Ординарец

Гудок разрезал тишину ровно в четыре утра — резкий, тяжёлый, будто кто-то ударил по железной бочке. Я открыл глаза за секунду до него. Как всегда. Надо мной нависал знакомый потолок с той самой трещиной в штукатурке — тонкой, извилистой, как шрам. Я знал каждую её ветку. Сорок пять секунд на подъём. Руки работали сами: штаны, куртка, ботинки. Шнурки крест-накрест, узел двойной. Тридцать восемь секунд. Рекорд. — Подъём, пшики! — мой голос разнёсся по казарме. Кто-то выругался сквозь сон. Кто-то тяжело плюхнулся обратно на матрас. — Вернер. Тишина. — Вернер, мать твою. — Я… я здесь, командир, — донеслось из дальнего угла сонно и виновато. — Будешь драить сортиры до конца недели. Десять секунд. Вернер вскочил так, будто под койкой взорвалась граната. Я усмехнулся и вышел на улицу первым. Апрельский воздух ударил в лицо — тёплый, влажный, с тяжёлым запахом мокрого бетона и озона. Ночью прошёл дождь, плиты плаца ещё блестели под яркими прожекторами. Где-то в глубине столицы непрерывно гудели генераторы — этот низкий, ровный гул стал для меня таким же привычным, как собственное дыхание. Я глубоко вдохнул и на секунду прикрыл глаза. Я любил этот момент. Любил с четырнадцати лет, когда впервые попал сюда и едва не обоссался от страха. С тех пор прошло два года. Теперь я командир декады №47. Лучший по физической подготовке на курсе. И мне нравится, как это звучит. Плац «7» в этот час был почти пустым — только дежурный патруль у ворот и портрет над центральной трибуной. Огромный, в полстены: Лауриэль I в белом мундире с золотыми аксельбантами, молодое лицо с резкими чертами, взгляд — будто смотрит лично на тебя и находит некчемным. Говорили, три года назад он лично водил войска на подавление мятежа в Зауралье. Говорили, он спит по три часа в сутки. Говорили разное. Я не знал, чему верить. Но каждый раз, когда я смотрел на это лицо, внутри что-то странно сжималось. Как будто я смотрел на то, чем сам хочу однажды стать. Я отвёл взгляд. Империя дала мне всё. Койку. Еду. Цель. Родителей я почти не помнил — только тёплые руки и запах дыма. Потом был детдом. Потом Братство. Потом Академия. Государство стало мне и отцом, и матерью. И я собирался отплатить ему сполна. — Строиться! Декада наконец вывалилась на плац — десять серых, ещё сонных фигур с помятыми лицами и криво застёгнутыми воротниками. Я прошёлся вдоль строя медленно, руки за спиной. Поправил погон у одного. Затянул ремень у другого. Остановился перед третьим. — Клаудиус. — Я, командир. — Где твой значок Братства. Парень побледнел. Шестнадцать лет, из «хорошей» семьи, отец — офицер где-то на севере. Пришёл сюда с рекомендациями и теперь тихо тонул где-то в середине рейтинга. — Забыл, командир… — тихо выдавил он. Я посмотрел на него сверху вниз. — Забыл, — повторил я спокойно. — Через два месяца распределение. Каждая запись в личном деле имеет значение. Ты это понимаешь? — Так точно… — Двадцать отжиманий, живо Клаудиус рухнул на мокрые плиты. Я не смотрел на него — считал по звуку. Ровно двадцать. — Встать. В следующий раз будет сорок. — Есть… Я вернулся в начало строя и обвёл декаду взглядом. Кто-то смотрел с уважением. Кто-то — со страхом. Кто-то — с едва скрытой злостью. Хорошо. Злость — это тоже топливо. Главное, чтобы оно горело в нужном направлении. — Кросс. Четыре километра. Темп как вчера. Последний моет полы в казарме три раза. Вопросы? Вопросов не было. — Марш! Кросс мы закончили за четырнадцать минут. Я, как всегда, пришёл первым. Лёгкие горели, но это был хороший огонь — тот, после которого чувствуешь себя живым. Вторым подбежал Карл — долговязый, вечно растрёпанный, с умными серыми глазами. По физухе он был середнячком, зато по тактике и теории мог заткнуть за пояс половину курса. — Ты слышал новость? — выпалил он, едва отдышавшись. — Какую на этот раз? — Я потянулся, разминая плечи. Мышцы приятно ныли. — Говорят, в этом году распределение будет особенным. Не как всегда. — Каждый год так говорят, — отмахнулся я. — Нет, серьёзно, — Карл понизил голос и быстро оглянулся. — Куратор обмолвился. Будет… персональный отбор. Для кого-то одного. Я поднял бровь. — Откуда куратор вообще знает такие вещи? — У него жена в канцелярии работает. Я фыркнул. — Слухи. Вечно вы, теоретики, сплетничаете, как бабы на базаре. —Ну как знаешь, моё дело сообщить— буркнул Карл. — Что бы там ни было — мы будем готовы. Топ-10. Остальное не важно. Я сказал это уверенно. Потому что действительно так думал. Но где-то глубоко в груди, на самом дне, шевельнулась холодная, скользкая мысль: А что, если моих усилий мало? Я прогнал её. Не сейчас. *** Столовая гудела, как всегда — пятьсот курсантов, железные столы, алюминиевые подносы, запах каши и пота. Я сел за наш стол. Карл — напротив. Справа молча пристроился Тиберий — командир декады №33, молчаливый парень с каменным лицом, на котором эмоции появлялись примерно раз в год. — Ты видел список кандидатов-отличников? — спросил Карл, энергично жуя кашу. — Видел. — Там двадцать человек. А мест в гвардии — десять. — Я умею считать, Карл. — Я к тому, что ты первый в рейтинге… но посмотри на них, — он кивнул в сторону соседнего стола, где сидела компания в идеально отглаженной форме. — Аристократы. У них папы — стратеги и хилиархи. Связи, деньги, всё такое. А у тебя — ничего. Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. — У меня есть ноги. Руки. Голова. И девять лет, которые я провёл, превращая себя в оружие. Этого достаточно. Карл открыл было рот, чтобы возразить, но его перебил Тиберий. Он говорил редко, зато всегда по делу. — Он прав. Связи помогают поступить. А дальше — только результат. Тиберий сам был из глубокой провинции, без единой родственной ниточки наверху. То, что он дошёл до списка отличников, говорило о многом. Я кивнул ему. — Спасибо. Тиберий молча опустил взгляд обратно в тарелку. *** После завтрака нас ждал рукопашный бой Спортзал прятался глубоко под землёй. Бетонные стены, тусклый жёлтый свет и тяжёлый, кислый запах пота, резины и старого железа. По периметру лежали стопки потрёпанных матов, в центре — ринг, обтянутый канатами. Над головой монотонно гудели решётчатые лампы, будто внутри них кто-то медленно умирал. Лохаг Константин Вермут стоял в центре зала — неподвижный, как статуя. Кибернетическая рука тускло блестела под светом, а длинный шрам рассекал лицо от лба до подбородка. Он почти никогда не кричал. Ему это было не нужно. От него и так веяло такой тяжёлой, холодной тьмой, что весь зал невольно затихал, когда он проходил мимо. Говорили, в молодости он голыми руками разорвал троих диверсантов. Я верил. Вермут медленно обвёл нас взглядом. — Сегодня спарринг. Пары — по моему выбору. До первого касания мата. Ломать кости, бить в пах и тыкать в глаза запрещено. Всё остальное — на ваше усмотрение. Он прошёлся вдоль строя и остановил взгляд на мне. —  Адам Вегера. Потом перевёл глаза на широкоплечего юношу. — Марцелл Журо-Канэ. По залу прокатился тихий гул. Все знали: сейчас будет главное шоу месяца. Мы были соперниками уже три года. Не врагами — именно соперниками. Марцелл был сильным, упрямым и злым, как цепной пёс. Командир декады № 14. Он тоже метил в топ-10 и мечтал надеть форму лейб-гвардии. Но я был лучше. И он это знал. Ненавидел. А я… мне это даже нравилось. Я шагнул на ринг, сбросил куртку и остался в чёрной облегающей майке. На левом предплечье темнели старые татуировки Братства —семь ровных полосок. Полоска за каждый год в братстве до 14 лет. Чёрные волосы коротко острижены, глаза прищурены. Марцелл вышел напротив. Выше меня на полголовы, шире в плечах.  Перед боем он никогда не улыбался. Я — всегда. — Без обид? — спросил я, разминая шею. —Да какие могут быть обиды, — процедил он и с хрустом сжал кулаки. Вермут поднял металлическую руку. — Начали. Марцелл ринулся первым — как всегда. Тяжёлый, мощный, весь в инерции. Правая рука полетела мне в голову, будто кувалда. Я ушёл вниз и в сторону — плавно, почти лениво. Кулак просвистел в сантиметре от виска. Ответный удар. Основание ладони точно в солнечное сплетение. Марцелл шумно выдохнул и отступил на шаг. — Ты сегодня какой-то вялый, — ухмыльнулся я. — Меньше жрать надо по утрам. Он оскалился, глаза налились злостью. Снова пошёл вперёд — тяжёлая серия: правая, левая, правая. Каждый удар мог сломать челюсть. Я уклонялся, нырял, закрывался. Движения экономные, без лишней суеты. Мы кружили по рингу. Марцелл уже тяжело дышал, пот заливал ему лоб. Я дышал ровно. Ждал момента. — Ты будешь драться, трус?! — рявкнул он. Я улыбнулся шире. — Зачем тратить на тебя силы, жирная свинота? Это его сломало. Марцелл взревел и бросился вперёд, широко расставив руки — хотел схватить меня и повалить всей массой. Я не отступил. Сделал шаг навстречу. Он на долю секунды растерялся. Я нырнул под его правую руку, оказался сбоку, левой захватил шею, правой — пояс. Рывок. Вся его тяжесть пошла против него самого. Марцелл тяжело перелетел через меня и рухнул спиной на мат с глухим, влажным ударом. Воздух выбило из него со свистом. Он замер, раскинув руки, глядя в потолок. В зале стало так тихо, что было слышно только гудящие лампы. Я стоял над ним, тяжело дыша. — Хватит, — спокойно произнёс Вермут. Я выпрямился и протянул ему руку. Марцелл секунду смотрел на мою ладонь, потом резко встал сам, оттолкнув её. Отряхнул форму. — В следующий раз я буду быстрее, — бросил он хрипло. В глазах кипела не просто злость. Там была зависть. Густая и горькая. — Жду, — ответил я и улыбнулся. Мы разошлись по разным углам ринга. Вермут посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Ничего не сказал. Просто едва заметно кивнул — один раз. Для него это было равносильно овации. *** После рукопашного нас наконец пустили в душ. Горячая вода обжигала уставшие мышцы. Я стоял под тугим напором, закрыв глаза, и слушал, как вода громко стучит по кафелю. Рядом мылся Карл. —Хорошо ты Марцелла сегодня опрокинул , — сказал он задорно. —Ему спуску давать нельзя, —устало произнёс я. —Я думаю люди из дворца оценили. Я резко открыл глаза. —Кто? — Двое в белых мундирах стояли на балконе. Смотрели спарринг. Ушли сразу после твоего боя. Я выключил воду и постоял секунду, позволяя воде стекать с лица. — Может, отбирают кандидатов в лейб-гвардию? Карл фыркнул. — Этим занимается директор, ты же знаешь. Людям из дворца незачем сюда приходить… если только сам Император кем-то не заинтересовался лично. — Да ну, бред, — отмахнулся я. Карл пожал плечами и ушёл в раздевалку, оставив меня одного. Я остался под уже остывающим душем. Вода стекала по груди и спине. Люди в белых мундирах… Их называли Птахами Императора. Они не были обычными военными. Поговаривали,что это какой-то особый отдел службы безопасности Империи. Они наблюдали. Записывали. Изучали. Когда они появлялись, все сразу понимали — дело серьёзное. Может Император и правда кого-то взял на карандаш ?… Я мотнул головой, прогоняя мысль. *** Теоретические пары проходили в старом корпусе, который построили ещё в тридцатых годах двадцать первого века. Здание выглядело странно среди всей этой серой бетонной мощи Академии — высокое, с изящными линиями виленского необарокко, с лепниной на фасаде и высокими арочными окнами. Когда-то оно, наверное, выглядело величественно и даже красиво. Сейчас оно казалось немного архаичным, почти трогательным. Как будто кто-то забыл снести кусочек старого мира, когда вокруг уже выросла новая Империя из стали и бетона. Наша аудитория , где проходили пары по “ тактике и стратегии” находилась на третьем этаже. Просторный зал с высокими потолками, рядами тяжёлых металлических парт и огромной тактической доской во всю переднюю стену. Здесь всегда было чуть прохладнее, чем в подземных блоках, и свет падал через высокие окна немного иначе — мягче, что ли. Всегда пахло озоном от проекторов и старой бумагой от настоящих бумажных карт, которые Таксиарх Вольф всё ещё любил использовать. Когда мы вошли, он уже стоял у доски — высокий, худощавый, с короткими тёмно-русыми волосами и острыми серыми глазами. Форма сидела на нём идеально. — О, пшики наконец-то почтили нас своим присутствием, — произнёс он лениво. — Я уж думал, вы решили остаться в душе и отмокать до самого распределения. Кто-то нервно хихикнул. Мы быстро заняли места. Вольф щёлкнул пультом. На доске высветилась схема городского боя — узкие улицы, старые кварталы, промышленные зоны. Надпись в углу: «Самара, 2068. Стычка с охраной китайских концессий». — Сегодня разберём одну очень дорогую ошибку, — сказал он спокойно. — Стычка в Самаре, 2068 год. Штурмовая группа синтагматарха Кресса должна была зачистить сектор «Бета» и взять под контроль главный терминал концессии. Вместо этого она потеряла контроль над районом за восемь минут и оставила там триста семнадцать человек. Вопрос к классу: почему? Руку поднял только Карл, и парочка зубрил. Вольф улыбнулся своей фирменной ироничной улыбкой. — Как неожиданно. Тогда начнём с нашего гуру физической подготовки . Адам, твоё мнение. Почему группа Кресса потеряла сектор «Бета» уже на восьмой минуте? Я встал. Сердце слегка ускорилось. — Потому что Кресс слишком рано бросил тяжёлую пехоту в узкие улицы, — ответил я уверенно. — Он думал, что масса и огневая мощь решат всё. Не учёл, что охрана концессий уже заминировала подвалы и использовала вертикаль — крыши, окна, переходы между зданиями. Вместо того чтобы сначала зачистить верхние этажи и подвалы, он пошёл напролом. Классическая ошибка «гоплита в городе». Вольф приподнял бровь. — Классическая ошибка, говоришь? Интересно. А что бы сделал ты, будущий герой Империи? По классу пробежал тихий смешок. Я почувствовал знакомый прилив азарта и ответил чуть резче: — Я бы сначала отправил лёгкие группы — экскурсов и псилов — на верхние уровни и в подвалы. Зачистил бы вертикаль, подавил снайперов и только потом вводил бы тяжёлую пехоту. Поэтапно, с прикрытием. Кресс хотел быстрой победы. А война любит тех, кто не спешит. Вольф медленно кивнул, но улыбка стала шире и опаснее. — Красиво звучит, Вегера. Почти по учебнику. Только вот в реальности у тебя было бы на тридцать процентов меньше людей и на сорок процентов меньше времени, чем у Кресса. Что тогда? Продолжал бы играть в «осторожного командира», пока китайцы не перерезали тебе все коммуникации и не зажали в клещи? Я сжал челюсти. — Нет. Я бы рискнул, но умно. Отвлёк бы основные силы на ложном направлении, а ударной группой зашёл бы с тыла через канализацию или технические тоннели. Быстрее, чем Кресс, и с меньшими потерями. Вольф сделал паузу и подошёл ближе к моей парте. Его серые глаза смотрели прямо и слегка насмешливо. — Значит, ты готов пожертвовать частью своих людей ради «умного» манёвра? — Я готов пожертвовать необходимым, чтобы выполнить задачу, — ответил я жёстче, чем хотел. — Империя не нуждается в красивых поражениях. Ей нужны победы. В классе повисла тишина. Вольф посмотрел на меня долгим взглядом, потом тихо сказал: — Хорошо сказано, Псил Вегера. Очень патриотично. Но запомни одну вещь. Когда-нибудь тебя поставят перед выбором: красивая победа с тяжёлыми потерями… или поражение, но с минимальными. И тогда твои красивые слова про «пожертвовать необходимым» будут стоить очень дорого. Особенно если этими «необходимыми» окажутся твои же люди. Он отвернулся к доске и бросил через плечо: — Садись. Четыре балла. Минус один за излишнюю самоуверенность и романтизм. Я сел, чувствуя, как горят щёки. Не от стыда — от злости и возбуждения одновременно. Вольф тем временем продолжил урок, но я уже плохо его слушал. В голове крутилась его последняя фраза. «Когда-нибудь тебя поставят перед выбором…» Перемена между парами была короткой — всего десять минут. Я шёл через внутренний двор старого корпуса вместе с Карлом и двумя парнями из своей декады — Александром и Мицкелем . Мы обсуждали только что закончившийся спор с Вольфом, когда я внезапно замедлил шаг и почти остановился. У широкой каменной колонны главного входа стояли двое. Белые мундиры. Серебряная окантовка. Золотой значок парящего сокола на груди. Птахи Императора. Один из них — высокий, с аккуратной сединой на висках — спокойно разговаривал с Таксиархом Вольфом. Второй стоял чуть в стороне, держа в руках тонкий чёрный планшет, и молча слушал. Их поза была расслабленной, но от них веяло такой холодной, абсолютной уверенностью, что воздух вокруг будто стал плотнее. Я замер. Карл, шедший рядом, тоже резко остановился. Александр и Мицкель чуть не врезались нам в спины. — Это… — тихо выдохнул Карл. — Я же говорил… Я не ответил. Не мог. Никогда в жизни я не видел Птах так близко. Только по телевизору. А теперь они стояли в двадцати шагах от меня — настоящие, живые, и один из них что-то негромко говорил Вольфу. Сердце заколотилось так сильно, что я почувствовал его в горле. Высокий Птах слегка повернул голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по нашей маленькой группе… и на секунду задержался на мне. Земля чуть не ушла из под ног. Я быстро опустил глаза, сделал вид, что поправляю ремень на куртке, и резко свернул влево, к боковой аллее. Парни последовали за мной без единого слова. Мы прошли несколько метров молча. Только когда колонна скрыла нас от взгляда Птахов, Карл тихо сказал: — Значит, мне не показалось… Они действительно здесь. Я кивнул, не глядя на него. Во рту пересохло. Александр пробормотал себе под нос: — Птахи никогда просто так не появляются… Мицкель шёл с широко раскрытыми глазами и молчал, словно боялся, что его услышат даже на таком расстоянии. А я чувствовал, как внутри разливается странная, тяжёлая смесь восторга и тревоги. Остаток дня прошёл на удивление чинно и спокойно. После тактики была военная история, потом инженерия и основы имперской идеологии. Никто больше не вызывал меня отвечать, никто не спорил. Перед самым распределением в Академии всегда немного ослабляли хватку. Все это знали. Часы физической подготовки сократили, теорию тоже урезали. Инструкторы словно давали нам возможность хоть немного выдохнуть перед тем, как нас раскидают по элитным бригадам. Мы сами не заметили, как наступил вечер. Когда мы вышли из последнего корпуса, уже потемнело. *** После ужина , мы поспешили на перекличку, сегодня её проводили Лохаги. Обычно этим занимались командиры декад и делали отметку в журнале, но в середине каждого месяца она была общей. Пятьдесят декад второго курса стояли на плацу ровными прямоугольниками. Почти пятьсот человек под яркими прожекторами. Ветер усилился, холод пробирал до костей. Лохаги двигались вдоль строя. Когда подошла очередь моей декады, вперёд вышел Вилигула.  Невысокий, с залысинами и вечно недовольным лицом. Из всех инструкторов его недолюбливали больше всего. Он был мелочным, злым и обожал власть. Особенно любил унижать и колотить тех, кто, по его мнению, «высовывался» или «недостаточно старался». — Псил Вернер! Тишина. Вернер замешкался всего на полсекунды — явно ещё не отошёл после тяжёлого дня. — Псил Вернер! — повторил Вилигула громче, уже с угрозой в голосе. — Я… — наконец выдавил Вернер, но было уже поздно. Вилигула мгновенно сорвался. Он шагнул вперёд и с размаху врезал Вернеру кулаком в живот. Парень согнулся пополам, хватая ртом воздух. — Когда я зову — отвечаешь сразу, мразь! — заорал Вилигула и добавил жёсткий удар по лицу. Вернер рухнул на колени, из носа хлынула кровь. —Я не слышу тебя, кусок дерьма! Презрение и ярость достигли пика. Я больше не мог держать их в себе. Этот человек позорит честь имперского мундира своими выходками. Может я пожалею , но не могу дать своих людей в обиду. — Лохаг! — резко выкрикнул я, выходя на полшага из строя. — Он ответил! Просто замешкался на секунду! Вилигула развернулся ко мне. Его глаза вспыхнули настоящей яростью. — Вегера… — почти пропел он с мерзкой улыбкой. — Опять ты. Решил, что раз тебя в гвардию метят, то можно рот открывать? Он подошёл вплотную и с силой ударил меня ладонью в грудь. Я качнулся, но устоял. — Стоять смирно, когда с тобой говорит Лохаг, пшик! Ты кто такой вообще?! Выблядок, которого подобрали на помойке! Я смотрел ему прямо в глаза, хотя внутри всё кипело. — Он ответил. Пусть и с небольшой задержкой. Бить его за это дальше — уже не дисциплина. Вилигула оскалился и ударил меня ещё раз — сильнее, в плечо. — Ты мне будешь говорить, что такое дисциплина?! — зарычал он. — Я тебя самого сейчас рядом с ним поставлю на колени! В этот момент к нам быстро подошли двое других Лохагов. — Вилигула, хватит, — спокойно сказал один, беря его за руку. — Давай без этого. Все устали. Второй встал между нами и мягко, но настойчиво оттянул Вилигулу назад. — Кончай, брат. Это общая поверка. Не надо. Вилигула вырвал руку, тяжело дыша. Лицо его было багровым. — Ладно… — процедил он сквозь зубы. Потом повернулся ко мне и ткнул пальцем в грудь. — А завтра я сам проведу тренировку твоей декаде, Вегера. Посмотрим, как вы все запоёте. Он сплюнул под ноги, развернулся и отошёл в сторону. Другие Лохаги быстро завершили перекличку. Когда объявили «вольно», весь плац выдохнул почти одновременно. Мы с парнями сразу подхватили Вернера. Он тяжело дышал, кровь заливала подбородок и куртку. Я поручил отвести его в медпункт. Вилигула этого так не оставит , завтра унизит меня, и не раз. Если хочу дожить до распределения , надо терпеть... *** Красный свет дежурных ламп окрашивал казарму в цвет запекшейся крови. Я чистил ботинки. Просто чистил -щётка, воск, круговые движения. Ни о чём не думал. Точнее, старался не думать. Карл лежал в койке и смотрел в потолок. Уже минут десять. Для человека, который обычно не замолкал даже во сне, это было подозрительно. — Ты веришь, что всё честно? Я не сразу ответил. — Смотря что ты называешь честным. — Распределение. Гвардия. Что туда берут лучших, а не тех, у кого папа носит погоны стратега. Щётка остановилась. — Если не верить в это, — сказал я, — то во что вообще верить? В удачу? В родословную? — Например. — Тогда мне незачем было сюда приходить. Карл помолчал. — Иногда думаю, — произнёс он наконец, тихо, как будто боялся, что стены услышат, — что Империя — это жернова. Огромные, равнодушные. Люди попадают внутрь, и большинство просто перемалывается. А те, кто выживает — становятся частью механизма. И крутят следующих. — Так было всегда.- сказал я. — Наверное. Больше он ничего не сказал. Через несколько минут его дыхание выровнялось — заснул, как и всегда, неожиданно и крепко. Завидная способность. Я ещё немного сидел с ботинком в руках. Он блестел как зеркало. Отражал красный свет. Я лёг, закрыл глаза. В голове сразу пронеслась килотонна мыслей, день сегодня был насыщенным. Завтра будет тяжело, очень тяжело. Но отступать я не собирался. Никогда. Красный свет окончательно погас. Казарма погрузилась в темноту.