Sweet Sickness

***

Голова раскалывается. Джису открывает глаза и сразу понимает, что зря. Даже этот серый свет из окна уже слишком. Она на диване, вся скрюченная, пояс штанов впился в живот, тело онемевшее, не сразу понимаешь, где заканчиваются ноги и начинается чужое бедро, привалившееся сбоку. Она моргает, привыкая к картинке. В комнате полный разгром. Стаканы с остатками чего-то розового, пустые сжатые банки, чья-то футболка на люстре. На полу спят трое. Один из них парень прямо у её ног, лицом в ковёр, руку вытянул, будто что-то ловил во сне. Сопит тихо, и от этого звука почему-то ещё тоскливее. Джису запускает пятерню в волосы, чешет и морщится. Пульс в висках. Выдыхает со стоном, трёт лицо. Внутри вообще ничего. Не грустно, не весело. Пусто, как всегда. Такая пустота, когда даже мыслей нет, только тупая боль и желание, чтобы кто-нибудь принёс воды. Она кое-как встаёт. Ноги ватные, колени дрожат. Перешагивает через парня, потом через лужу пролитой колы, уже липкую, прилипает к ступне с противным чмоканьем. Игнорирует. Огибает чью-то раскинутую руку. На столике пепел, засохший лимон, чьи-то ключи. В воздухе висит запах, тяжёлый, сладковато-кислый, перегар, уличный воздух из приоткрытого окна и дешёвые духи, которые кто-то щедро распылил, пытаясь перебить всё остальное. Идёт к холодильнику. Открывает. Холод бьёт в лицо, и на секунду легче. Берёт бутылку воды, она наполовину пустая. Пьёт жадно, горло ходит ходуном, каждому глотку радуется, будто последнему. Капелька течёт по подбородку, она вытирает тыльной стороной ладони. Всё. Бутылка пуста. — Чёрт, — сипит она сама себе. Смотрит в холодильник. Там пусто, только старая горчица и какой-то йогурт, у которого срок годности кончился ещё в прошлом году. Закрывает дверцу, прислоняется к ней лбом на секунду. Железо холодное, почти горячее после её кожи или это ей кажется? — Эй, певица. Джису оборачивается. В углу, прислонившись к дивану, сидит темнокожая девушка. Глаза красные, волосы собраны в неаккуратный пучок, под глазами залегли тени, под правым блестит пирсинг, маленькая серебряная слеза. Голос хриплый, она только что проснулась. — Алан задолжал за дурь одному человеку, — говорит она. — Он зол. Джису закрывает глаза. Трёт лицо ладонями. Стоит так пару секунд, собирая волю в кулак. — Да твою ж мать… — выдыхает устало. Не кричит, не паникует. Просто очень тяжело вздыхает, так, будто этот вздох весит больше, чем она сама. Находит на полу свою серую кофту, она под чужой курткой, немного помятая, но тёплая, пахнет родным запахом, её дешёвым шампунем, сигаретами и чем-то своим, единственным, что осталось только у неё. Накидывает прямо на топ. В карманах телефон и какая-то мелочь. Накидывает кеды. Завязывает на ходу. Выходит в подъезд, даже не хлопнув дверью. В голове одна мысль, купить воды и подумать, что делать с этим Аланом. А за её спиной в квартире кто-то всхрапывает, переворачивается на другой бок. Она набрасывает капюшон на голову и спускается быстро вниз по лестничному пролёту. Ступеньки знакомые, каждая выбоина будто отпечаток её подошвы за многие месяцы.

***

Тонкие пальцы хватают онигири, одну штуку, Джису даже не посмотрела с чем, схватила, вцепившись пальцами в упаковку, и пошла на кассу. Положила товар, голову в пол, натянутый капюшон, из-под которого свисают лишь чёрные пряди. Кассирша лет тридцати лишь покосилась и стала пробивать. Взгляд скользкий, быстрый, как муха, которую пытаешься отогнать, но она садится снова и снова. Джису смотрит на небольшие стеллажи под кассой, старательно разглядывает яркие упаковки жвачек, конфет и прочего, но мысли заняты совсем другим. Она чувствует этот взгляд женщины, всегда такое замечает, и её всегда от этого воротит. Джису посмотрела направо, на холодильник с сладкой газировкой и водой, быстро подошла, украдкой глянула на цены, высунула руку из кармана толстовки и, открыв дверцу холодильника, взяла самую дешёвую, пол-литра, без газа. На прозрачном пластике проступили следы от тепла пальцев. К тому времени, как она подошла обратно к кассе, по бутылке уже скатывались капельки конденсата. — С вас 1700 вон. Прозвучал мелодичный, но до жути раздражающий женский голос. Джису не подняла головы, просунула руку в узкий карман штанов и вытянула купюру в 1000 вон — с помятым и потёртым портретом учёного-философа Ли. Посмотрела на купюру в руке, затем на женщину. Глаза встретились. Чёрт, — подумала она про себя. Джису нахмурила брови и, хорошенько порыскав по карманам, собрала ещё 700 вон. Благополучно вручив нужную сумму кассирше, она направилась на выход. — Всего хорошего, удачного дня. Пожелала женщина где-то сзади, но Джису даже не слушала, не хотела. Она не отрываясь смотрела в свои кеды и даже не заметила звона входных колокольчиков. Толчок. Не грубый, но и не совсем слабый. Не нарочный, скорее случайное столкновение плечами, когда оба не смотрят вперёд. Джису подняла голову, готовая снести всё на своём пути, ей казалось, что этот толчок стал последней каплей. Но она замерла. Первое, что ударило в нос, запах. Не резкий, не парфюмерный шлейф, а едва уловимый, сладковатый, тёплый. Что-то вроде амбры с ноткой ванили или сухих цветов. Это было не вызывающе, это был тот самый аромат, который притягивает сам собой, заставляет сделать вдох глубже, даже если ты этого не хочешь. Глаза. Она не поняла сразу, какого они точно цвета. Просто увидела ясные, чистые, без тени того самого липкого взгляда, который она так ненавидит. Здесь не было ни осуждения, ни любопытства, ни оценивания. Просто взгляд. Спокойный. От которого почему-то стало тепло в груди, там, где обычно пусто. Светлые волосы. Блондинистые, завиваются на кончиках прядей, делая вид воздушнее. И лицо. Словно сошло с обложки глянца но не того, где всё нарочито-идеально, а того, где красота выглядит случайной и оттого невероятной. Одежда дорогая, идеально выглаженная. Ни складки, ни залома. Чёрные брюки, пальто, которое даже в магазине выглядело так, будто стоило месячной стипендии Джису. И контраст с её собственной мятой толстовкой, натянутым капюшоном и кедами был настолько разительным, что на секунду ей стало стыдно. Это была девушка. Высокая, стройная, спокойная, с лёгкой тенью удивления в глазах от внезапного столкновения, она вдруг улыбнулась краешком губ. Не насмешливо. Не снисходительно. А так, будто увидела что-то милое. Неловкое. Живое. Чёрт, — подумала она снова, но уже совсем по-другому. Не раздражённо, а растерянно-сладко. Так, будто внутри что-то перевернулось и никак не может встать на место. — Прошу прощения, вы в порядке? Спросила блондинка. Голос был нежный, с хрипотцой, но приятной, женственной, мелодичный и глубокий, поставленный. Куда приятнее, чем у кассирши. Девушка слегка наклонила голову набок, ожидая ответа. Аккуратный жест. Слишком аккуратный, как будто каждое движение отрепетировано, но при этом выглядит естественно. Джису не в силах что-либо выдавить из себя просто промолчала, отвела взгляд и быстро направилась к дому. Кеды скользят по асфальту, дыхание сбивается. Блондинка посмотрела вслед, на удаляющуюся фигуру. В голове что-то щёлкнуло, она застыла на пару секунд, глядя вдаль на серый асфальт, пока её не окрикнул мужской строгий голос. — Госпожа Пак, нам нельзя задерживаться. Она резко повернулась на мужчину и кивнула. В глазах что-то похожее на сожаление. Или на надежду. Она и сама не поняла.

***

Щелчок двери, глухой стук каблуков раздался по дорогому мрамору. Девушка сжала кулаки и опустила голову. Через прихожую к ней неслась разъярённая женщина лет сорока. Строгий костюм с острым характером. Идеально уложенное каре каштанового цвета. Она шагала быстро, заявляюще, но грациозно и профессионально, впрочем, как всегда. Приблизившись, что было силы ударила ладонью по лицу девушки. Та слегка отшатнулась и, зажмурив глаза, схватилась за щеку. Втянула голову в плечи. Женщина напротив вцепилась в тонкое запястье у лица и с силой оттянула. — Ты выглядишь жалко. Убери руку, встань прямо. Командовала та со строгим, холодным и безжалостным тоном. Девушка разжала глаза и посмотрела в пол, на каблуки напротив, чёрные с острым носом. Женщина ударила по плечам ладонью и грубо толкнула. — Плечи. Что с плечами? Не драматизируй, ты похожа на забившуюся крысу в угол. Ты обязана держать лицо даже в таких ситуациях. Безнадёжность. Девушка выпрямилась через силу и боль, скорее не физическую, но она ощущалась почти именно так. Спина болит от напряжения, которое стало таким привычным, что забываешь, как это, быть расслабленной. — Ты видела время? Женщина с каре выпрямила плечи сильнее и скрестила руки на груди. Девушка напротив молчала, не могла ничего выдавить из себя, слова застряли комом в горле. — Пак Розэ. Отвечай, когда с тобой разговаривают! Женщина повысила голос, девушка невольно дрогнула. — Да, мама. Коротко, почти дрожащим голосом ответила та. — Ты опоздала на десять минут. Девушка сглотнула. Горло сухое, будто там песок. Женщина наклонила голову набок и посмотрела так, будто на грязное животное. — Не молчать. Я жду объяснений. Розэ сжала кулаки сильнее, ногти впились в ладони, но боли она почти не чувствовала. — Простите меня. Такого больше никогда не повторится, я обещаю. Женщина оскалилась. — Ещё раз. Ещё мать его раз такое повторится, и я сделаю твою жизнь невыносимой. Услышала? Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Розэ едва заметно кивнула. Женщина подошла ещё ближе, посмотрела свысока и схватила за подбородок, царапая своим маникюром кожу, заставила посмотреть на себя. — Ты ведь знаешь, что я это делаю для тебя. Я не желаю тебе зла, Розэ. Я хочу, чтобы ты соответствовала семье Пак, чтобы ты была предметом подражания для остальных. Ты лицо нашей семьи, ты должна быть безупречной. Запомни это раз и навсегда. Не распускай нюни — я ещё по-божески с тобой. Её руки легли на хрупкие плечи, почти нежно, почти по-матерински. По крайней мере, в это хотелось верить. Она хотела бы в это верить. — А теперь поднимайся к себе, дорогая. Готовься к завтрашнему дню. И возьми себя в руки в конце концов. Она натянуто улыбнулась, развернулась и ушла прочь. Розэ так и осталась стоять в прихожей. Посмотрела на свои каблуки, на свои тонкие пальцы с аккуратным маникюром. В глазах предательски защипало, но плакать нельзя. Нельзя быть слабой, нельзя. Мама говорит — нельзя. Она не должна быть слабой. Она — лицо семьи.

***

В комнате только чёрный бархат ночи и тяжёлая тишина, которую не нарушает даже дыхание. Роскошная кровать с высоким изголовьем кажется бездонной, и Розэ на ней, как одна-единственная тонкая линия. Она лежит на спине, вытянувшись струной, неподвижно, словно фарфоровая кукла, забытая на атласной простыне. Но поза неудобна, где-то внутри затаилась мельчайшая фальшь. Она едва заметно, с текучей грацией сползает на пару сантиметров вниз, чтобы лечь абсолютно ровно. Идеально. Медленно, словно во сне, поднимает руки. Холодные, почти ледяные пальцы ложатся на горло. Тонкие, как осиновые листья, они чувствуют жар, идущий изнутри, горячее, живое, пульсирующее горло. Это первый контраст, зима пальцев и лето вен. Она закрывает глаза. И давит. Сначала это просто давление, потом теснота. Затем осознанная, жестокая сила. В ушах начинает шуршать, как будто кто-то мнёт целлофан на ветру. Воздух уходит не рывком, он истаивает. Её ноги, до этого лежавшие ровно, вздрагивают. Сначала одна, потом вторая, неловкое, судорожное движение, словно она пытается оттолкнуть невидимую тяжесть. Носки впиваются в шёлк простыни, собирая его в мелкие складки. Короткие, рваные движения, дёрг, дёрг — по одеялу, которое остаётся невозмутимо-гладким, не в силах отразить эту агонию. В висках начинает бить набат. Тяжёлый, разлапистый пульс, который отдаёт даже в кончики пальцев, сжимающих горло. Туда-сюда, туда-сюда, каждая волна отзывается вспышкой под закрытыми веками. Кажется, голова сейчас лопнет по швам, как перезревший плод. Звук собственной крови в ушах превращается в рев водопада. Лёгкие сжимаются в кулак. Ей не хватает воздуха. Рот приоткрывается в беззвучном крике, но язык прилипает к нёбу. И в последний миг, когда темнота перед глазами начинает искрить белыми мухами, пальцы разжимаются. Она отпускает. Воздух врывается в горло грубо, как толпа в узкую дверь. Хриплый, всхлипывающий глоток, она глотает его ртом, жадно, некрасиво, как утопающий, который наконец коснулся дна. Живот ходит ходуном, плечи вздрагивают, но сама она по-прежнему лежит ровно, даже не пытаясь сесть или перевернуться. В этот раз снова не получилось. Тишина возвращается, тяжёлая и насмешливая. По щеке медленно, нехотя течёт слеза. Одна. Горькая. Одинокая. Она прожигает кожу, оставляет мокрый след до самого уха, но лицо девушки не дрожит. Ни один мускул не выдаёт боли или отчаяния. Только эта влажная дорожка в полумраке. А на шее, там, где только что лежали холодные пальцы, остались глубокие розовые следы. Они пульсируют. Тихо, в такт сердцу. Осязаемое напоминание о том, что тело всё ещё живёт, даже когда разум пытается уйти. Пальцы убирать не хочется, они лежат на ключицах, и чувствуется, как под ними дрожит каждая жилка.