пытаясь понять, что это за чувство. Его голова тут же опустилась на чужое плечо. Все, что он мог сделать – как и всегда обнажить душу перед Жюлем и услышать, что он думает. Потому что, хоть тот и младше на пару месяцев, его поведение и советы всегда казались более зрелыми. — С одной стороны это просто очередная дождевая гонка, которую остановят, если что-то выйдет из-под контроля… — Это не просто дождевая гонка, ты ведь понимаешь? — Даниэль впитывал в себя тепло чужого тела через хлопковую футболку и щеку, что легла ему на макушку. Он еле заметно кивнул, зная, что этот жест все равно уловят. — Тогда ты должен знать, что бояться – нормально. — Да, я знаю, но не уверен, что это именно страх. Скорее что-то, что не дает покоя. Жюль промычал в ответ, показывая, что понимает, о чем речь. — Знаешь, мне тоже кое-что уже давно не дает покоя, — голос с какой-то внезапно сквозящей уязвимостью заставил нахмуриться. — Я долго думал, когда же это сказать. Собирался найти подходящий момент, — Даниэль чуть отстранился, заглядывая Жюлю в лицо и пытаясь считать его эмоции. — Но раз такое дело и покой нужен нам обоим, особенно перед завтрашней гонкой, может это поможет? В его взгляде не было страха или отголосков чего-то насмешливого, что часто проявлялось наедине. Лишь какая-то новая ясность и смирение. — Je suis amoureux de toi, Даниэль Риккардо, — он произнес это так бархатисто и осторожно, что Даниэль почти превратил происходящее в галлюцинацию. Он смотрел в карие очи и прокручивал услышанное в голове. Снова и снова, пока пульс неистовствовал где-то под самыми ключицами. Он далеко не знаток французского, но что-то за годы дружбы с носителем этого языка успел выучить. И «amoureux» было здесь слишком громким и слишком понятным, чтобы не заметить его. — Повтори, — прошептал он, не веря себе и своему слуху. Подобное не могло произойти вот так просто. Среди множества исходов уик-энда, прокрученных в голове, ни один не привел сюда. — Я влюблен в тебя, — и Жюль повторил, накрывая щеку Даниэля горячей ладонью и проходясь по ней большим пальцем. Глаза закрылись в попытке привести мысли в относительный порядок и пережить эту ошеломляющую новость. — Ты же не шутишь? — Голос дрогнул, не выдержав такую внезапность, казавшуюся то ли сюрреалистичным сном, то ли какой-то жестокой насмешкой жизни. — Я никогда не шучу о таких вещах, и ты это знаешь, — Даниэль сглотнул, встречаясь лицом к лицу со своим главным желанием, что вдруг из недосягаемого стало вполне себе осязаемым и настолько близким, что начинало кружить голову. — И давно? — Достаточно, чтобы перестать считать, — рука Жюля скользнула к задней стороне шеи, мурашками проходясь по коже. — Года два. Или всю нашу дружбу, если учитывать дни, когда я не решался назвать это своим именем, — необходимость быть еще ближе к нему становилась требовательнее с каждой минутой ожидания. — На самом деле, ты был до смешного очевидным периодами. Нервный смех вырвался наружу. — Почему не сказал раньше, если видел? — Первая волна шока прошла, сменяясь порывом выведать все, что, оказывается, скрывал не только Даниэль. — Я боялся, — грустная улыбка скользнула по губам Жюля. — Того, что это сломает твою или мою карьеру, или ты окажешься не готов к такому. Не хотел быть тем, кто все испортит. Даниэль тяжело вздохнул, пропуская этот страх через себя и лбом утыкаясь в плечо напротив. Он ведь даже не думал об этом. Просто позволял себе тихо любить, наслаждаясь тем, что уже есть. — А я боялся, что ты однажды перестанешь мне улыбаться. — Я бы никогда этого не сделал, — Жюль мягко, но настойчиво заставил поднять голову и перехватить его до боли нежный сейчас взгляд. — Теперь у нас обоих есть стимул откатать завтра без происшествий, верно? Даниэль не сказал ничего в ответ. Он медленно приблизился, давай шанс отстраниться, а после почти невесомо накрыл губы Жюля своими, не веря, что ему подобное позволено. И его не оттолкнули, а притянули ближе, избавляя от ненужной осторожности и робости и разрешая углубить поцелуй. — Скажи еще раз, — прошептал Даниэль, чуть отстранившись и все еще ощущая фантомные горячие касания и пальцы, почти по-собственнически запутавшиеся в кудрях. — Je suis amoureux de toi, — мурчащее французское признание заставило его окончательно растаять и смущенно хмыкнуть. — После гонки, — продолжил он, приникая к чужому лбу своим и превозмогая неконтролируемый порыв снова впиться в мягкие губы, которых отныне всегда будет мало, — я свожу тебя на свидание. Куда-нибудь подальше от трассы, гонок и журналистов. И мы поговорим. А потом я предложу тебе встречаться, и ты согласишься. Жюль негромко рассмеялся, пуская по телу Даниэля дрожь и бесстыдно превращая в лужу. Последний определенно зависим от этого звука. — Хорошо, — а после закрепил это обещание еще одним, желанным поцелуем. Всю ночь они провели в объятиях друг друга. Счастливые и влюбленные. Гонку же на следующий день так и не отменили. С неба на трассу обрушился ужасный ливень, отправивший Сутиля на сорок втором круге в барьер из шин на внешней стороне седьмого поворота. В том же месте, спустя круг, в трактор, эвакуирующий Адриана, врезался Жюль Бьянки, потерявший контроль над машиной. Даниэлю тогда не могли сказать ничего конкретного до тех пор, пока гонку не остановили на сорок шестом круге. Лишь после он узнал, что человека, который еще вчера вверил ему самого себя, госпитализировали на машине скорой помощи в критическом состоянии. — Многие знают, что мы вместе с Жюлем выступали в младших сериях. Его гибель изменила меня, может быть даже сильнее, чем что-либо еще. До этого я в полной мере не был благодарен за то, что у меня такая жизнь, за то, что я выступаю в Формуле 1, но после произошедшего я стал больше ценить то, что у меня есть. Я понял, насколько важно получать удовольствие от Формулы 1 и не заглядывать далеко в будущее, как это делают многие. Вы настолько сосредоточены на достижении цели, что можете просто не заметить дороги к ней – это был самый большой урок, который я выучил после гибели Жюля. Телефон зазвонил где-то в восемь часов вечера. Даниэль сидел на балконе квартиры в Монако, дыша свежим воздухом и наблюдая за заходящим солнцем. Это место, с недавних пор ставшее неимоверно пустым и одиноким, принадлежало им с Жюлем – с момента, как он переехал в княжество, и до этого дня. Каждый раз, когда последний приезжал к нему, именно здесь они проводили большую часть времени. И сегодня, семнадцатого июля, он наконец-то вышел сюда вновь, прихватив бокал вина и позволяя воспоминаниям окутать себя тоской. На экране высветилось имя Тома, плохим предчувствием в то же мгновение сдавливая грудь. Прошло почти полгода с Японии. С уик-энда, изменившего всех. И эти полгода Даниэль тонул в каком-то тумане отрицания и надежды. Изо дня в день он просыпался и засыпал с мыслью, что все обойдется. Жюлю ведь стало лучше, верно? Он теперь самостоятельно дышит, и его перевезли в Ниццу. Он скоро очнется и тогда наконец-то можно будет наблюдать за его мягкой улыбкой и блеском в карих радужках, который никогда оттуда не исчезал. Правда же? Даниэль зажмурился и медленно выдохнул, пытаясь притупить страх, прежде чем ответить. — Да? — Прохрипел он пересохшим горлом. Теплый бриз играл с его кудрями, пока скрывающиеся за горизонтом яркие лучи целовали лицо. Лазурный берег вдали тихо волновался, гипнотически завладевая разумом, небо рассекали самолеты, держащие путь к Ницце, а внизу, по узким улочкам, ходили люди, умиротворённые и счастливые. Все это ощущалось поистине остро в том молчание, что слишком громко звучало на другом конце провода. Тишина. Слишком долгая, чтобы не сдаться переживаниям. Слишком тяжелая и пугающая, чтобы в ушах тут же не начало звенеть, а в висках пульсировать. Ладони мгновенно покрылись испариной. Время, кажется, замедлилось, а на изнанке век, что оказались закрыты в стремлении спрятаться хотя бы так, вдруг всплыл такой привычный образ смеющегося парня, который стал быстро сменяться все новыми и новыми воспоминаниями, болью окутывая со всех сторон. — Том? Первая встреча, первый сковывающий страх, первая ссора, первая гордость. Картинки и переживания пронизывали насквозь. Первая любовь, а после поцелуй и признание. Все это теперь было вновь окутано туманом неопределенности. И спрятаться от него уже никуда не получится. — Жюль умер. Ветерок по-прежнему нежно обдувал Даниэля, отказываясь становиться ураганом. Море почему-то не разбушевалось и не стало топить все вокруг. Самолеты продолжали держать курс – туда же, к его родине, – даже не думая разбиваться, а люди не набросились друг на друга в порыве нанести вред или уничтожить. Даже огни Монако зажглись в то же время, что и всегда. Ничего не изменилось. Почему ничего не изменилось? Почему мир не разверзся и не поглотил все в свои недра? Почему он, Даниэль, сидит здесь, на балконе, так, будто все как всегда? Почему слезы, что текут по щекам, все еще не дали ему захлебнуться в них и исчезнуть? Почему во всем этом чертовом мире смерть выбрала его самого родного человека? Голос Тома дрожью озвучивал что-то еще. Что-то про время смерти, про Японию, про счастье, про похороны, но Даниэль уже не слушал, выпуская телефон из рук, совершенно не заботясь о его сохранности. Он сгорал в своей же любви, которая пламенем перебросилась не на жестокую в своей неизменности реальность, а на него, превращая в пепел то, что он старался беречь все эти месяцы – для Жюля, для них, для того, чему так и не суждено случиться. Для их обещания выяснить все после гонки в Судзуке, наконец-то избавляясь от недосказанности и утопая в любви друг друга. Влага застилала глаза, пока горло сдавливала невидимая удавка. Дыхание все сильнее притуплялось, не позволяя полноценно наполнить легкие, а сердце, кажется, желало сломать ребра, выбраться и отправиться вслед за другой своей половиной, оставляя в груди дыру, залитую кровью. Тело перестало покоряться разуму. Теперь оно было само по себе – и оно желало сбежать. Уйти, спрятаться, попытаться выплеснуть хоть куда-то ту волну боли, что раздирала изнутри. Только вот ноги тут же подогнулись, и колени встретились с бетонной поверхностью раньше, чем Даниэль успел понять, что падает. Бокал разбился о пол, окрашивая все вокруг в темно-красный цвет. Осколки разлетелись с тонким звуком и некоторые из них, кажется, даже впились в ладони. Но Даниэль ничего не почувствовал. Он задыхался, лежа на нагретом уже зашедшем солнцем бетоне, среди холодных, впивающихся в кожу стекол, постепенно в полной мере осознавая, что произошло. И с каждой секундой ему становилось все невыносимее. Слезы не переставали покрывать щеки до самого рассвета, пока руки – те самые, что Жюль держал тогда в Японии, избавляя от всех страхов – отчаянно прижимались к рваному ритму в груди, а собственная кровь навсегда отпечатывалась в воспоминаниях чужой. Жюль Бьянки умер семнадцатого июля 2015 года. Кто-то снаружи смеялся. Морской прибой был все таким же тихим. Мир продолжал существовать, радоваться и утопать в спокойствии, пока жизнь Даниэля Риккардо теряла краски, норовя окончательно стереть саму себя с холста, который никогда не предназначался для такой болезненной росписи. Лишь ранним утром он уснул, окончательно выбившись из сил от боли, накрывшей его на балконе квартиры в Монако, ставшем вечным напоминанием о его любимом человеке. И снилась ему Япония. — На его месте мог оказаться я, кто угодно, любой из нас. Я поклялся, что раз выступаю в гонках и принимаю на себя риски, то буду максимально пользоваться моментом. Мы путешествуем по миру и должны открывать для себя что-то новое. Возможно, я так рассуждаю потому, что передо мной открываются новые перспективы или я повзрослел. Жюль не смог этим воспользоваться. Я усвоил урок – нужно жить своей жизнью, брать от нее все и получать удовольствие. Письмо попало к Даниэлю после похорон. Отец Жюля сказал тогда, что его нашли в личных вещах погибшего, которые тот привез с собой в Японию, и заверил, что оно никем не было вскрыто. «Даниэлю Риккардо». Хорошо знакомый почерк, которым были выведены эти два слова, тогда чуть не подкосил его прямо на месте. Он поблагодарил мужчину и, выразив соболезнования в очередной раз, попрощался с сочувствующим взглядом, сдерживая слабость и боль внутри с обещанием самому себе, позволить им выбраться на свободу дома. До квартиры Даниэль добирался уже не в силах оторвать взгляд от аккуратно выведенных на белой бумаге букв, в каждой из которых вырисовывался образ с мягкой, такой обыкновенный для его обладателя улыбкой. Он все еще оставался свеж в памяти, не отпуская ни в реальности, ни во снах, из раза в раз приходя в моменты, когда боль начинала немного утихать. И совершенно не ясно – это было проклятие или благословение. Сегодняшний день лег на плечи свинцовой усталостью. Гроб, в котором лежал лучший друг и возлюбленный в одном лице, поминки в местном баре в кругу самых близких людей, а после самодельный конверт, хранящий что-то, что совершенно очевидно способно возвести скорбь и тоску в абсолют. Даниэлю казалось, что каждую минуту он переживал на каком-то автопилоте, не позволяющем остановиться и задохнуться в происходящем на виду у всех. Но стоило переступить порог своего пространства, избавляясь от официального костюма и натягивая чужую, все еще хранящую аромат знакомого парфюма футболку, и привычно выйти туда, где всего неделю назад в нем вместе с Жюлем что-то испустило последнее дыхание, как новая волна слез набежала на веки, наконец освобождая скованные чувства. Даниэль сел на пол, больше не покрытый осколками – все они до единого впивались в его душу – и дрожащими руками начал распечатывать письмо, останавливаясь и почти уговаривая себя продолжать. Когда сложенная вдвое бумага наконец освободилась от конверта, он попытался выдохнуть и немного успокоиться, прежде чем развернуть ее. «Привет, mon cœur». Стоило этой строке показаться перед глазами, как первый всхлип сорвался с губ, тут же прикрытых ладонью. «Наверное для этого еще рано, но мне невыносимо сильно хочется так тебя назвать. Надеюсь, ты не против, потому что вне зависимости от твоего ответа, я всегда считал тебя своим сердцем. Самым светлым, счастливым и наполненным любовью, кажется, ко всему миру». Даниэль зажмурился, не в силах сдержать удушливое рыдание. Хотелось кричать. Что делать теперь ему? Как ему жить без сердца, которым был для него Жюль? Чем заполнить пустоту внутри? «Надеюсь, что этот сборник сумбурных слов к тебе не попадет. Но если ты читаешь это, значит случилось то, что тревожило меня на протяжении всех этих дней после новости о тайфуне. И мне чертовски жаль, что вышло так, как вышло. Может это проклятие моей семьи?» Грудь сдавило осознание, что в тот вечер Жюлю тоже было страшно. Но даже в такой ситуации он оставался сильным. Шутил, улыбался, и в конце концов позволил своей любви выбраться наружу, лишая себя возможности сделать это иначе. Просто для того, чтобы перебить мрачные мысли Даниэля чем-то хорошим. «Я знаю, что обещал тебе свидание. Обещал разъясниться и наконец-то перестать мучать нас обоих. И я так надеюсь, что смогу сдержать эти обещания, Дэнни. Но если я не смог, не злись на меня. Твоя злость – единственное, что я все еще не научился выдерживать». Даниэль помнил, кажется, каждую их редкую ссору. То, как он упрямо противостоял Жюлю, даже если тот был прав. Как они переходили на повышенные тона, резко высказывая все, что копилось внутри, а после замолкали до тех пор, пока кто-то не подойдет первым. Однажды они не разговаривали несколько дней. А потом Жюль вылетел на карте в стену. Оказалось, он тогда не мог толком выспаться из-за переживания, поэтому реакция ослабла. Тогда они договорились впредь разговаривать, чтобы больше не допускать подобного. С тех пор их ссоры сократились до минимума. Сожаление вцепилось в Даниэля мертвой хваткой. Если бы в то время он знал, что случится в будущем, не позволил бы себе ни одного грубого слова в адрес Жюля. «Хотя то, как ты злился на Феррари при одной только гипотетической мысли, что они меня не подпишут, было приятно. Помнишь тот вечер, когда ты впервые заговорил об этом? Когда ты, mon petit, в открытую пялился на меня, а я вдруг потом ушел заварить чай? Я сделал это, чтобы не наброситься на тебя с поцелуями в ту же секунду. Хотел выдохнуть, думал, что это не тот момент, не то время. Я никогда еще так не ошибался, потому что теперь, возможно, времени у нас нет вообще». Даниэль невесомо коснулся пальцами последних строк, представляя, как Жюль писал их в сумраке ночи, замирая, обдумывая каждую букву и утопая в вине. Слеза вдруг попала на край бумаги, вынуждая отложить письмо, чтобы не испортить последнее, что связывало их миры, и уткнуться в собственные колени, глуша нескончаемые всхлипы. Он ведь и вовсе не собирался признаваться Жюлю. Придумал невзаимность и решил, что ему будет ее достаточно. И вдруг оказывается, что все это время они могли быть вместе. Могли касаться друг друга, разговаривать чаще, любить. И пока Жюль просто пытался дождаться правильного часа, Даниэль не делал ничего, хотя всегда был в разы порывистее. Допусти он хоть одну рисковую, сокровенную мысль, все могло обернуться иначе. И это осознание будет тяготить еще очень долго. «Просто хочу, чтобы ты знал. Я люблю тебя. И всегда любил. И я уверен, что ты чувствуешь то же самое, так что не думай о том, что не успел мне это сказать. Ты всегда был для меня ориентиром и вдохновением, как и для большинства людей, которым выпала возможность быть подле тебя. И меня всегда восхищала эта твоя черта. Пообещай, что не изменишься. Что не закроешься в себе и не утонешь в скорби. Я бы не смог простить себе, если бы довел тебя до такого. Поэтому сделай это ради меня, позволь побыть эгоистом. Проживи лучшую жизнь, получи от нее удовольствие сполна, и тогда я буду счастлив. И прости, что не могу отныне быть рядом. Я бы хотел этого больше всего на свете, mon cœur. Твой Жюль P.S. Присмотри за Шарлем, ладно? Будь для него такой же опорой, как для меня. Ему это понадобится гораздо сильнее, чем кажется». Эту часть письма Даниэль прочел уже утром после того, как проспал всю ночь на балконе. И после он еще долго плакал, не позволяя боли скапливаться в себе. До тех пор, пока к нему не вернулась способность хоть как-то функционировать, и ласковый ветер Монако не подхватил его усталый шепот: — Обещаю, — он шмыгнул носом, поднимая взгляд к небу. — Я тоже тебя люблю. Интервью восьмилетней давности еще не потускнело в памяти. Словно только вчера Даниэль сидел напротив представителя пресс-службы Редбулл, а уже сегодня смотрел на себя с экрана. По-настоящему счастливая улыбка и искра в глазах, вернувшаяся туда спустя пару лет после того, как потухла, – вот в чем было его отличие от всех остальных. Он видел того, кто наконец-то смог восстать из пепла и собрать себя заново после дня, навсегда что-то сломавшего внутри. Иронично, что наткнуться на него удалось именно тогда, когда жизнь вновь стояла на распутье, где каждая дорога так или иначе вела в тартарары. Либо остаться в Формуле 1, чувствуя себя совершенно бесполезным – изношенной деталью, чье время уже прошло, – либо уйти, зная, что никогда не прикоснешься к тому, что было твоим смыслом. В течение года не прошло ни дня без вопроса, как поступить и что будет верным. Даже на трассе Даниэль начал воспринимать себя самозванцем, занимающим чье-то место. И теперь в нем не осталось ничего, кроме пустоты. Меланхоличная улыбка скользнула по губам, пока полные энтузиазма и надежды слова доносились из динамика. Та самая, которая появляется, когда вспоминаешь о чем-то хорошем, что уже не вернется, но всегда будет греть душу. Гран-при Малайзии 2016 года мелькало в голове картинками. Финишная черта, сообщение инженера о первом месте, крик радости, вырвавшийся из глотки. Все это до сих пор было где-то под кожей. Подиум, счастье и слезы, струящиеся по щекам из-за него. Пожалуй, тот уик-энд остался одним из самых ярких за всю карьеру. Если не самым. И важнее был лишь Жюль, которому подарил эту победу Даниэль. На тот момент только об этом он и мечтал. Наконец-то посвятить свой триумф тому, кто находился рядом многие годы и кто стал самой первой и самой сильной любовью. Спустя девять лет боль от этой потери наконец-то утихла, превратившись из открытой раны в шрам, с которым постепенно удалось свыкнуться. Который перестал в собственных глазах быть уродливым и страшным, став чем-то красивым и родным. Тем, что хранило в себе все самое лучшее о другом человеке. Но за этим внешним спокойствием и взятой под контроль тоской скрывалось клеймо труса, выжженное Даниэлем собственноручно. Каждый год семнадцатого июля оно начинало гореть изнутри, окропляя душу виной за то, что его обладатель так и не нашел в себе силы на финальное «прощай», которое несло бы не забвение, а освобождение и право дышать полной грудью без вечного оглядывания назад. Все это время Даниэль не хотел отпускать их. Он пообещал Жюлю жить счастливо и полноценно, и он действительно следовал этому обещанию. В каждой новой гонке, в подиумах, в сходах, в каждой искренней шутке и смехе он жил за них двоих. Но было в этом что-то неправильное, мешающее сделать настоящий шаг вперед. И каждый раз, когда он почти решался на него, тело сковывал страх и в итоге оставалась одна вина. Бегство стало его зоной комфорта, а память – убежищем, которое со временем превратилось в тюрьму. Даниэль боялся. Боялся приехать на кладбище, найти имя на холодном надгробие и окончательно понять, что Жюля Бьянки больше нет. Он не придет, не обнимет и не сможет окутать своим теплом и заботой, как всегда делал. Не сядет в красный болид Феррари и не будет ехать колесо в колесо с тем, от кого ушел в другой мир. Так и не придет на свидание в какой-нибудь японский ресторан и не скажет «я люблю тебя» в ответ. Как вообще можно в это поверить? Как принять то, что сердце столь отчаянно отвергает? Даниэль пытался сохранить Жюля живым хотя бы в своей голове, избегая любой возможности навестить его навсегда оставшееся неподвижным тело в гробу где-то под землей. Только вот делая это, он запер их обоих в бесконечной петле трусости и недосказанности. И даже понимая это головой, заставить себя отпустить он не мог. До сегодняшнего дня. Интервью стало последним толчком к тому, чтобы наконец-то отпустить прошлое, тянущееся шлейфом, и сделать сразу два больших шага к будущему, которое перестанет лежать на плечах неподъемным грузом. Сборы были недолгими. Даниэль в целом легок на подъем и достаточно спонтанен, чтобы такие повороты жизни не выбивали из колеи, вынуждая сотню раз подумать прежде, чем принять решение. Лишь волнение и необходимость оттянуть на этот раз неизбежное периодически останавливали, давая время просто дышать, успокаивая неровное биение в грудной клетке. Рука лежала на ручке двери, пока внутри сражались две половины целого: одной не терпелось совершить задуманное, встретиться с призраком прошлого лицом к лицу и рассказать обо всем, что все эти годы радовало и тревожило; другая же дрожала от какого-то необъяснимого, совершенно иррационального страха. Звонок прервал их, беззастенчиво врываясь на поле битвы. — Кто ты и что сделал с Максом? — Даниэль отошел от двери, прислоняясь спиной к стене и пытаясь придать голосу привычную легкость. — Прости? — Отчетливое недоумение и привычная хрипотца немного заземляли. — Ты в последний раз звонил мне… Дай-ка подумать, — театральная пауза задумчивой улыбкой расплылась на губах. Будто Макс действительно мог ее увидеть. — Нет, не помню. На другом конце громко фыркнули. — Мы общались буквально неделю назад, придурок, — беззлобный и непосредственный ответ заставил закатить глаза. — Вот именно! Но не созванивались. Ты не любишь звонки, что изменилось? — Ты на сообщения почаще отвечай и мне не придется звонить, — в этих словах не было осуждения или упрека, однако на них маска, которую Даниэль нацепил, начала слетать. Она теряла всякий смысл, учитывая проницательность Макса. Наверное, он уже сопоставил то, что день смерти Жюля был позавчера, а сообщения его так и не прочитали. Еще и вся эта ситуация с уходом из автоспорта… На самом деле это было ненамеренно. Даниэль не отказывался от социальных связей из печали или из желания побыть в одиночестве. Просто так вышло. Накопленная усталость и воспоминания, которым он позволили себя утянуть куда-то очень глубоко, сыграли свою роль в этой партии. Он брал телефон лишь для рабочих вопросов, а в остальное время либо спал, либо читал первые попавшиеся на полке книги в попытке перестать думать хоть на мгновение. — Может я хочу, чтобы ты мне звонил, — и все же признаваться в этой слабости очень не хотелось. — Тогда просто скажи об этом. Я буду звонить ежедневно, пока не надоем, и ты сам не скажешь «боже, Макс, еще раз мне позвонишь, и я тебя заблокирую», — голос, полный откровенной издевки, вызвал смех, распространившийся по телу приятной вибрацией. — Жду звонок завтра, тебя за язык никто не тянул, — Даниэль прикрыл глаза, произнося это уже увереннее и пытаясь полностью вникнуть в разговор, игнорируя переживания, гудящие на фоне. — Хорошо, проверим насколько тебя хватит, — тень легкой, почти невидимой, но одновременно вызывающей чужой улыбки теплом расплылась под ребрами. — Так зачем звонишь? — Не хочешь выбраться куда-нибудь? Вчера ты мне не ответил. — Слушай… — Соблазн согласиться был велик. — Наверное, не сегодня. — Почему? — Макс замолчал на минуту, словно взвешивая, может ли вообще спрашивать такое, залезая в душу своему другу. — Если не хочешь, можешь не говорить и просто послать меня куда подальше. Даниэль шумно вздохнул, понимая, что с каждой секундой нахождения в квартире он все дальше от края пропасти, в которую ему шагнуть уже не просто надо, а жизненно необходимо. И если он не скажет сейчас правду, то высок шанс опять не решиться и отступить, прячась в свою безопасную, фальшивую нору. Ему нужен был свидетель поступка, на который он так долго решался. Кто-то, кто поможет не свернуть с этого пути. — Нет, я просто… Я вроде как собрался съездить к Жюлю. Имя, слетевшее с уст, совершенно не изменилось. Оно оставалось таким же прекрасным, как и много лет назад, когда необходимость произносить его так часто вдруг оборвалась. Даниэль почти слышал, как в голове Макса крутятся шестеренки в наступившей тишине, что норовила стать физически осязаемой и способной в прямом смысле задушить, если не прервать ее. — Один? И он ожидал любой реакции: неловкости, сочувствия, попытки отговорить. Но не этого короткого вопроса, скрывающего за собой что-то нечитаемое. — Ну да, — хотелось верить, что телефон не способен передать нервозность, пробивающуюся сквозь напускную непринужденность. — Решил, надо бы закрыть этот гештальт. — И ты уверен, что будешь в порядке, если поедешь туда один? Даниэль зажмурился так, будто по нему прилетело чем-то тяжелым или острым. Он надеялся до последнего игнорировать тот факт, что бесследно для него эта поездка не пройдет. — Я… Это просто дорога, Макс. Два часа туда, два обратно. Ничего такого, я справлюсь. — Справиться не означает быть в порядке, Дэн, — мягкость, которую от Макса доводилось слышать всего пару раз, и одновременно серьезность, вернувшаяся сразу, как только ему стала известна правда, обезоруживали и пробивали брешь в выстраиваемой стене. — Слушай, — он не стал дожидаться ответа, уже звеня ключами, — я все равно собирался проветриться. Так уж и быть, стану твоим личным водителем на этот день. — Ты не обязан… — Все внутри протестовало против того, чтобы становиться обузой. — Я делаю это не потому, что обязан, — резко перебил Ферстаппен, не позволяя этой мысли укорениться в голове. — И ты уверен, что хочешь потратить свой выходной на кладбище в Ницце? — Тихий вопрос был последним шансом Макса передумать. — Если это важно для моего друга, то почему бы и нет? — Но тот ожидаемо не проявил ни капли сомнения в своем решении. Одна лишь привычная, иногда пугающая прямолинейность. — Ты… — Даниэль фыркнул, и этот звук был полон горького облегчения. — До невозможности простой. — Учился у лучших. Выходи, приеду через пять минут. Даниэль не успел ничего сказать, прежде чем звонок был сброшен как последняя точка в этом разговоре. Не то чтобы он собирался спорить дальше, но попытаться оттянуть момент встречи ему очень бы хотелось. Квартира за эти три дня, что он безвылазно провел в ней, успела стать чем-то вроде защитного кокона, и покидать ее, вынося свою разбитость на свет, не входило в список желаний. Однако Макс не приветствовал сантиментов. Если уж что-то было решено, то он предпочитал заняться делом, вместо каких-то необоснованных переживаний или страха. Даниэль в последний раз окинул взглядом прихожую и, наконец-то отворив дверь, вышел за нее. Чистый воздух на улице ударил в легкие непривычной свежестью, пока солнце Монако безжалостно резало глаза. Как назло оно светило слишком ярко, заставляя щуриться и ощущать себя еще более помятым и неуместным в каком-то празднике жизни, на который его не позвали. Черный Астон Мартин ждал у обочины. Макс, прислонившись к капоту, выглядел совершенно спокойно, будто вовсе не приехал вытаскивать своего друга из ямы, в которую тот собирался добровольно прыгнуть, никому ничего не сказав. Такой его вид позволил все же сделать нормальный, глубокий вдох, отпуская тревогу. — Спасибо, что согласился, — произнес Даниэль, подходя ближе. Смысла прятаться за шутками или сарказмом больше не было. Макс повернул голову, и на его лице при виде друга появилась сдержанная, понимающая улыбка. Он оттолкнулся от машины с разведенными в приглашающем жесте руками, позволяя сразу же нырнуть в его короткие, крепкие объятия – безмолвные, но в то же время говорящие так много. Знакомый, дорогой парфюм подействовал как какое-то отдельное успокоительное, под которым тело окончательно отдавало бразды правления чувствам, вместо деспотичного разума. — Нет проблем, — ответил он, пару раз мягко хлопнув по плечу прежде, чем окончательно отпустить. Салон встретил Даниэля ароматом кофе и какой-то выпечки, от чего в животе предательски заурчало. Лишь под этот аккомпанемент своего организма он осознал, что не может точно вспомнить, когда в последний раз нормально ел, а не перебивался какими-то фруктами или снеками, пока те не закончились, вынуждая перейти на воду или чай. — Твой тот, что левее. Я эту инсулиновую бомбу не потяну, — Макс кивнул на подстаканник, пристегиваясь и поворачивая ключ зажигания. Машина тихо зарычала, пуская по телу легкую вибрацию. — На заднем сиденье еще пара круассанов и что-то с мясом. Не знал, что захочешь, так что сам выбери. Скрытая невозмутимостью забота ощущалась, как долгожданная таблетка от мигрени. Или как леденцы от горла. Она притупляла ноющее в груди чувство, стремясь заместить его приятным осознанием нужности, когда о твоем комфорте думает кто-то еще, помимо собственного, порядком уставшего разума, которому на самом-то деле уже плевать. Дай ему волю – и он бы давно перестал сопротивляться, позволяя окончательно потеряться в этих непроходимых переживаниях и нанести себе какой-никакой вред. От необходимости в питании он так уже отказался, в надежде сэкономить силы хотя бы таким образом. Даниэль, тщетно пытаясь подавить нахлынувшее смущение, осторожно потянулся назад, беря бумажный пакет, от которого все еще исходило тепло. Он вытянул первую попавшуюся выпечку, пытаясь убедить себя в том, что чужая забота не делает его слабаком, не сумевшим совладать с самим собой. — Тебе достать? — Хотя такая же забота в отношении других для него была обычным делом. — Да, давай что-то несладкое. — Ты сам-то хоть поел перед поездкой? — Даниэль зашуршал пакетом, находя там какую-то слойку и протягивая мужчине, пытаясь не смотреть на него слишком долго. — Пару часов назад. Я не тот, за кого тебе сегодня надо волноваться, так что расслабься хотя бы в этом плане. — Но меня это не напрягает. — Да, но ты игнорируешь самого себя. Если продолжишь, то через пару часов, когда окажешься морально не готов, поймешь, о чем я. И это будет неприятно, — Макс произнес это невзначай, словно старался не давить, а направлять в сторону наиболее верного сейчас пути. Он мельком взглянул на друга, а после вернул внимание к дороге, периодически поглядывая в зеркала в наиболее узких местах. — Я не игнорирую себя. Просто не знаю уже с какой стороны подойти ко всему происходящему, чтобы ничего не развалить, — собственный голос прозвучал неожиданно глухо. — Вся эта ситуация с уходом из Формулы, еще и годовщина со дня смерти Жюля. Я устал так много думать и чувствовать. Призрачная надежда, что получится отключить мозг хотя бы в пути, рушилась. Видимо, это расплата за многолетние попытки убедить всех вокруг – и прежде самого себя, – что тот парень с широкой улыбкой и перспективным будущим, у которого все под контролем, еще здесь. Что он в строю, как и девять лет назад, несмотря на то, что пару раз его совершенно точно пропустили через мясорубку. Макс молчал несколько минут, плавно объезжая попутки. Его лицо оставалось сосредоточенным, пока на скулах гуляли желваки. Однако даже так он излучал незыблемость, ведя машину с привычной ему плавностью и точностью. Одним своим присутствием он умудрялся создавать иллюзию безопасности, в которой было не страшно рассыпаться окончательно. — Выкладывай все как есть, Дэн, — произнес наконец он, отрывая от залипания на самого себя и подталкивая к какому-то продолжению. Медленные прелюдии никогда не были его сильной стороной, но сменяющая их прямолинейность работала куда эффективнее любых утешений. — Не думаю, что это как-то поможет, — Даниэль отвернулся к окну, переключая внимание на меняющиеся пейзажи. — Я либо останусь, зная, что это неправильно, либо уйду и буду еще очень долго мириться с новым этапом в жизни. В любом случае, я должен сам принять решение. — Ну, удачи тебе с этим, — Макс коротко кивнул, не отрываясь от трассы, — но в одиночку обычно получается только одни и те же паршивые сценарии в голове прогонять. Ты заперся в этом. Уверен, что не хочешь выговориться, чтобы поскорее прийти уже к чему-то? С каждым словом внутри Даниэля что-то закипало. Нерушимый, рассудительный тон проходился наждачкой по открытой ране. Меньше всего хотелось, чтобы его учили правильно мыслить тогда, когда все вокруг трещало по швам. — Макс, при всем уважении, — на мгновение он напрягся из-за своей резкости. Для него было непривычным подобное в отношении близких людей, но раздражение вынудило договорить. — Избавь меня от советов. И фраза это прозвучала еще грубее, заставляя осечься и обернуться в сторону по-прежнему спокойного профиля. Злость быстро сменилось усталостью. — Поэтому я и не спешу с решением, — бесцветно объяснил он, раскаиваясь, что сорвался на того, кто хотел помочь. — Прости. Просто… Давай отложим этот вопрос. Даниэль знал, что Макс не обиделся – он всегда был понимающим и никогда мелочным – однако легче от этого не становилось. Особенно после того, как его костяшки побелели от хватки на руле. В салоне воцарилась густая и горькая тишина. Ее истоком являлось не безразличие или злость. Скорее титаническое усилие Макса удержать их обоих от эмоционального взрыва. Его руки были лишь подтверждением того напряжения и волнения за друга, которое он топил в себе, не позволяя ему просочиться в голосе или взгляде, чтобы не давить еще сильнее. Однажды вечером у них состоялся разговор по душам, и тем, что так четко отпечаталось в голове после него, стала чужая боязнь не суметь помочь, когда ситуация будет критической. Также как никто не мог помочь маленькому Максу, который ходил в шлеме, опасаясь, что собственный отец может его ударить. И именно это знание, что он готов стоять рядом и держать язык за зубами из страха сделать хуже, мучая самого себя, пока родной человек разваливается на части, напоминая ему самого себя в детстве, отзывалось в груди щемящей благодарностью, которая делала скрываемую правду непростительным эгоизмом. — На самом деле меня пока что гораздо сильнее волнует другое, — тихо заговорил Даниэль. — Я бы даже сказал, что боюсь своего состояния через пару часов, — он закрыл веки, представляя, в какие клочья разорвет его эта поездка, и какие ошметки останутся от его сердца. — Если ты не против разговора о Жюле, то… — Я ведь для этого тут и сижу, — отмел всякие сомнения Макс, наконец-то ловя на пару секунд своими голубыми глазами чужие. В них плескалась непоколебимая, почти трогательная готовность слушать. Даниэль слабо улыбнулся. — А я думал, потому что ты мой личный водитель. — Ну да, ты прав, это в первую очередь, — еле заметный, но все же смешок сорвался с губ мужчины. Глупая шутка стала для обоих необходимым глотком воздуха, расправляющим легкие и дающим возможность насытиться знакомой простотой их общения. Забытый стаканчик кофе очутился у Даниэля. Он сделал глоток напитка, приятно оседающего на языке сладостью и смягчающего горло теплотой – той, которая была последним шагом на пути к освобождению никому неизвестной, кроме одного человека, истине. За окном мелькали редкие домики и живописные виды. Такие же свободные и непокорные, как в тот день, когда все закончилось. — Я любил его, Макс. Но отныне равнодушие природы не вызывало злости и ненависти. — Не как брата или… Друга. А как… Романтически, в общем. Она просто существовала, прекрасная в своей естественности. Как и имя Жюля теперь, которое хоть и не было произнесено, однако незримо заполняло собой все пространство. Сказать это оказалось в разы легче, чем ожидалось изначально, но внутри при этом расцветала необычайная, почти пугающая пустота. Даниэль всегда избегал ее, считая, что лучше уж эмоции, и не имеет значения какие, – главное не этот источник «ничего», не позволяющий зацепиться хоть за что-то. — Ты говорил ему? И Макс очень успешно помог заполнить эту пустоту старыми сожалениями. — Нет. Я был трусом. И, наверное, до сих пор им являюсь, — Даниэль тускло усмехнулся, возвращая кофе в подстаканник. Аппетит мгновенно пропал, но зато вдруг проснулась вина перед этой нетронутой выпечкой в пакете – словно еще одно предательство, но уже чужой заботы. — Дэн, — он хотел было продолжить, но голос Макса прервал его. И в нем слышалось столько неожиданной, тяжелой серьезности, что она глухим резонансом отозвалась под рёбрами, проходясь замиранием по всему телу. — Ты кто угодно, но не трус. Трус бы давно сломался, а ты уже девять лет тащишь в себе любовь и сожаления в одиночку, умудряясь при этом улыбаться. «А ты уже девять лет, как огня, боишься места, где похоронена заживо лучшая часть тебя. Девять лет ты избегаешь признания, что это случилось. Девять лет хранишь молчание, зная, что первый шаг за тебя больше никто не сделает». Даниэль готов поклясться, что вместо правды Макса услышал именно это. — В любом случае, — он поспешно отмахнулся, слишком смущенный отрезвляющими по своей сути словами и не готовый пока примириться с ними. Однако они продолжили гудеть в голове, вступая в контратаку с устоявшейся верой в собственную слабость. — Из нас двоих смелее был Жюль. Вечером, перед тем самым днем, он первым признался, чтобы хоть чем-то перебить мою тревогу. Взгляд мазнул по лицу мужчины, который отчего-то нахмурился сильнее. — Он признался тебе, хотя на самом деле не чувствовал того же? Просто, чтобы успокоить? — В его голосе послышались нотки зарождающегося гнева. — Боже, нет, конечно, — нервный, рваный выдох вырвался из груди из-за возникшего, и такого неправильного недопонимания. — В том плане, что он чувствовал то же, что и я, но собирался сказать об этом иначе. Хотя бы не при таких мрачных обстоятельствах, — в памяти все еще слишком отчетливы были черные, тяжелые тучи, проливной дождь, ослепительные вспышки грозы и та атмосфера безысходности, которой наполнился паддок. — Он не хотел, чтобы я садился в болид с душащим меня предчувствием чего-то плохого, понимаешь? Поэтому-то и отдал мне все, что у него оставалось. Сама мысль о том, что Жюля можно заподозрить в какой-либо фальши, отражалась сдавленной болью в сердце. Утихла она лишь после того, как хмурость Макса начала смягчаться под весом новых фактов, а жесткость в глазах сменилась пониманием. — Прости, — негромко произнес он с искренним раскаянием. — Я просто переживаю за тебя. — Я знаю, все в порядке, — Даниэль каждый раз удивлялся, когда слышал, как другие называют Макса пугающим или грубым. Для него он никогда таким не был. За внешней непробиваемостью он всегда замечал мягкость и редкое умение сопереживать без лишних, пафосных слов. — Я бы отреагировал так же, если бы узнал, что кто-то пренебрегает тобой. Их общение с самого начала отличалось неожиданной для каждого из них близостью. Даниэль всегда был для всех вокруг солнцем, которое светило, не переставая, даже в самые хмурые и дождливые дни, порой начиная сжигать само себя. До тех пор, пока смерть Жюля почти полностью не погасила его. Тогда-то на горизонте появился Макс – еще молодой, и такой чистый в своей искренности, которую не удалось задавить жесткостью и дисциплиной Йоса Ферстаппена. Он не был заменой ушедшего возлюбленного. Вовсе нет. Подобное стало бы несправедливо по отношению к ним обоим. Он стал совершенно новой краской на холсте, заполняющей все еще белые детали, – яркой, изменяющейся под разными углами, где-то слишком агрессивной, но от этого только более настоящей. И со временем она впитывалась все глубже, заставляя Даниэля видеть жизнь пронзительно ясно. — Жюль был очень сильным, раз пошел на такой шаг ради тебя, — мягко произнес Макс, отвлекая от воспоминаний, отразившихся на губах еле заметной улыбкой. И от того, что он все же принял и признал его прошлое, одиночество многолетнего молчания наконец-то перестало быть абсолютным. — Хотел бы я с ним познакомиться поближе. А то мне и обсудить-то тебя не с кем. — Эй, — Даниэль фыркнул и легко пихнул его с наигранным недовольством. — Что ты там обсуждать собрался? — Макс пожал плечами с задумчивым и в то же время смеющимся видом. — Чтобы ты знал, он все равно был бы на моей стороне. — Опять я в пролете, — в шутку закатанные глаза заставили удовлетворённо хмыкнуть. — Что ж, любовь несправедлива. Даниэль безмолвно прислонился лбом к стеклу, возвращая внимание к проносящимся за ним видам и ловя себя на внезапной мысли, что, возможно, любовь – как раз единственное справедливое, что есть в этом мире. Судьба могла быть жестокой, время же – окончательно отнимающим самое дорогое. Однако любовь всегда возвращала долги. Она не спасла Жюля, но подарила ему смелость уйти не одиноким. И она не излечила Даниэля, но привела его к человеку, сидящему рядом и добровольно принимающему на себя груз его памяти. Да, может, она и могла болеть, превращая годы жизни в мучение, но именно она в конце концов не давала превратиться в пепел, постепенно возрождая все то, что казалось уже давным-давно мертвым. Белоснежные ангелы и такие же кресты и усыпальницы, кое-где покрытые черным налетом, совершенно не умаляющим их красоты и святости, сменили естественный порядок мира снаружи – здесь не существовало времени, один холодный мрамор и вечность, которая ждала девять лет. Десять минут назад Макс остановился у входа в эту обитель смерти со словами: «Когда будешь готов, я не тороплю». И Даниэль лишь по прошествии этого времени наконец-то решился открыть дверь. Пока только открыть. В салон тут же ворвался еще больше погружающий в атмосферу безысходности, но вместе с ней свободы воздух – тяжелый, пахнущий сырым камнем и кипарисами, вытесняющий сладкий аромат уже остывшей, нетронутой выпечки и парфюма Макса. — С тобой сходить? — Вопрос заставил вздоргнуть. Даниэль, полностью ушедший в свои ощущения, резко обернулся, встречаясь перепуганным взглядом с чужим спокойным. Он прикрыл на мгновение глаза, глубоко вздыхая и успокаивая стучащий в висках пульс. Керамический горшок с голубыми гортензиями вдруг отозвался странным импульсом, противоречащим собственному состоянию, – желанием поскорее оказаться у надгробия. — Думаю, что должен сделать это сам, — неуверенность в своих действиях ломалась под напором эфемерной уверенности в том, что эти нежные, похожие на облака цветы понравились бы Жюлю. Он бы обязательно улыбнулся, увидев их. Макс не стал спорить. Лишь едва заметно, понимающе кивнул. Даниэль выбрался из машины резко, одним быстрым движением – будто сдирая пластырь со свежей раны. Иначе он мог бы вновь погрязнуть в сомнениях и страхе, а держать своего друга весь день на кладбище не хотелось. Он миновал ворота, открывающие путь в этот иной мир, и ступил на гравийную дорожку, вокруг которой расступались каменные могилы. С каждым шагом внутри отбивал ритм какой-то маятник, угрожающий замереть окончательно, когда он дойдет до конца. И абсолютно непонятно, что произойдет, если он действительно остановится. Глаза бегали от плиты к плите в поисках имени, высеченного на сердце, пока в голове прокручивалась практически заготовленная по пути речь. Нельзя ведь было явиться сюда и, просто поставив цветы, уйти. Даниэлю хотелось поделиться с Жюлем самыми сокровенными мыслями, которые он боялся доверить в какой-то степени даже самому себе. «Jules Bianchi» «03.08.1989-17.07.2015» «Tu n’es plus là où tu étais, mais tu es partout là où je suis» Взгляд зацепился за эти три строки, и в одно мгновение стало оглушающе тихо. Все в этом мире сошлось в одной точке – на этих красиво выведенных буквах, в изяществе курсива которых Даниэль полностью улавливал смысл, хотя французским языком никогда не владел в совершенстве. «… повсюду там, где я». Наверное, точнее и не скажешь. Он подошел ближе и медленно опустился на колени, игнорируя врезающиеся в кожу камни. Керамика, защищающая и дающая цветам дом, глухо звякнула, коснувшись каменной усыпальницы, и гортензии дрогнули, небесным пятном украшая серость этого места. Даниэль протянул дрожащую руку, опуская ее на нагретую солнцем мраморную поверхность, даже в таком состоянии отдающую льдом. — Привет, mon cœur, — прошептал он с невыносимо сжимающейся грудной клеткой. Жюль бы точно беззлобно прыснул от слегка ломанного произношения. В горле пересохло настолько, что каждый звук, вырывающийся из него, острым лезвием проходился по голосовым связкам. Большой палец неосознанно двигался по гладкой поверхности. Воспоминание о том вечере тут же всплыло в памяти – тогда он также лежал на чужой щеке, а в глазах напротив плескалось что-то до боли трепетное. Даниэль зажмурился, чувствуя скопившуюся влагу и пытаясь удержать этот фантомный образ как можно дольше. Он почти уловил ответное тепло, обжигающее дыхание и вибрации мурчащего на родном языке голоса. — Прости, что я так поздно. Я просто… — он тягуче выдохнул, сдерживая накатившие слишком рано слезы и пытаясь совладать со своим телом. — До сих пор не хочу верить, что тебя нет. Все обдуманные ранее слова стали хаосом. Они были слишком маленькими перед той искренностью, какая просыпалась внутри. — Столько всего произошло, — как-то суетливо попытался перевести тему Даниэль, боясь окончательно замолчать от скорби. — Хотел бы я рассказать тебе все, но меня… — И тут же осекся. Будет ли правильным говорить о другом человеке, что сейчас так часто находится рядом? Даже если этот человек – просто друг, его присутствие вдруг показалось тем, что нужно оправдать или скрыть. — Меня ждет Макс, — договорил все же он, зная, что Жюль хотел бы, чтобы тот, в ком он души не чаял, жил дальше. Даже если его самого больше рядом нет. — Не знаю, помнишь ты его или нет. Тогда он был еще совсем мелким, а теперь его полку украшают несколько чемпионских титулов, — улыбка вдруг коснулась губ. — Он бы тебе понравился. Хотя, думаю, ты бы ему тоже. Даниэль был уверен в этом. Он видел в Максе ту же бескомпромиссную честность, которая когда-то подкупала в Жюле. Они оба презирали фальшь и оба не желали вязнуть в играх на публику, предпочитая доказывать все там, где асфальт стирал шины, а каждый поворот огромной нагрузкой отдавал в шею. Они были сделаны из одного сплава, соединяющего талант, упорство и редкое упрямство, что становилось в моменты неудач яростнее. — Вы бы определенно нашли, о чем поговорить. Он уже даже собрался с тобой обсуждать меня, — на языке осталась горечь от этой еще недавно нелепой и забавной фразы. — Не знаю, сколько бы я еще утопал в тоске, если бы не он. Даниэль на мгновение замер, ощущая безграничную благодарность и наблюдая как тени деревьев медленно расползаются по серым плитам, укрывая их от солнца. Словно не позволяя чему-то яркому проникнуть в полной мере в это пространство мертвецов. — Думаю, ты должен его помнить. Это ведь они с Шарлем постоянно ругались, — он слабо усмехнулся, подумав о том, какими шумными были те дни. Нередко он выбирался вместе с Жюлем на заезды тогда еще мальчишек, наблюдая, как те страстно сражаются за каждый сантиметр трассы. — Они очень изменились с тех пор. «Я тоже изменился. Интересно, принял бы ты меня таким?» — Шарль ведь теперь в Феррари. Хоть у тебя и не получилось туда попасть, — Даниэль хотел отогнать от себя эти тяжелые размышления, разбавить свой монолог чем-то светлым, однако тут же напоролся на жестокую реальность. Видимо, в этом месте аккуратно и спокойно не получится. — Это сделал твой крестник. Можешь гордиться им. Иногда смотрю на него в паддоке и не могу отделаться от мысли, как же вы похожи. В горле встал ком. Наверное, никогда не получится забыть взгляд еще совсем юного Шарля с прозрачными, заплаканными глазами, которого трагедия лишила не просто наставника, а путеводной звезды, оставляя в практически кромешной темноте. Даниэль тогда сам едва ли держался на ногах, но заставлял себя как можно чаще быть рядом с парнем. Он до дрожи переживал, что эта потеря подкосит Шарля, потушит ту искру, которую Жюль так бережно раздувал в нем, мечтая постепенно превратить ее в самое настоящее пламя. Приходилось буквально заталкивать свою скорбь поглубже в глотку, лишь бы не превратиться в катализатор новой боли, которая могла однажды стать последней точкой в наследии Жюля. — Знаешь, — первая слеза все же оставила свой след на коже, — иногда кажется, что он так предан команде и так отчаян на трассе только для того, чтобы ты его услышал и понял, что он не сдался, — Даниэль даже и подумать не мог, что история маленького Леклера станет первым триггером, который все же выведет на эмоции. — Он так скучает по тебе, Жюль. Даниэль приник лбом к острому краю надгробия, не в силах сдерживать то, что рвалось наружу. — И я тоже… — надломленный голос перешел в шепот. — Мне так сильно тебя не хватает. Еще пара капель скатилась по щекам. — Я планирую уйти из автоспорта, Жюль. Он больше не приносит мне счастья, — все же осмелился произнести он то, что не мог признать вслух даже перед самим собой, не говоря уже о Максе. — Но если я уйду, кем я стану? Что останется от меня? Даниэль вжался в камень, надеясь вытеснить физической болью ту пустоту, что давно пустила свои корни где-то внутри. Все это время она таилась там, чтобы сегодня показать себя во всей красе. — И что останется от нас? — Прохрипел он, осознавая, что именно Формула 1 навсегда запечатлела в себе тех двух пилотов, что любили друг друга столь сильно. Вспышки камер, интервью, клетчатые флаги, боксы и взгляды, которыми они обменивались перед каждой гонкой. Для Даниэля покинуть паддок означало оставить Жюля там одного навсегда. — Мне так страшно, — пальцы впились в безжизненную поверхность, — и я не знаю, что делать. Так много хотелось сказать, столько накопленных эмоций оставить здесь, преподнося чужой могиле хоть что-то из другого, продолжающего двигаться во времени мира. Однако все, что осталось – одни лишь слова о сожалениях. То покаяние, которое на самом деле было необходимо. Возможность разрушить себя окончательно, чтобы построить что-то новое на этих обломках. Шанс отпустить и в конце концов попробовать простить. Даниэль лихорадочно шептал что-то сквозь плач про вину, которую испытывает каждый день, в котором Жюля не было рядом. Про трусость, которая вынудила его променять любовь на тишину. Про то, как он хочет вернуться назад и еще раз ощутить тепло. И про кошмары, что не оставляют его до сих пор. Он не знал, как долго просидел вот так, на коленях, моля об искуплении. Точно также, как и не знал, найдет ли его душа возрождение после второй ее смерти. В один момент, когда дышать стало физически тяжело, он поднялся, оставляя голубые гортензии на надгробии, и побрел прочь, отчаянно хватаясь за мысль, что, если бы он умер прямо тут, на этой гравийной аллее, было бы куда проще. Даже крепкие руки, что так аккуратно поймали и притянули к чужой груди, когда Даниэль на ватных ногах вернулся к машине, не смогли остановить эту волну, накрывшую с головой. Макс не задавал вопросов и не пытался остановить непрекращающиеся всхлипы – он просто держал, не давая окончательно рухнуть на землю. — Он ведь простит меня? — Пальцы впились в его спину, а лицо спряталось в плече. Мелкая дрожь все еще прошибала все тело, не позволяя сделать полноценный вдох. — Если не простит, я не знаю как я… — Конечно, простит, — тихо, почти невесомо успокаивал Макс, прижимая ослабевшее тело к себе крепче. — Он был гонщиком и знал риски не хуже тебя. Последнее, чего он бы хотел – это чтобы ты грыз себя за то, в чем нет твоей вины. — Я так люблю его, — прохрипел Даниэль в ткань футболки, судорожно наполняя легкие вновь знакомым ароматом. — Знаю, Дэнни, — Макс прикрыл глаза, чувствуя, как собственное сердце разбивается от этой тоски и нежности, что хранил в себе человек в его руках одинокие девять лет. — Он тоже тебя любит. Всегда любил.